XII

Еще раз осмотрев вывешенные на магнитной доске фотографии и в который раз перечитав имена жертв, Джейден решил справиться у Митчеллса, сопровождавшего по его распоряжению агента в хранилище, не проверил ли он после визита последнего улики по спискам. – Эй, Эндрю, – окликнул Митчеллса Холл, появившись в дверях центрального зала. Митчеллс тут же оторвался от бумаг. Чеммерсон на месте отсутствовал, Кармайкл тоже, но судя по возне в дальнем углу за лестницей, перемежавшейся веселой болтовней, эти двое решили использовать свой получасовой перерыв для совместного обеда. «Как бы из этих пока вполне безобидных порывов не вылилось чего скандального», – подумал Джейден. Он наблюдал за ними без малого сутки и уже успел заметить, насколько неравнодушны те взгляды, которыми они между собой обменивались. Еще до недавно подобное сходило, как с гуся вода, в особенности если дело касалось органов местного управления, но новая политика, перенятая у ФБР, вносила свои коррективы. Дружба по-прежнему считалась основой для сплоченного коллектива, ее и сейчас, вторя хипперским законам, продолжали усиленно пропагандировать, порой даже против всякой меры, а вот наклевывающиеся и прогрессирующие личные отношения, не остающиеся за порогом, напротив стали все чаще подпадать под категорию недозволенных, и исходя из этого – наказуемых вольностей. Впрочем, Джейден смотрел на это сквозь пальцы. У каждого, в конце концов, имелась своя голова на плечах. – Агент Денсмор... ты оставил его в хранилище одного? – спросил Джейден, едва Митчеллс подошел к нему. Эндрю потер шею, уже одним этим движением сдавая себя с потрохами. – Да. – Значит, ты не знаешь, чем он там занимался все это время, – взгляд глаза в глаза продлился не более секунды. – Ты проверил описи? – Только взглянул на коробки, сэр. На вид, все как и было. – На вид... – во внутреннем кармане пиджака Джейдена завибрировал телефон, однако он это пока игнорировал. – Где Олбани? – Уехал пять минут назад. В аэропорт. Рейс вдовы мистера Джейкоби должен прибыть через час. Джейден бросил взгляд на наручные часы. Без четверти пять. Около семи ее уже стоит ждать здесь. Лорэтта не теряла времени. К чему бы это? – Пойду проверю улики, а ты, сделай милость, угомони этих голубков, – Джеден кивнул в сторону кухонного уголка. – Рейд навряд ли сегодня объявится, но ведь может. Митчеллс поспешил исполнить приказ; в целом он не терпел приказного тона, но в этот раз подчинялся с радостью. Джейден полагал, что для этого чрезмерно горделивого человека, нет большего удовольствия в жизни, чем поставить себя выше другого. В хранилище на поверку все выглядело в самом деле нормально. Денсмор сработал аккуратно, так, по крайней мере, в начале решил Джейден. Минутой позже он буквально кипел от ярости. Во-первых, мусорное ведро оказалось пустым, из чего следовало, что агент при осмотре улик не использовал перчатки. Во-вторых, вскрыв обе коробки с личными вещами Беннета и Джейкоби, Джейден обнаружил все до единой пломбы сорванными, даже на пакетах с мусором! Потребовав от Митчеллса описи, Джейден принялся пункт за пунктом проверять, все ли на месте. Работа это была муторная, кропотливая; вещей – много, и в большинстве не тех, которые человеку в здравом уме хотелось бы касаться. В помещении становилось душно, руки в перчатках прели, жужжание ламп над смотровым столом все больше давило на мозг. Завибрировавший снова телефон вызвал таки взрыв негодования. Грязно и с чувством выругавшись, Джейден рваным движением вытащил телефон и, не глядя, ответил на звонок. – Холл слушает! – О, Боже. Звучало бы возбуждающе, если бы сердце не убегало в пятки... Кто тебя так? – Моника... – почти прошептал Джейден, запрокидывая голову. Ему потребовалась секунда-другая, чтобы привести себя в чувство и продолжить. – Прости. Я не посмотрел...Тут какая-то чертовщина творится и я... В общем, не важно. Ты в порядке? Что-то случилось? Люк? – Ничего такого, о чем можно было бы беспокоиться, ну только если в очень особенном смысле... Я хотела спросить, когда ты будешь... сможешь быть у меня... Люк напросился к школьному товарищу с ночевкой, тому на день рождения подарили новехонькую приставку, и они собираются играть до изнеможения во всяком случае до тех пор, пока у мистера Корнуэлла не лопнет терпение. И поверь завтра он запросит такую же, не отстанет... – Джейден усмехнулся ее мелодичному голосу, – и я подумала, почему бы нам не устроить по такому случаю романтический ужин? Я приготовлю рулетики... со дня труда осталось вино и тебе не потребуется уезжать... Джейден бессознательно принялся растирать себе грудь в районе солнечного сплетения; не хотел, но старался погасить, в крайнем случае задержать распространение того теплого чувства, что там зарождалось, словно чувствовать это было не к лицу, словно эта реакция организма, вроде недвусмысленно топорщащихся в причинном месте штанов, могла его каким-то образом скомпрометировать. Не помогло. Разумеется, не помогло; по всем его членам, подобно мелкому, бодрящему электрическому разряду, пробежали мурашки. Моника присутствовала в его жизни уже без малого десять месяцев, глупостью было даже предположить, что все это время они придерживались порядков целомудрия, разве что жили порознь, и однако же каждый раз, оставаясь с ней наедине, в предвкушении взаимных ласк, он трепетал как мальчишка. – Я приеду. Правда, не раньше девяти. Малкольм в отъезде, на мне все организационные процессы. К тому же скоро должна прибыть вдова одной из жертв, которую мне некому перепоручить. – Понимаю, – мягко ответила Моника. – Значит, в девять. – Да. – Хорошо, – она выдержала короткую паузу, чтобы добавить еще кое-что, буквально скороговоркой и тут же бросить трубку. – Я люблю тебя. – И я тебя, – сказал Джейден коротким гудкам. Бьющееся в груди неугомонной птицей сердце мешало в первые несколько минут вновь сконцентрироваться на работе, но Джейден тем не менее довел дело до конца. Из личных вещей что Беннета, что Джейкоби, ничего не пропало; по малодушию он даже проверил бумажники обоих, все, вплоть до последнего цента, оказалось нетронутым. Складывая все пакеты обратно по ящикам, Джейден задержал в руках тот, что с мусором, из машины Роски. Оглядел его со всех сторон, прощупал, порылся, следуя на поводу у смутного подозрения в неприглядном и уже начинающем смердеть содержимом. Неожиданно, и словно бы не кстати, вспомнился короткий, почти шуточный обрывок разговора с Малкольмом накануне. Рейд, державший в руке удостоверение личности мистера Беннета, вдруг спросил тогда, чего, в конце концов, могло бы не хватать этому парню до такой степени, что он не придумал ничего лучше, кроме как совершить самоубийство? Джейден же, в прямом смысле ухватившись за самый первый попавшийся на глаза предлог, сказал, что дело, может быть, было в недостатке быстрых углеводов; и демонстрацией тому служила промасленная обертка от бургера. Яркая обертка. Которой сейчас в пакете не оказалось. Джейден нахмурился, глядя куда-то сквозь стену хранилища. На кой черт агенту ФБР воровать обертку? Сместив взгляд на пакет с аналогичным наполнением из трака Джейкоби, Джейден задумался, не имелось ли и там чего-то подобного, возможно и аналогичного? И не увидел ли агент Денсмор в таком совпадении связи, которую предпочел утаить? На первый взгляд походило на вздор... При более же внимательном рассмотрении заставляло крепко задуматься. В какой-то момент Холла прошиб холодный пот. – Денсмор сказал, что они из отдела по борьбе с внутренним терроризмом, – прошептал он. Если он в действительности заранее знал, что и где искать: иначе, как объяснить пропажу именно этой треклятой обертки... то при попытке соединить эти два элемента пазла, возникала жуткая картинка. – О боже... что же это такое, – средства массовой информации уже не преминули распространить идею о возможном появлении в Нью-Йорке серийного убийцы совершенно нового типа, о каких, пожалуй, раньше заикались только «светлые» литературные умы, и то, что полиция по-прежнему, хоть и получив на руки свежий труп, избегает какой-либо конкретизации, только подливало масла в огонь. Стоит хоть одному желтопресснику прознать о возможной... бактериологической угрозе, а другого, уж извините, Джейден Холл не мог заключить, имея все эти факты, поднимется паника. Более какого-нибудь Коллекционера, выдуманного Фаулзом, Доктора Лектора, принадлежащего перу Томаса Харриса, или гребаной «Пилы», вдохновившей на подвиги столь многих безумцев, американское сообщество, не славящееся, к слову, своей чистоплотностью, боится только одного. Умозрительного Вируса. Летучего, ползучего, жидкого, не важно какого. И тут уж, среди прочих, стоит благодарить Стивена-мать-его-Кинга, с его «Противостоянием». Их предадут анафеме! Растерзают! Молчать о таком, сродни государственной измене. Говорить... сейчас, когда все так неопределенно, так зыбко... решение, достойное сумасбродности. Дрожащими руками, едва не роняя, Джейден распределил контейнеры по местам и в спешке покинул хранилище, забыв даже выключить свет. Не глядя по сторонам, да и ничего в сущности не замечая, Джейден торопился в офис, на ходу стараясь подобрать слова, с которыми обратится к Малкольму. Ему непременно нужно знать... о стольком многом ему теперь нужно знать! – Детектив, Холл! – Патрик Харрисон, накануне сопровождавший Аллроя Доннахью в поездке к Тамаре Беннет и, как и предполагал Малкольм, непременно собиравшийся стать частью его команды в обозримом будущем, сегодня вызвался в помощники снова. И десяти минут не прошло, как он вернулся из головного офиса в Бруклине, где имелось все необходимое техническое оснащение, имея на руках готовые распечатки телефонных, почтовых и банковских операций Беннета и Джейкоби и собирался передать их напрямую Рейду, в крайнем случае Доннахью, а не застав никого из них на месте, решил дождаться Джейдена. – Детектив Холл! – Патрику удалось нагнать его уже у самой двери. Даже пришлось схватить за рукав пиджака. Джейден в раздражении повернулся к Харрисону; на его лице было столько противоречивых эмоций, что Патрик в страхе отшатнулся. Офицеры Кармайкл и Чеммерсон в оцепенении наблюдали за сценой. Не сразу сообразив, кто перед ним, Джейден снизошел до ответа. – Чего вам? – Распечатки. Был запрос. Я выполнил. Джейден взял протянутую ему картонную папку с эмблемой офиса маршала на обложке; не открыл, не проверил. Честно признаться, он не понимал, сейчас не понимал, о чем речь. – Спасибо, – сказал он сухо. – Свободны, – развернулся и исчез за дверью. Митчеллс, наблюдавший за происходящим из кухонного уголка, не решился казать носу в главном зале, пока Холл не скроется; он не знал, в чем в точности состояла причина такого беспокойства детектива, но, заранее принимая это на свой счет, положил не показываться ему на глаза. Теперь, сделав несколько шагов вперед, он обменялся недоуменным взглядом с Харрисоном и проследовал к своему месту, на ходу по привычке облизывая ложку, которой только что мешал сахар в кофе. Кармайкл с отвращением поморщилась, когда Митчеллс положил эту ложку прямо на стол. Харрисон, в полной растерянности почесав затылок, поплелся к собственному столу, сел, включил компьютер и в исступлении уставился на экран. Кармайкл, по неопытности, не участвовала в новом расследовании, на нее было свалено заполнение отчетной базы по недавно закрытым делам; Олбани отбыл с поручением, Митчеллс и Чеммерсон работали над личными делами жертв, составляя на каждого своего рода портфолио; он же мог бы заняться тезисами для предстоящей пресс-конференции, но такое распоряжение могло поступить только от Малкольма Рейда, а Малкольм Рейд со вчерашнего дня не объявлялся. Теоретически он мог закончить сегодня пораньше. Хорошо, если так. Хорошо вдвойне, успей он лично забрать Келли – единственную дочь – после занятий. О, ей это понравится! И, может быть, хотя бы сегодня им с Мириам не придется выслушивать, насколько отвратительны для нее поездки на муниципальных школьных автобусах. Впрочем, он и сам не был бы в восторге. Эти прогнившие изнутри, но выкрашенные ярко-желтой краской снаружи, посыпающие ржавой трухой мостовую мастодонты на корню убивали саму идею о святой американской мечте. Джейден Холл расхаживал по офису, ожидая ответа от селектора. Он решил, что будет гораздо лучше, если не сказать – безопаснее, позвонить Малкольму по внутренней связи и исключительно на рабочий телефон. Личный тот мог и проигнорировать. На личный осмеливался звонить только Доннахью, да и то не без риска быть обруганным в самых последних словах. Наконец, трубку сняли. – Рейд, – лаконично и грубо рыкнул динамик. Джейден истуканом замер посреди комнаты, вцепился пальцами обеих рук в спинку одного из стульев. Сердце трепыхалось где-то в горле, на лбу, у самого уровня волос, выступил пот, взмокли и подмышки, голова гудела, что твой трансформатор, так что Холлу потребовалось призвать на помощь все свое самообладание, чтобы говорить без дрожи в голосе. – Малкольм, это Джейден. Нужно поговорить. О деле. Многое произошло. Раздался какой-то неясный скрип, затем будто бы зашумела вода; наконец, Малкольм тяжело выдохнул в трубку и снизошел до ответа. – Начинай, – он сделал глоток чего-то. Джейден ясно слышал, как он причмокнул губами. Звонок Джейдена застал Рейда в тот самый момент, когда он собирался поставить в духовку небольшую чугунную формочку с картофельной запеканкой. В планах оставался еще овощной салат; все необходимые ингредиенты, высвобожденные из пластиковых упаковок и тщательно вымытые, были разложены на специальной ребристой подставке над раковиной, чтобы стекла вся оставшаяся вода. Он и Тайлер совсем недавно вернулись из госпиталя, где провели в обществе Лорен несколько часов; на неудачу их визит совпал с визитом ее матери, из чего вышел пренеприятнейший эпизод – дернул же его черт за язык (разумеется, единственно из цели поддержать в Лорен боевой дух) заикнуться о треклятой поездке в Англию, которую они всенепременно организуют, едва она поправится – в связи с чем Малкольм пребывал мягко говоря не в духе. Реакция Тайлера на его слова... то, как он на него набросился, выкрикивая отвратительные вещи; то, как он вытолкал его буквально взашей из палаты матери – все это обескураживало, шокировало Малкольма. Все это напугало Лорен, а Реббека и вовсе едва не лишилась чувств; разыграла целую трагикомедию на фоне резко упавшего кровяного давления. Врачи так и суетились вокруг нее с сердечными каплями, пока она в слезах взывала к совести Тайлера, умоляла его успокоиться, вернуться, объясниться с родителями... Никому из них прежде не доводилось видеть Тайлера таким. Спокойный, покладистый, послушный ребенок, он никогда не позволял себе даже голоса повысить, напротив, вздрагивал всем телом и съеживался, когда голос повышали на него, не то, что проявить норов, разбросать вещи или хлопнуть дверью в приступе истерики... Но сегодня, сегодня с ним что-то произошло, нечто, вроде короткого замыкания в мозгах, спалившего добрую часть предохранителей. И Малкольм допускал во всех смыслах тревожную мысль, что это – только начало. Психика парня, очевидно, дала трещину; ему всего шестнадцать – не тот возраст, когда в пору оказаться под таким давлением обстоятельств. Стоило позвонить Виллему. Возможно, Тайлеру не помешает одна-другая встреча с психологом... Анонимно, разумеется. Никто не хотел, чтобы поползли слухи. Малкольм, к слову, также позаботился о том, чтобы инцидент в госпитале не получил огласки. Поговорил с врачами, припугнул кого требовалось, пообещал некоторую финансовую и юридическую поддержку, заручился соответствующими обещаниями. Должно было обойтись в этот раз; а об исключении последующих он позаботится отдельно. Пригубив уже несколько остывший кофе, Мальком расположился за обеденным столом. Пока Джейден излагал ему ситуацию, он то и дело отнимал телефон от уха, прислушиваясь к тому, что происходило в доме, а точнее – на втором этаже, львиная доля которого считалась суверенной территорией Тайлера. Тишина сохранялась недолго; Тайлер включил музыку, что-то агрессивное, атональное, бьющее по нервам, что молот по наковальне. Малкольму так и хотелось крикнуть, чтобы он сделал потише, призвать к порядку, напомнить об уважении к его личным границам, но где тут была гарантия что его услышат, а услышав, повинуются? Лорен отвела целых две комнаты – помимо их спальни – под его нужды. Мальчик с ранних лет интересовался сборными моделями, как пластиковыми, так и металлическими, обожал головоломки и пазлы, в десятилетнем возрасте уже был способен самостоятельно чинить свои игрушки, а со времен средней школы уже состоял в клубе юных изобретателей; он мог часами сидеть в своей домашней мастерской, спаивая схемы, проектируя на бумаге, а затем выпиливая из фанеры при помощи лобзика разноплановые детали, чтобы в последствии отполировать их, покрасить и собрать из всего этого добра, к примеру, отнюдь не игрушечного робота, который мог, повинуясь командам с пульта, довольно шустро передвигаться во всех направлениях за счет основы, взятой от радиоуправляемой машинки, или какой нибудь летательный аппарат, обладавший достаточной грузоподъемностью, чтобы перенести с места на место несколько связанных между собой бечевкой книг. Вторая комната, смежная с мастерской, была как раз предназначена для показательного хранения всех его наработок; три стены из четырех были увешаны полками, где среди всей этой механической дребедени он любовно расставил часть своей личной библиотеки и покупные модели машин, к которым так же питал особенную страсть. Четвертая стена была увешана грамотами за участие в бесконечном числе соревнований и выставок, где он с завидной регулярностью занимал первые и вторые места. В этой комнате побывали даже репортеры. В прошлом году о Тайлере напечатали статью в Ньюйоркере, когда он стал победителем на Нью-Йоркской научной выставке юниоров. Его проект – макет космической ракеты, выполненный разом с пусковой станцией из фанеры и пластика, имевший подсветку и прочие визуальные эффекты – вроде гула двигателей и дыма из сопел, кажется, даже был отмечен в НАСА. Лорен им гордилась, Лорен верила в его большое будущее, да он и сам не раз, в шутку говорил, что непременно будет сотрудничать со SPACE-X. Малкольм особого восторга не проявлял, в конце концов, чрезмерное восхваление редко приводило к объективным результатам, но в душе тоже гордился сыном. Тайлер действительно мог, как говорится, далеко пойти... только бы не пал жертвой тщеславия, которое ему, увы, было не чуждо. – Едва оказавшись в офисе сегодня утром он сболтнул, что весь их визит это жест доброй воли... – подытожил Джейден, – и теперь я кажется, понимаю, в чем смысл. Малкольм в раздражении промассировал глаза, а затем, закрыв их свободной ладонью, провел в таком положении, опираясь локтем о столешницу, несколько минут. Все это время Джейден смиренно ждал ответа. Новая жертва. Впрягшее в их повозку двух серых лошадок ФБР. Лошадок, что немало важно, занимающихся делами внутреннего терроризма... И тут, Малкольм был уверен, речь навряд ли шла о чем-то сопряженном с оборотом оружия или, к примеру, наркотиков – такими вещами в Бюро занимались совсем другие, независимые подструктуры. Все это отнюдь не способствовало хорошему настроению. Все это шло в абсолютный разрез с его собственным сценарием. Они не только потеряют дело по причине юрисдикции, они окажутся в эпицентре скандала. Причем как в случае отказа от следствия, так и в случае сопротивления содействию. – Однако я должен добавить, – сказал Джейден снова, – что эти агенты... во всяком случае тот, что присутствовал на брифинге, Денсмор, подозрителен сам по себе. Есть основания полагать, что он как-то связан со вдовой одной из жертв, мистера Беннета, которая, опять-таки, подозрительна не менее. Аллрой допрашивал ее снова сегодня; выяснилось, что у нее это второй брак, и первый супруг числится пропавшим без вести с осени две тысячи четвертого. По итогу беседы, подозрения с нее были сняты... но Аллрой установил слежку за номером в мотеле, где она остановилась, уехав из Грейт-Нэк. Он поговорил с управляющим мотеля и оказалось, что к ней приезжали двое... на машине, по описаниям схожей с той, на которой агент Денсмор прибыл в участок. Импала шестьдесят седьмого, Олбани был в восторге. Он, то есть, агент Денсмор, как-то уж очень настойчиво пытался донести до нас, что она никак не может быть виновна в гибели мужа, – говоря, Джейден шелестел бумагами. Только сейчас он решил просмотреть папку с распечатками, переданную ему Харрисоном. Первыми на глаза попались распечатки телефонных операций мистера Беннета. Последняя смс, отправленная с его номера, предназначалась Тамаре. Вчитываясь в эти две короткие строчки, Джейден на мгновение потерял нить своей мысли. «Чистота обратила на меня свой взор. Она пришла, чтобы сказать мне, каков я есть». И что это за чертовщина? В памяти тут же всплыл вопрос, заданный агентом Денсмором, насчет початого бутылька с гелем для душа. Аллрой спросил его, имеет ли это смысл, что бутелек не был новым, Денсмор парировал, что, возможно, и нет, и выглядел при этом встревоженным. Джейден вернулся к фотографиям с места происшествия в Хэмпстеде. Чистота обратила на меня свой взор. Тело мистера Беннета, полностью обнаженное, в душевой кабине, в руках металлическая губка вместо паралоновой... остатки пены на разодранной коже, мыльные потеки на плексигласе. Чистота обратила на меня свой взор... Чистота... так ли себя называет тот, кто заставил его сделать с собой такое? Субъекты, вообразившие о себе сверх меры, довольно часто прячутся за такими умозрительными образами – взять, к примеру, небезызвестного Зодиака или Бостонского жнеца – Джорджа Фойета – отождествляют себя с какими-нибудь высшими силами, а приписывая себе имена мифических и божественных существ, оправдывают этим свои намерения. «Чистота» могла быть очередной маской, стирающей, что важно, понятие пола субъекта, что снова возвращало к околобожественной идее... Джейден выложил перед собой фотографии всех известных жертв. Мистера Доу, мистера Джейкоби и мистера Беннета. Огонь. Душевая кабина. Антисептический гель. Чистота... Внутренний, вероятно, бактериологический терроризм... Обертка от бургера... Настороженный с хрипотцой голос Рейда, заставил его вздрогнуть всем телом. – Ты видел его удостоверение? – Чье? – недоуменно переспросил Джейден. – Денсмора! – взорвался Малкольм. – Ты видел удостоверение Денсмора? – Боже... он показал его, когда вошел в офис. Я просмотрел, но особенно не вглядывался. На вид обычное удостоверение, – в эту минуту он мог во всех красках ощутить себя в шкуре Харрисона. – Дьявол... Сегодня он уже вряд ли нарисуется в участке. Куда он поехал после? Что-нибудь просил? – Ключи от дома, где было найдено тело Беннета. А так же просматривал вещдоки, все то, что было изъято из машин обоих жертв. Я сверил описи, ничего не пропало. Ничего, кроме обертки от бургера. – А напарник? Моррисон? – Был в Куинсе. Разнюхивал о Джонни Доу. Они тоже полагают его нулевой жертвой. – Дьявол! – повторился Малкольм. – Их нужно проверить, Джейден. Немедленно, черти тебя дери! Иначе все может вылиться в такую историю... – Денсмор оставил мне визитку. Сказал, что это номер его директора... – Так звони! Ты, мать твою, до сих пор не позвонил?! – Я... сомневался... я... – Меня не колышат твои оправдания, Холл. Позвони, наведи справки, достань мне их гребаные удостоверения, я подключу свои связи в Бюро, которые еще остались. Свяжусь с отцом. – Сделаю. Все сделаю. Виллен Рейд являлся высокопоставленным человеком. Прокурор округа Нью-Йорк, в его силах было устроить показательную казнь. И прикрыть их задницы, если вдруг дерьмо в самом деле попадет в вентилятор. – Чтобы утром дал мне отчет. И Аллрою скажи, я с него не слезу, пока он мне все не выложит. Самоуправцы! Малкольм в остервенении бросил трубку. Рывком поднявшись с места, он подошел к раковине, схватил обоими руками пучок листьев салата, отряхнул с него остатки воды прямо на пол и принялся нарезать на крупные куски; когда дело дошло до болгарского перца, Малкольм не выдержал. Оставив нож, он вышел из кухни, пересек гостиную. В два шага достиг подножия лестницы, занимавшей чуть ли не половину прихожей, и, схватившись за перила, поднялся на одну ступеньку. Задрал голову вверх. – Тайлер! – прокричал Малкольм. Музыка продолжала грохотать; поднимаясь выше, Малкольм буквально чувствовал, как от мощных басов вибрирует полированное дерево; к слову, гнев вибрировал в нем в той же тональности. Входил в резонанс с его и без того разбалансированными нервами. – Тайлер! – перешагивая разом через две ступеньки, Малкольм поднялся на второй этаж. Повернул налево, несколько шагов и он остановился у дверей спальни. В этой точке грохот был уже почти невыносим. Положив, что стучаться будет бессмысленно, Малкольм с силой нажал на дверную ручку и толкнул дверь, врываясь в небольшую комнату, где в этот момент царил хаос. – Оглох? – гаркнул он на сына. – Выруби это немедленно! Тайлер, застигнутый врасплох, подорвался с пола, но не сделал ни шагу в сторону стереосистемы. В руке у него находился новенький, хромированный балисонг с оттопыренным лезвием; глядя на отца, он стиснул рукоять ножа покрепче; так, что руку вот-вот могло свести судорогой. Сделал попытку сократить расстояние, но наступив на страницы раскрытого фотоальбома, подался назад. В голове загудело... Господи, он мог это сделать. Сделать прямо сейчас! Выругавшись, Малкольм сам подошел к стереосистеме и нажал на кнопку паузы. Воцарилась блаженная тишина. – Что ты тут устроил? – Малкольм осмотрелся; отвращение на его лице проступало только четче, по мере того как он подмечал одну гнусность за другой. Не заправленная с самого утра постель, разбросанная как попало одежда, расползающаяся под собственным весом груда всякой дребедени на письменном столе. Стопка журналов в изголовье кровати. Коробки с запчастями и материалами, составленные друг на друга в углу. Позволил бы он довести свою комнату до такого состояния, живя с Вилленом и Мартой под одной крышей... голова бы катилась с плеч до самого Ванкувера. – Откуда у тебя нож? Тайлер ухватил нож ближе к острому как бритва лезвию, сделав короткий выпад рукой, и одним движением сложил нож пополам. Он продолжал смотреть на Малкольма в упор, чуть склонив голову на бок. Щеки его алели, над верхней губой, переливаясь на едва-едва пробившихся усиках, скопился пот. Его глаза, широко раскрытые, лихорадочно блестели. Малкольм почувствовал, как у него вспотели ладони. Он сухо сглотнул. – Я спросил, откуда у тебя нож. – Я слышал, – ответил Тайлер, убирая оружие в задний карман джинс. – А теперь выйди отсюда. Телефон Тайлера, брошенный на скомканное покрывало экраном вверх, отчаянно пискнул. Тайлер покосился на гаджет. Едва ли он мог прочитать сообщение, но знал, от кого оно. Последние пятнадцать минут он вел напряженную переписку с лучшим другом Майклом, и внезапный перерыв заставил последнего нервничать. – Ты ошалел говорить со мной в таком тоне, Тайлер Рейд? Губы Тайлера сжались в тонкую, бледную полоску. Атмосфера в комнате начала стремительно меняться; воздух был напоен электричеством – того и гляди ударит молния. Напряжение становилось почти осязаемым. Он отступил от черты, но все еще опасно балансировал у самого края. Телефон снова подал сигнал; Тайлер насилу разорвал зрительный контакт с отцом, и упоительное желание поддаться соблазну первородного греха мигом растеряло всю свою силу. Давление на затылок – словно чья-то невидимая рука подталкивавшая его к действию – пропало. Но Тайлер знал, что оно вернется. Оно не позволит ему оставить все, как есть. Уже нет. – Выйди, Малкольм, – сказал он снова с нажимом на имя. – Пожалуйста, – о, нет, он не просил. В этом тоне читалось предупреждение. Смерив Тайлера еще одним долгим, испытывающим взглядом, и заключив, что в данный момент, когда тот настолько взвинчен, любые аргументы или, упаси боже, нравоучения, не приведут ни к чему хорошему, Малкольм дал заднюю. Едва отец вышел, Тайлер рухнул на кровать. Какое-то время он сидел, уронив руки на колени и безвольно свесив голову. Глаза его были закрыты. Ресницы дрожали, к горлу подкатывал ком. Сердце тяжело билось в груди. Спина взмокла от пота. Начинался озноб. Не прошло и минуты, как фантомные дрели принялись ввинчивать в его виски ржавые шурупы. Вспомнив про Майкла, Тайлер взял негнущимися пальцами, по-нову завибрировавший телефон. «Тайлер, ты куда делся?» «Тай..» «Надеюсь ты не...» «Тайлер! Не смей!» «Ответь мне, друг, пожалуйста...» «Он этого не стоит», – гласило последнее сообщение. Тайлер, почти не разбирая букв на клавиатуре из-за застилавших глаза слез, напечатал ответ. «На какую-то секунду я уже решил, что будь, что будет. Он вошел в мою комнату. У меня в руке был нож. Он орал на меня, и я... я почти сделал это». «Что помешало?» – досужий взгляд мог бы распознать в этом вопросе провокацию, но писал Майкл. И в этом была вся разница. Да, он понимал Тайлера, как никто другой, и дважды да, он был солидарен с утверждением, что Малкольм – мудак, каких еще поискать, но он ни за что не стал бы его подначивать, напротив, он изо всех сил старался разуверить Тайлера, отвратить его от самого лейтмотива мести. И спрашивал он единственно затем, чтобы удостовериться, что и в самом Тайлере еще осталась хоть крупица сожаления по отношению к собственной душе. «Я наступил на альбом с фотографиями». Причина конечно смехотворная, обращавшая всю ситуацию в целом в какой-то дьявольский водевиль, но как есть. Майкл, разумеется, усмотрел в этом какой-то знак свыше. «Подумай о своей маме, Тай. Она-то его, блин, любит. Подумай, каково бы ей стало, узнай она, что у тебя на сердце». «Ну и завернул». «Я серьезно». Да, куда уж серьезнее. В этом-то и была вся соль. В любви. В слепой, безрассудной, дефективной любви Лорен к Малкольму. Подумать только, а ведь было время, когда он и сам любил его, видел в нем своего героя, мечтал быть на него похожим. Отец-полицейский. Как сильно ему завидовали одноклассники! С какой гордостью он рассказывал о нем на ежегодном классном часе, посвященном профессиям! Но так устроен этот мир, что иногда даже самые светлые мечты превращаются в худшие ночные кошмары. Тайлер нагнулся, чтобы поднять старый фотоальбом; водрузил его себе на колени, выровнял чуть примятую страницу. Листая, то и дело вглядывался в счастливые лица, касался уже выцветшей бумаги фалангами пальцев, обводил, как по трафарету, знакомые черты. Насколько же теперь были далеки его чувства от того мальчишеского восторга, с которым он, только подвернется удачный момент, приникал к объективу, окрыленный идеей о создании семейной хроники. Мама сидит в пол оборота за столом у окна в каком-то придорожном кафе; ее взгляд печален и направлен куда-то за пыльное стекло; руки сложены на школьный манер, губы изогнуты в подобии улыбки; на лице играют лучи закатного солнца. Перед ней нетронутая тарелка с порцией чего-то мясного и жирного. Мама где-то на обочине сельской дороге в Южной Каролине, как-то гротескно позирует на фоне сплошной стены леса, неуклюже выставив вперед правую ногу; лицо ее уставшее, красное, взмокшие от пота волосы прилипли ко лбу; за плечами огромный рюкзак с торчащей из него, как труба парохода, плащ-палаткой. Мама, пойманная им за готовкой походного ужина где-то в лесах Миннесоты, с ножом для разделки рыбы в правой руке и куском бумажного полотенца в левой. По земле стелется дым от костра. На пеньке рядом тушка свежепойманного кижуча; на заднем плане, у самого берега реки – отец, сгорбившийся, насаживающий червя на крючок. Отныне и до конца своих дней Тайлер не сможет воспринимать эти снимки иначе, как свидетельство того, до каких низов может опуститься человек как обожествляющий любовь, так и человек, воспринимающий ее как нечто само собой разумеющееся. Малкольм никогда по-настоящему не любил Лорен, только делал вид, да расчетливо пользовался ее так и не слезшей как старая кожа наивностью, диктующей только одно правило: несмотря ни на что оставаться хорошей женой для своего мужа. Он мог устраивать целые шоу по причине ее именин, нанимая ресторан и оркестры, мог расхваливать ее на все лады перед разношерстной публикой, будучи приглашенным на какой-нибудь званый ужин и поднимать тост за ее красоту, но за кадром всегда оставалось его полное безразличие к ее проблемам (в том числе и со здоровьем), к ее мечтам, ее интересам, к ее нежной и хрупкой натуре. Именно поэтому на тех фотографиях она с тяжелым рюкзаком за плечами, именно поэтому перед ней та самая тарелка с бифштексом, к которому она впоследствии так и не притронулась, сославшись на отсутствие аппетита (на самом деле ей просто была противопоказана слишком жирная пища), именно по причине его равнодушия и черствости она теперь там, в палате онкологического отделения, а не здесь, не с ним, чтобы помочь ему определиться с поступлением... Первые трещины на детских убеждениях Тайлера об эталонности его семьи появились, когда он перешел в старшую школу, когда поездки к бабушке на лето перестали носить исключительно приключенческий характер, когда он начал вслушиваться в то, о чем она говорит, вечерами напролет прилипнув к телефонной трубке; когда осмелился задавать вопросы. Сегодня же, когда Малкольм, присев на стул рядом с койкой Лорен, среди прочего начал вновь обещать ей поездку в Англию, едва ей только станет лучше... Тайлер вскипел, что твой бойлер. Будь он карикатурой из диснеевского мультика, у него бы, как пить дать, повалил бы пар из ушей. Сегодня он отбросил любые попытки понять Малкольма, сегодня Малкольм превратился для него в мерзопакостного жука, которого нужно непременно уничтожить. Поступаясь перед вновь забурлившей в нем злобой, Тайлер достал свой балисонг. Нож он купил по наводке у уличного торговца, в определенные дни прохаживающегося взад и вперед в подворотнях полу расселенного квартала недалеко от школы; заплатил за него целую двадцатку – все, что удалось скопить за месяц. Взмахнув рукой, высвободил лезвие. Секунда и вот он, на миг потеряв контроль, уже наносит точечные, сильные удары по поролоновой подушке. Лезвие с легкостью вспарывает ткань и до одури свободно погружается в мягкую, податливую набивку. Поролон начинает лезть наружу комками, цепляясь за зазубрины; взлетает и падает невесомыми комочками на флисовое покрывало. Тайлер бьет и бьет, издавая нечеловеческие гортанные звуки, и его щеки, пунцово-красные от напряжения, залиты слезами. Пообещал поездку, черт побери! Сволочь! Безжалостная, дешевая дрянь! Садист! Поездку, о которой Лорен, изучившая вдоль и поперек всю книгопечатную английскую классику беззаветно мечтала, поездку, которую она осторожно предлагала в качестве суррогата их так и не состоявшегося медового месяца каждый год, едва у Малкольма начинался отпуск, и... поездку, о которой давно уже приказала себе забыть, устав раз за разом натыкаться на осуждение со стороны супруга. Потому как: если тебе, Лорен, так хочется посмотреть на разруху, отчего бы тебе лишний раз не наведаться в Куинс? Да и вообще, ты хоть знаешь, во сколько это может нам обойтись, милая? Не забывай, наш новый дом уже почти достроен, ко дню благодарения нужно будет позаботиться о переезде, нанять грузчиков, а там и праздники не за горами, хлопоты, хлопоты, хлопоты! Подарки для кучи родственников – здесь он намеренно пропускал местоимение «твоих», что было в сущности мартышкиным трудом, так как все и без того читалось в его взгляде. Раз или два он все-таки потратился на заграницу, они побывали в Великом озерном крае, съездили в Мексику и даже на Кубу, но все это было, яснее ясного, обставлено в «разумных пределах». Без шика, скромно, почти скупо. Если вдруг запамятовали почему – смотрите абзац выше. Дешевые отели в три звезды, недорогие, желательно пешие экскурсии, забегаловки и придорожные кафе – да ведь здесь... именно здесь только и можно отведать настоящей национальной, считай домашней кухни! – вместо ресторанов, копеечные сувениры, велосипеды, если невозможно идти пешком, вместо такси и так далее, и тому подобное... «Можно было бы подумать», – Тайлер во всяком случае свято верил в это вплоть до тринадцати лет, – «что, все это скупердяйство было продиктовано разумной экономией, и о боги, сверх того – заботой о здоровье своей семьи, об их обеспеченном будущем в новом доме». Он в сердцах благодарил отца за то, что в каждом новом путешествии он неизменно ставит на первое место приключения, а не комфорт. Ведь бредя на своих двоих, или крутя педали и одновременно вертя головой по сторонам точно флюгером, он видел гораздо больше, получал гораздо большую свободу, имея возможность в любой момент остановиться и сделать один-другой красивый кадр. Сидя в машине, он был бы определенно-точно этого лишен. Да и в придорожных кафе ему действительно было вкуснее, он мог есть руками, забыв про вилку и нож, мог болтать с полным ртом и сколько угодно пускать пузыри в стакане с соком через пластиковую соломинку. Ему никто не делал замечаний, на него не оглядывались, напротив, его поощряли. И уж конечно его ни капли не беспокоили шатающиеся столы, антисанитария или чьи-то жирные отпечатки на ободках тарелок. Все это было частью путешествия, одним из крохотных стежков в тончайшей канве воспоминаний... «Ну почему, почему, он не поступил как другие? Почему он не то, что разлюбив, возненавидев ее, не отпустил? Почему не исчез, если не был готов к разговору? Почему оставался все эти годы рядом, притворялся, играл как кот с мышью? Почему мучил... Зачем издевался? Зачем?!» Уйди он в свое время, мама бы конечно была несчастна, но через год, или два, или даже через пять, она бы смогла это преодолеть, смогла бы победить свою зависимость, Тайлер бы приложил все усилия, чтобы ей в этом помочь. Бабушка бы подыскала ей хорошего психотерапевта... Все бы у них было нормально! А затем... затем она могла бы встретить кого-то еще, другого, хорошего... Кого-то, кто, может быть, и не любил бы Тайлера, но полюбил бы ее и их совместных детей. Ведь мама так хотела еще детей! Тайлер бы с этим справился, уже не ребенок, через пару-тройку лет у него бы уже началась собственная взрослая, независимая жизнь... Меланхолия, депрессия, разбитое сердце... это не рак, это лечится, был бы только верный подход. Но теперь, теперь все это было уже неважно. Ничто теперь не имело значения кроме страха. Тайлер поднял нож на уровень глаз; его рука мелко подрагивала. Указательный палец нежно оглаживал лезвие. В груди клокотала обида, голова пульсировала болью, из носа у него текло. Тайлер боялся того дня, когда мама умрет. Не потому, что он тут же и навсегда лишится львиной доли своей души, которую потом похоронят вместе с изможденным телом. Он боялся также лишиться и части рассудка. Боялся, что не справится со своей злобой, и она рванет с цепи, которая пока что худо-бедно ее сдерживает. Одному Дьяволу было известно, что будет после... «Он этого не стоит, Тай», – повторило голосом Майкла его опомнившееся подсознание. – «Он того не стоит... Не стоит... Он...» – Тайлер! Ужин! – донеслось с первого этажа. – Ублюдок, – прошипел Тайлер, вставая с постели. Спрятав испорченную подушку под кровать, он положил фотоальбом под матрас; нож оставил при себе. Нет, он не собирался использовать его по назначению сегодня, попросту теперь было небезопасно хранить его в комнате. Малкольм мог его найти и забрать, а Тайлеру такая перспектива не казалась радужной. Прихватив телефон, Тайлер вышел из комнаты. На ходу утирая лицо, он начал спускаться по лестнице. Ему претила необходимость садиться за один стол с отцом, но выхода пока во всяком случае он не видел. Малкольм заканчивал с сервировкой, когда Тайлер показался на пороге кухни. Они обменялись тяжелыми, многозначительными взглядами. Тайлер сделал над собой усилие, чтобы подойти к столу и сесть. Картофельная запеканка и овощной салат... стоило ли рассчитывать на что-то другое? – Тай... – осторожно начал Малкольм. От неистовства, с которым он ворвался в его комнату каких-то полчаса назад не осталось и следа; отец вел себя спокойно, говорил тихо и даже пытался улыбнуться. По спине у Тайлера побежали мурашки. – Нам нужно поговорить. Тайлер настороженно следил за каждым движением Малкольма. Вот он наливает себе свежий кофе из кофейника, поворачивается к столу, подходит, садится. Смотрит на него, внимательно, искренне, не торопит с ответом. Совсем как пять или шесть лет назад, когда он устраивал семейный совет по поводу очередной плохой отметки или разбитого в драке носа. – Нам не о чем разговаривать, – отрезал Тайлер. Он попытался есть, но картошка застревала в горле. Тайлер сделал два больших глотка из стакана с водой. – Я так не думаю, – все так же робко, словно идет по тонкому льду, продолжил Малкольм, – сегодня был очень тяжелый день. – Тайлер и сам не заметил как оскалился; Малкольм на секунду осекся. Его сердце сжалось от боли. Он сожалел, как же горько он сожалел о каждом брошенном в адрес сына слове! Его расшатанные нервы были только его гребаной проблемой, все его переживания, все его неурядицы на работе, недопонимания и склоки с коллегами, каждая кровоточащая рана, сколь бы сильно она не ныла, не должны были влиять на Тайлера. Не так. Не сейчас, когда они так близко подошли к черте. Лорен умирает. Она едва ли доживет до Рождества, и Тайлер понимает это. Он боится, он в отчаянии, его психика открыта всем ветрам, и нет ничего удивительного в том, что он подвержен вспышкам гнева. Он не виноват в том, что пока не способен контролировать свою агрессию... ему всего шестнадцать, его гормональная система находится в состоянии перестройки и хаоса; он живет инстинктами словно молодой волчонок, и его, Малкольма, первостепенная задача, как родителя, помочь ему пройти через все это разом, а не отвечать ударом на удар. – И впереди нашу семью ждут еще более тяжелые испытания. Никто не хотел, чтобы так случилось, Тай, никто этого не ожидал, но пути господни, как говорит бабушка, увы, неисповедимы. Мы должны быть готовы. Мы должны быть сильными, понимаешь? Ради самих себя, ради мамы, конечно же тоже. Мы ее единственная поддержка сейчас и если мы не будем держаться вместе... все. Все рассыплется окончательно, – Тайлер слушал, механически работая челюстями; он смотрел прямо перед собой, и глаза его по-нову были полны слез. Это была какая-то психологическая пытка. Слышать этот мягкий, бархатистый голос, умевший успокоить его в любой ситуации. Когда было больно. Когда было страшно. Когда земля казалось бы уходила из под ног, у него всегда оставался этот голос... как последняя ниточка ведущая к реальности, за которую еще стоит побороться... Но в эту минуту этот голос был голосом призрака. Словно отец уже давно не здесь, но его тело почему-то осталось, и кто-то чужой вздумал использовать его в своих грязных целях. Кто-то другой дергает за ниточки, заставляя его двигаться; кто-то другой улыбается его губами. Кто-то другой приводит в действие его голосовые связки. И это... это сводило Тайлера с ума. Он начал трясти головой в немом протесте, но Малкольм продолжал. – Я был груб с тобой сегодня, я сожалею... мое сердце тоже болит, Тай, и я, ровно так же как и ты, иногда не в состоянии с этим справиться. – Не надо... – сдавленно простонал Тайлер. Слезы брызнули на его щеки, и он тут же спрятал лицо в ладонях. – Пожалуйста, папа. Не надо. Прекрати! – Ты должен поделиться со мной, сынок, – Тайлер хотел закричать, но крик застрял в его горле рыбьей костью. Малкольм встал со своего места, подошел ближе, склонился, обнял его, прижал к себе, и Тайлер зарыдал, вне себя от ужаса, как маленький ребенок, позволяя себя укачивать, – ты должен рассказать, откуда у тебя нож... ты должен доверять мне, потому что мы – это все, что останется...