Раскусить до кости

      С утра Эйс обнаружил себя спящим в обнимку с “Сабо” на узком диване. Оказывается, он не выпускал друга из объятий ни на минуту, пролежав ночь напролет в единственной позе, в которой уснул. Эйс помнил, перед тем как провалиться в сон и позволить себе забыться, он долго и много просил у “Сабо” прощения за то, что сделал. Теперь попытка следовать предложению старика Мэнли виделась ему исключительно глупой, абсолютно бессмысленной и крайне бесполезной. А осознание того, что Эйс собственноручно причинил “Сабо” боль, ранил его, почти не задумавшись, стало подобно оплеухе. Горький вкус вины за выходку своего эго не выветрился даже к утру. Эйс не разговаривал с “Сабо” начиная с момента пробуждения и до середины дня, пока он не отвел его на Пустое озеро. В качестве лучшего, как ему казалось, извинения из тех, что он мог бы предоставить. К тому же с погодой повезло. Снова стоял штиль и сухая жара. Снова пахло озерным илом. Так же, как от “Сабо”.       В кармане Эйс снова нашарил заколку-стрекозу. Ощупал, проверил целостность и оставил на месте, вытаскивая руку. Он протянул ее в сторону берега, к “Сабо”, где тот находился, в то время как сам Эйс, оставшись в одних шортах, пару минут как по колено стоял в прохладной мутной воде. Ряска на удивление почти вся отошла к заросшим берегам.       — Ну чего ты стоишь? Идем, Сабо, давай! — голосит Эйс, и браслеты постукивают на его руке, — Думаю, этого ты больше всего хочешь. Ну же!       “Сабо” дергается. Его тело движется по наитию, легко ступая в прогретую у берега воду. И как только он делает первый шаг, происходит странное.       “Если бы ты только знал, чего я хочу на самом деле”       Мокрые пальцы Эйса заботливо коснулись кусочка пластыря над губой друга, проверяя надежность крепления. Вина за сделанное никуда не ушла, но часть ее трансформировалась во что-то, чему Эйс пока не дал имени. Он просто не уверен был, что нужно.       В глубоком и сонном умиротворении дневного зноя тихо плескалась Пустая вода. Облизывая ребят, она держала их на своей поверхности, застывала на их телах прозрачными каплями и испарялась, сжигаемая ярким солнцем, что пробивалось из-за высоких ив. Эйс лежал на спине, закрыв глаза. Он ощущал, как перемещались слабые потоки воды под ним, ощущал, каким легким сделалось тело и как вдруг спокойно стало на душе оттого, что в своей руке он чувствовал руку “Сабо”. Его друг детства покачивался на воде, также лежа на спине, но устремив взгляд вверх. Поначалу Эйс старался следить за ним, но потом осознал – надобности в этом совершенно никакой нет. И маленький несмышленый сыщик в нем скромно утих. Эйс не заметил, как задремал.       “ — Нет, Эйс, этот корабль пойдет ко дну!       — Не пойдет. Смотри, какие паруса я ему поставил! И даже нарисовал пиратский флаг.       — У тебя сама лодка узкая, а парус слишком тяжелый, он потонет, говорю тебе! Перевернется точно!       — Нет!       — Да!       — Нет! Ты просто завидуешь мне, Сабо!       — Ты – дурак упрямый! У меня этих кораблей на чердаке – завались! Говорю, потонет!       Маленький конопатый мальчик шести лет зло схватил свой сооруженный из веток, пенопласта, пластика и бумаги корабль, подбежал к разлившемуся ручью и вредно показал другу язык, прежде чем отправить свое самодельное судно в плавание. Но потерпел неудачу. Ведь, как и сказал друг, корабль мигом перевернулся и был беспощадно смыт вниз по течению. Кислое выражение лица мальчика хорошо отражало его настроение. Он яростно сжимал кулаки. К нему сзади подошел друг, ничуть не удивленный. Нашел в кармане весенней курточки леденец и молча протянул его на ладони. Потерпевший неудачу мальчуган немного покосился, однако конфету все-таки взял, мигом запихивая в рот. У него смешно надулась правая щека. Это вызвало улыбку у его приятеля.       — Много, говоришь, кораблей на чердаке?       — Угу.       — Не врешь?       — Нет.       — А запустить дашь?       Сабо смеется широко, не стесняясь выпавшего зуба. Эйс больше не расстроен. А значит, все в порядке.       — Если притащишь кусок пирога твоей мамы.       — Ты вчера съел даже мой! Попроси свою маму сделать такой же, — снова ворчит Эйс, пусть и не серьезно.       — Она не любит это делать. Что мне теперь, всю жизнь вкусных пирогов не есть?       — Ну прям всю. Найдешь себе жену, и будет она тебя только пирогами кормить, — раскусив леденец, Эйс подернул плечами и зашагал в сторону своего дома. Через пару шагов обернулся и непонимающе посмотрел на не сдвинувшегося с места Сабо. — Идешь? Пирог ждать не будет. Сам его съем.       Сабо не нашел, что ответить, улыбнулся и побежал догонять друга. Несколько минут они шли молча, только Эйс все шмыгал носом и утирал рукавом текущие простудные сопли. Вот от деда влетит наверняка.       — А ты бы хотел научиться печь пироги, как твоя мама? — вдруг спросил Сабо, сорвав с куста ивовую ветку с пушистыми почками. Мальчики шли по дороге, утопая сапогами в апрельских лужах. Дул пронизывающий еще сырой ветер, но солнце уже понемногу добавляло погоде тепла.       — Зачем? — не понял Эйс, — мама есть. Делать мне больше нечего.       — Я бы попробовал. Или ты просто струсил?       Эйс видит, что друг его подначивает, но вестись не хотелось. Вот еще.       — Ничего я не струсил! Это девчачьи штуки! Вот они пусть этим и занимаются. Можешь Бетти попросить, ту, что у магазина живет. Ну, или сразу женись на ней!       Пробравший Эйса хохот вырвался из него, и несколько минут мальчик не мог остановиться. Он толком сам не сообразил, что именно его рассмешило, просто поддался порыву. Сабо же, напротив, притих.       — Чего замолчал? Думаешь, какой пирог ей заказать или сколько платьев придется купить этой моднице базарной?       Ответа не последовало. Эйс, не замедляя шага, нагнулся чуть вперед, заглядывая Сабо в лицо.       — Эй. Опять на меня дуешься?       — Нет.       — Тогда что?       Сабо помолчал, а потом серьезно спросил:       — Что бы ты сделал, если бы я умер?       Эйс резко тормозит, осоловело хлопая глазами.       — А кто б тебе разрешил?       — Ну вот допустим.       — Тупые у тебя вопросы, Бо, иногда! Как и книжки твои!       — Так ты их прочел? – у кудрявого мальчика на губах появляется улыбка.       — Нет. Ну так, полистал слегка. Картинки посмотрел. Ты же знаешь, у меня с чтением не очень. Монстры там ничего такие. Но букв слишком дофига!       — Могу помочь.       — Помоги! Помоги нам скорее дойти до дома, а то у меня пальцы на ногах уже замерзли! — Эйс бесится и ускоряет шаг.       Сабо смотрит ему в спину на его ярко-красную куртку, вздыхает. Догоняет через несколько минут. Однако его продолжает мучить прежний вопрос.       — И все же?       — Что?       — Что б ты делал тогда?       Отвечает Эйс не сразу. Тяжко вздыхает. Прячется под капюшоном, а Сабо ждет.       — Спас бы тебя.       Такой ответ не подходил под заданный вопрос, и Сабо уже собирался сказать об этом, но, поразмыслив, передумал. Так ли важно: об уже случившемся вопрос или о том, что могло бы произойти? Сабо решил, что нет. Ему понравился ответ Эйса. Он был честным.”

* * *

      У стрекозы с бархатными иссиня-черными крыльями гиподерма сверкала, как панцирь ясноточного листоеда на солнце. Поэтому, ни секунды не думая, Эйс схватил ее двумя пальцами и снял со лба “Сабо”.       — Такой у тебя нет в том альбоме, я помню, — парень щурится, поворачивая руку под разными углами, чтобы рассмотреть насекомое. Стрекоза ворочала головой и перебирала лапками. — А теперь будет. Я подумал, что круто пополнить твою коллекцию, как думаешь? Теперь и книжки особо не нужны. В интернет зашел, загрузил фотку, и готово. Удобно.       Они все еще находились на озере. Наплававшись, Эйс решил осмотреть заросли камышей со стороны воды, пока “Сабо” продолжал лежать на ее поверхности безвольной звездой. А когда Эйс вернулся, красивая стрекоза прыгала по оголенной груди друга и в итоге остепенилась на его же голове, где ее и удалось поймать.       “О, я пополню свою коллекцию. Не сомневайся. Но для начала я заберу…”       — Ладно, пойдем. Надо маме позвонить еще, я обещал. Да и мыть тебя снова нужно.       Встряхнув голову, подобно собаке, Эйс зачесал назад мокрые волосы, проверил, не потерял ли браслеты, и потащил “Сабо” к берегу, в то время как тот легонько перебирал пальцами рук в ритме движущихся потоков. Пустая вода слышала.

* * *

      На стол, где они завтракали, иногда обедали и ужинали, легли две скрученные из тонкой бумаги трубочки. Каждая сантиметра по четыре или пять. Эйс покатал обе взад-вперед, испытующе взглянув в сторону “Сабо”.       — Удивлен, что моя заначка осталась. Думал, дед выбросил все еще после того раза. Видать, сам баловался, — Эйс усмехается и поглядывает на друга. — Интересно, стали ли дубовые листья на вкус другими или будут такие же, как в шесть лет?       “Сабо” молчит, однако внезапно отрывает взгляд от самокруток на столешнице и переводит его на Эйса, заставив того стушеваться, почувствовать мурашки на затылке.       — Проверим после. Пойдем мыться. От тебя тиной несет хуже, чем от той воды.       Эйс ставит кипятиться чайник на печь, хватает полотенце, “Сабо” и расслабленно шлепает в банную комнату с уже нагретым котлом горячей воды. Где, как и в прошлый раз, слабый свет, высокая температура и плотный воздух. Чтобы не мутить сознание, Эйс открывает маленькое окошко под потолком. И только после раздевается, вешая в угол одежду.       На “Сабо” из чистого только та самая дедова рубашка поверх майки. Мысленно ругая себя, что не снял ее в комнате, Эйс одну за одной ловит пальцами мелкие белые пуговицы, кое-как продевает их в петлицы и усердно старается ничего ненароком не оторвать. Цыкает разочарованно на последней пуговице, когда та отлетает в щель между половицами. На улицу между тем успел опуститься вечер, зарядив привычную сверчковую симфонию.       — Нравится, да? Раздевать.       Отреагировать действием Эйс не успел, иначе наверняка влетел бы спиной в горячий котел, как в прошлый раз. Тогда у него на плече остался ожог. Сейчас же он сумел замереть как вкопанный, со всей силы вцепившись в края чужой рубашки. Его глаза медленно поднялись на лицо напротив.       “Сабо” с виду выглядел как обычно. И Эйс уже решил списать это на собственный очередной глюк, но не успел.       — Ты же хотел поговорить. Разве нет? — “Сабо” обрел голос.       Да такой, что Эйс никогда бы не смог себе представить. Низкий, чистый, звучный. Он был на слух гораздо более “мужским”, нежели у самого Эйса. Который обомлел, не в силах поверить, что его глупый и опасный ритуал все-таки удался.       — Это неприятно, знаешь ли. Многие ли тебе губу вспарывали? — “Сабо” сам неторопливо и лениво скидывает с плеч рубашку, отрывает кусок пластыря над верхней губой и ощупывает рану языком. Порез расходится по краям, однако, к удивлению, совсем не кровит. Эйс безмолвно смотрит на “Сабо”, как будто они с ним поменялись местами.       — Я так давно не разговаривал. Думал, что забыл, как это делать. И тут ты такой, — шаг вперед к Эйсу, “Сабо” наблюдает за реакцией и, улавливая знакомую, снимает с себя потную влажную майку, также бросая под ноги. — Нравится тебе это? Смотри, этого же ты хочешь? Достаточно приказать.       “Сабо” обнажается полностью. Глубоко вдыхает грудью, бросая беглый взгляд на полную луну в приоткрытом окошке, и вплотную подходит к Эйсу, прикасаясь к его телу.       — Думаешь громче, чем говоришь. Я могу все, о чем сейчас любая мысль в твоей голове. Сейчас я их вижу. Слышу. Не пытайся их отрицать, потому что внешне они тоже находят отражение.       Оба смотрят вниз. И если на губах “Сабо” появляется коварная ухмылка, то Эйс не знает, что делать, готовый провалиться сквозь землю. За его спиной – лишь стена из досок. Перед ним – ожившая мечта и кошмар его детства одновременно. А сам Эйс думает лишь о том, как не возбуждаться на того, кого видишь и слышишь.       — Никак. Людям сложно контролировать такого рода желания... И раз ты забрал мою вещь, — глаза “Сабо” несколько секунд мечут злые искры, но потом в них вновь разливается томная дерзость, — я тоже могу предложить сделку. Хочешь послушать? — шепотом на ухо, прижимаясь еще ближе.       Теплая рука “Сабо” скользит по бедру Эйса и дразнит, опускаясь ниже, добираясь до поясницы, проходит по бокам и чуть-чуть касается живота. Он играет, не оглядываясь на какие-либо правила, потому что их нет. Потому что играть с людьми интересно. Пока игра не переходит всякие границы. Ведь иначе она может закончиться плохо не только для человека.       — Я даю тебе то, чего так жаждешь ты и твое тело, — пауза. Пальцы в нескольких местах невесомо задевают возбужденную плоть в паху Эйса, словно танцуют. — А ты возвращаешь то, что принадлежит мне. То, что ты забрал у меня. И мы мирно расходимся. Как думаешь?       У Эйса подкашивались ноги. Разум так сильно и скоро помутнел, что он чуть не выговорил ожидаемое “да”, поддавшись умелым ухищрениям. Пока в памяти, как рубильником, не перекрыло все лишнее, оставив единственное:       “Что бы ты сделал, если бы я умер?”       “Спас бы тебя”.       Он хватает “Сабо” за запястья и, крепко сжимая, отстраняет от себя прочь. В глазах Эйса блестит воспрявшая решимость, которая оборачивается трогательным и бережным объятием. В него “Сабо” проваливается неподготовленный, сбитый с толку. Один на один с отказом в сделке. Похоже, что его путь освобождения становился сложнее. Потому что каждый день, проведенный рядом с человеком, посягнувшим на его свободу, отбирает львиную долю сил истинной сущности, несет в себе нечто странное, и “Сабо” не имеет ни малейшего понятия, как этому сопротивляться. Время медленно играет против него. Его это злит.       — Я хочу вернуть тебя, Бо. И я сделаю все, что смогу.       Упрямо, до дрожи в хватке честно. В глубине глаз не было ни намека на страх или сомнения. Эйс непоколебимо стоял на своем и не предполагал других вариантов. Ибо он знал: если жизнь дает второй шанс, значит, это шанс для того, чтобы все исправить.       — Ведь я же сказал, что…       — Спас бы тебя, — внезапно для обоих заканчивает фразу “Сабо”.       На секунду Эйс оторопело приоткрывает рот и тут же его закрывает, неверяще рассматривая лицо, полное смятения. Кусая собственные губы, он о чем-то усердно раздумывает, не отводя глаз от “Сабо”, сверяется мысленно и будто спрашивает себя, стоит ли пойти на поводу у эмоций, нужно ли это сейчас? Додумать не успевает. Инерция тела оказывается быстрее его рассуждений, поэтому Эйс спешно обнимает друга, сцепляя в замок руки за его спиной. Трепет, что до дрожи приятно щекотал каждую клеточку его тела, вырывается одним-единственным выдохом, затронув взъерошенные и слегка влажные волосы “Сабо”.       — Прости, что задержался. Я все исправлю.       Июль подходил к концу.

* * *

      Эйс сидел на берегу возле старой ивы, строчил в телефоне сообщение маме, что у него все в порядке, притом что на самом деле он бессовестно врал. Ему приходилось. Признаться, что его не перевели на удаленную работу, а просто уволили за неявку в течение полутора месяцев, что зарплаты больше нет, а запас денег, отложенных на прыжок с парашютом, почти иссяк, что его новый рабочий проект – не какая-то особенная инновация, а появившийся друг из прошлого, числящийся мертвым, – Эйс никак не мог. Поэтому изворачивался, придумывал отмазки, старался не запутаться в собственном вранье и иногда думал, как же быть дальше. Особенно в денежном плане. Экономия не бывает бесконечной.       Порой Эйс размышлял, а не написать ли тому парню, с которым он почти собрался встречаться и строить новую жизнь? Конечно, десяток сообщений без ответа, игнор пропущенных вызовов не играют в пользу Эйса, но ведь придумать оправдание не так уж и сложно. А потом, описав крайне невероятную и захватывающую историю, можно попросить одолжить денег. Не так ли? Друзей Эйс тревожить не хотел. Слишком велика была вероятность, что информация, пусть и не сразу, но все-таки дойдет до матери, что никоим образом не могло привести ни к чему хорошему. Хватало и того, что он уже скрыл от нее правду. С другой стороны, если так думать, то как надолго способно затянуться его пребывание здесь? Вечностью Эйс, к сожалению, не располагал. Как и далеко идущими планами. Он боялся о них думать. Однако, как только видел, что температура воздуха, судя по столбику термометра, периодически опускается вниз, начинал заметно нервничать. Ведь запаса дров для печного отопления в доме деда почти не было. Только завалявшиеся остатки в пристройке, и их хватит максимум на месяц, опять же, при строгой экономии. А экономить Эйс умел плохо.       Когда он закончил писать сообщение, то устало вытянул ноги к кромке воды. Хотел убрать телефон в рюкзак, но притормозил, заметив надоедливое мельтешение рядом. Эйс присмотрелся, отслеживая дерганую траекторию перемещения насекомого, и его старание не спугнуть гостя привело к тому, что на изогнутый в виде дуги корень ивы приземлилась крупная черная стрекоза. Между ними было расстояние как минимум в полметра, и это сильно осложняло возможность поимки. Но Эйс довольно быстро сообразил, как разрешить ситуацию в свою пользу, вспомнив про бейсболку в рюкзаке. Через каких-то пару минут и несколько ловких движений он уже пристально рассматривал явно недовольное своим положением насекомое. Зажатая в его пальцах стрекоза то и дело вертела головой и подергивала крыльями.       — Бо, вылезай. Кажется, я поймал белоуса… тьфу, белоноса! — крикнул он в сторону озера, пока сам полез проверять свою догадку, пролистывая статьи в интернете.       Молчавшее до этого пространство Пустого озера вздрогнуло. Тишина рассыпалась от плеска воды, которая за миг подернулась множеством разошедшихся круговых волн. “Сабо” вышел на берег не слишком довольный. Мокрый и бледный.       — Смотри, белоноса нет в твоей коллекции. В интернете сказано, что у него должно быть белое пятно на голове спереди. Но у этого я не вижу. Он может быть бракованным?       На Эйса “Сабо” взглянул с претензией, если можно так выразиться.       — Понятия не имею. Та книжка – не моя коллекция. А я хочу вернуться обратно в воду, — но все же на стрекозу зачем-то посмотрел.       — Конечно, твоя. Ты знаешь все эти названия с закрытыми глазами. Мы же проверяли.       — Ты проверял. Это вообще ни о чем не говорит.       — Ладно, заберу этого летягу-белоноса. Или кто он там. На, подержи, найду, в чем его нести.       Буквально впихнув стрекозу “Сабо” в руки, Эйс полез в рюкзак и принялся в нем отчаянно рыться. Он искал хоть что-то, в чем без труда можно было нести такое большое насекомое, не обломав тому крылья. В идеале подошел бы пакет, и Эйсу казалось, будто он видел его в рюкзаке раньше. Тем временем мокрый “Сабо” покорно удерживал белоноса, который, к слову, при ближайшем рассмотрении вовсе им не являлся. Ни цвет брюшка, ни тем более его форма, как и крылья, не выдавали в нем белоноса. “Сабо” сощурился. И зачем-то выдал:       — Чернохвостый скиммер. А не белонос белолобый.        — Но ведь… Стоп, что? — Эйс обернулся, полный внимания и нескрываемого ликования. — Я же говорил! Ты – это ты. Спорю на щелбан, что через неделю ты вспомнишь, как обзывал меня, когда злился.       — Само собой, — “Сабо” язвит, чересчур сильно сдавливая несчастную стрекозу, отчего она сразу замирает, прекратив всякие движения. Мягкое брюшко трескается, выворачивая внутренности. — Ты наделяешь меня тем, чего у меня нет. Видишь во мне того, кем я не являюсь.       Августовское послеполуденное солнце пробралось сквозь ивовые кроны, дотронулось мелкими водяными отсветами до лиц двоих, застывших на берегу, и ослепило одного из них, вынудив зажмуриться. И пока Эйс морщил конопатый нос, отгораживаясь рукой от ярких бликов, “Сабо” наблюдал за ним. С запоздалым осознанием того, что далеко не как в тот раз. Не с той же целью, с какой впервые выследил его в роли подходящей жертвы. Думая об этом, “Сабо” зло сжимал зубы. Итог его нынешнего положения был неотвратим. Он терял силы. Без той заколки, что забрал у него человек, прежним ему не стать. Как и тем, кого хочет Эйс. И добровольно тот не отпустит “Сабо”.       Прикрытые от света карие глаза обращаются к нему. “Сабо” видит их, и ему хочется рвать и метать, растерзать на части зарвавшегося мальчишку, считающего, будто способен смотреть на него так. Как…       “Собирать кубышки Сабо обожал не потому, что их любила мама. Хотя ей склизкий букет всегда приносил в первую очередь. Но из всей охапки мальчик обязательно оставлял два или три цветка и шел с ними будить Эйса в те дни, когда тот долго спал. Сабо дарил кубышки маме Эйса. Он знал, что она аккуратно подрежет им стебли, оставив всего ничего, опустит в плоскую стеклянную миску и заботливо нальет в нее воды, чтобы желтые бутоны, как миниатюрные желтые каравеллы, плавали в ней до следующего утра. А Сабо в очередной раз засмотрится на то, как в радужках сонных глаз выбравшегося из постели Эйса очень похоже покажется россыпь желтых точек. Настолько мелких, что Сабо вечно сбивался со счета. И Эйсу он никогда об этом не говорил. Маленькая тайна тихо жила в светлой голове Сабо. У нее был тонкий, еле уловимый сладкий запах желтых кубышек.”       Придя домой, Эйс со всей увлеченностью сажает чернохвостого скиммера в большую банку с эфиром и ворохом салфеток, найденными на чердаке дома Сабо. Ждет вечера, пролистывая интернет-страницы в попытке правильно оформить подложку для будущего экспоната. Он в жизни таким не занимался. И не думал, что придется. Подобные вещи его не интересовали, в отличие от того же Сабо, однако сейчас все было иначе. Он хотел сделать хоть что-то для Сабо из прошлого и показать это Сабо нынешнему. Лучшего способа связать столь отдаленные друг от друга во времени события он не мог придумать. Поэтому продолжал усердно пыхтеть над тельцем мертвой стрекозы, расправляя ей крылья. И когда результат вроде бы стал походить на нечто приличное, Эйс громко и устало выдохнул, растекаясь телом на скрипучем стуле. В доме по углам привычно густели черные тени. Освещенным оставался лишь стол, на котором Эйс разложил все необходимое, и часть дивана у окна, где сидел Сабо, бесцельно разглядывая убывающий месяц за окном. Было тепло и сухо, потому что Эйс решил вытопить печь. К сожалению, ночная прохлада второй половины августа уже не так радовала, и дом быстро остывал.       — Блин, все! Сил нет больше, — жалуется Эйс, скидывая руки вниз. — Я просто без понятия, как и когда ты занимался этим в шесть лет! Мы же торчали на улице чуть ли не до полуночи. Когда ты на это находил время?       Запрокинув голову, он попытался посмотреть на “Сабо”, но шею прострелило неприятной болью. Эйс недовольно зашипел, пришлось повернуться на стуле вполоборота, чтобы увидеть друга.       — Не молчи.       — Да что ты хочешь от меня?       — Я задал вопрос, — его руки удобно легли на спинку стула, а поверх них Эйс пристроил подбородок.       — Мне нечего ответить. Я без понятия. Потому что не я делал то, о чем ты спрашиваешь.       — Как бы ты ни отбрыкивался, я уверен, ты знаешь ответ. И найдешь его, если хорошо напряжешь память.       — Ты с этим справляешься уж куда успешнее меня.       — Если б справлялся, ты был бы отзывчивей.       — Какой же ты… нет, даже не тупой. Поразительно безмозглый, — зло и, можно сказать, мстительно смеется “Сабо”, пока смех не обрывается, сбитый несколькими неприятными ударами изнутри груди, спровоцировавшими кашель.       Последнее время такое случались все чаще и конкретно сбивало с толку. Энергии становилось меньше, силы уходили словно сквозь решето, удержать их не было никакой возможности. Единственное, что еще спасало “Сабо”, – их ежедневные походы к воде. Но после очередной вылазки с яростью, с незнакомой ему ранее безысходностью и разгорающимся бешенством он лишь сильнее осознавал, как мало времени у него оставалось. Первый лед в этом году точно встанет рано. И тогда для “Сабо” пути обратно уже не будет.       С пропитанных влажностью прелых полей по окраинам деревни в вечерних сумерках протяжно разносился тоскливый зовущий вопль. Его “Сабо” слышал не впервые. Мрачно рассматривая свои человеческие руки в пятнах отслаивающейся кожи, он кинул исподлобья хлесткий взгляд, убеждаясь, что Эйс ничего не слышал.       — Ладно, в шесть твои попытки обидеть не были такими едкими. Признаю. Подойди, посмотри, правильно ли я уложил крылья. А то у меня крыша съедет.       Он мог только повиноваться. Встать и выполнить просьбу. Поэтому через пару секунд “Сабо” спустил на холодный пол озябшие ступни и бесшумно дошел до места, где сидел Эйс, оказываясь за его правым плечом.       — Видишь, вот тут я…но… если пытаюсь вот так… неудобно переворачивать… здесь чуть хвост не отломал…       Говорил Эйс не монотонно, однако фразы точно слипались одна с другой. “Сабо” слушал его и постепенно терял нить смысла. Слова, произносимые Эйсом, походили на жидкий плотный туман, затекающий в глаза, уши и рот. На шелковую удавку, скользящую вокруг шеи. Ласково, мягко. “Сабо” слышал не смысл, а монотонное бормотание, чувствовал его на вкус, не понимая, откуда он ему знаком. Сладкий, с кислинкой и легкой копченостью… Каким был пирог с черносливами от миссис Руж.       — Переднюю пару крыльев выше подними, задние опусти. Слипаются, ничего не разберешь. И булавку не нужно так сильно вдавливать.       Эйс аж подобрался. Засиял улыбкой, убирая за уши мешающие пряди волос. Зарябило пламя нескольких свечей, будто над ними махнули рукой. Сквозняк шептался лишь у порога в дверных щелях. В доме стояла полнейшая тишина. Даже ветви старой яблони не скреблись по крыше. “Сабо” замолк так же резко, как начал говорить.       — О, ты прав, вот так лучше. Я знал, что ты все помнишь.       — Лучше б я тебе голову откусил в первую же минуту встречи, — вновь злится сущность “Сабо”.       Реакция, вызванная произнесенной им вслух фразой, получилась отнюдь не та, которую он ждал. Ведь Эйс перестал двигаться, зависнув над почти законченным экспонатом чернохвостого скиммера с щипцами и булавкой в руках. Его губы поджались, а по плечам прошла волна вдруг охватившего его мандража. Эйс передернул ими, натягивая на спине тонкую ткань футболки.       — А сейчас можешь?       — Что могу?       — Укусить.       Хотел бы “Сабо” не отвечать ему. Но с тех пор, как Эйс дал ему голос, он не мог молчать, если тот спрашивал. Но вполне был в состоянии добавить деталей.       — Не боишься своих странных желаний?       — Давно перестал.       А после глядит назад тоскливо из-под руки, голову склонив на стол. В глазах – немая мольба, и почему-то “Сабо” знает, о чем она, чувствует. Видит, как Эйс одними лишь губами просит: пожалуйста.       У Эйса спина сгорблена, руки напряжены и все так же опираются о столешницу, но уязвимая крепкая шея маняще открыта, оголена от его вьющихся темных волос. И пока Эйс мысленно умирает от одного лишь представления, как зубы “Сабо” сжимаются на его загривке, прокусывая кожу, сам “Сабо” уже видит, как резким рывком отрывает его лохматую голову, бросает в угол, наконец обретая свободу, и упивается вкусом соленой и густой крови на языке.       Оба просчитываются. Эйс не ощущает желаемой боли, а “Сабо” не способен стиснуть челюсти так, как хочет. Его сухие губы еле касаются шеи Эйса.       — Сильнее, — просит Эйс, еще больше выворачиваясь, еще больше подставляя себя. И от этого снизу вверх по спине одна за одной волнами расходится приятная дрожь.       Последовав приказу, “Сабо” крепче сжимает зубы, но и этого Эйсу недостаточно. Роняя пинцет на пол, он буквально ложится на стол, отодвигая от себя все лишнее, и шепчет:       — Еще сильнее. Насколько можно.       “Можно кости раскусить”, — проносится в голове “Сабо” в тот миг, когда он чувствует предел натяжения кожи. А потом во рту слышится тихий звук – она лопается. Словно кожура спелого крыжовника, брызнув на язык кровью. “Сабо” успевает единожды слизать несколько скатившихся капель, пока что-то не толкает его сделать шаг назад, отстраняясь. Вопреки воле Эйса.       Который как раз опомнился. Он обернулся, зажимая ладонью место, где мгновение назад зубы “Сабо” оставили след. Под пальцами продолжала сочиться липкая и теплая кровь. Ничего серьезного, если не считать то, каким взглядом теперь пожирал Эйс отстранившегося друга.       В три шага Эйс добрался до “Сабо”, вскочив со стула, и попутно опрокинув его, не рассчитав силы. За два пригвоздил “Сабо” лицом к потемневшей от печной сажи кирпичной стене. Эйс не сказал ни слова. Только оттянул ворот белой рубашки на чужих плечах и, тесно вжимаясь со спины, с наслаждением прикусил прохладную светлую шею. Стона, что раздался следом, не ожидал никто из них. В особенности “Сабо”. Он запоздало осознал, что разум ускользал от него. Хотеть того, что делал с ним в эти минуты Эйс, попутно стягивая с него рубашку, он не мог. Точно не мог. Ведь он не Са…       — Бо. Я не сдержусь. Я не могу. Меня так тянет. Так тянет к тебе, — тараторил он сбивчиво и одной рукой жадно исследовал чуть шершавую теплую кожу под майкой, отданной “Сабо”. Его голос так и звенел от напряжения, от сдерживаемых на пределе эмоций, от неугасимого желания быть как можно ближе. Чтобы не осталось ни единого свободного пространства между ними. Чтобы получить нечто большее, чем держать друг друга за руки в детстве.       Понимание того, что тело стало отзываться на однозначный физический контакт, было последней рациональной мыслью “Сабо”. Ровно перед тем, как ему на глаза легла горячая влажная рука, пахнущая железом и немного мылом. Она разом закрыла обзор на кирпичные выщербины и неосвещенную часть комнаты, где стоял винтажный шкаф и висело укрытое черной тканью зеркало. А затем “Сабо” почувствовал на плече зубы. Властно и глубоко в него вонзившиеся.       Общая тишина дома, помимо тихого щелканья настенных часов, нарушилась сначала глухим мычанием, а затем стоном на выдохе и коротким звуком разорванной пластиковой упаковки.       “Сабо” не оторвал ему голову. Потому что глаза у Эйса были голодные-голодные, бездонные-бездонные и такие отчаянно зовущие, такие черные, что ни одна озерная или океанская бездна не сравнилась бы с ними по беспросветности, глубине и притягательности. Заглянув в них, “Сабо” почувствовал, как внутри него что-то отзывается в ответ. Что-то, о чем он не знал, но, может быть, помнил из чужих, краденых воспоминаний. Владельцем которых он стал. Чертов Эйс и его чертовы чувства. Он делал ровно то, что хотел. Он делал своего Сабо. Он хотел своего Сабо таким, каким помнил. А опрокинув его на диван, Эйс раздевал и раздевался сам, иногда утирая слезы в уголках глаз. Непонятно, правда, из-за чего. Из-за вины, испытываемой в эти минуты, или из-за того, что понял – будущего у происходящего нет. Как и не было никакого Сабо. Только как объяснить это сердцу, глазам и телу? Как объяснить это рукам, блуждающим по угловатым плечам, по натянутой шее и чуть впалой груди? Как объяснить это губам, волнительно сцеловывающим с приоткрытого рта частые вздохи, оставляющим темные отметины на горле и над ключицами? Как объяснить это искреннему, горячему возбуждению, раскаленным железом осевшему в паху? Как объяснить это одной-единственной мысли, что заполонила собой все сознание? Мысли о том, что он, Эйс, и Сабо – единое целое.       Никак. Эйс забывает, где он находится. Но не забывает, с кем. Чувствуя реальный живой жар чужого тела, он полностью отпускает себя, распадаясь хриплыми шумными вдохами. Один за одним, один за одним. Ни разу в жизни Эйс не чувствовал себя настолько живым.       Впервые “Сабо” уснул, почувствовав себя полностью опустошенным, спустя полночи. В какой-то миг его веки сомкнулись сами собой, тогда как предавшее его тело наконец разрядилось и расслабилось, вдавленное в глубину дивана взмокшим и уставшим Эйсом. Эйсом, что крепкими объятиями прижимал к себе и щекотно шептал на ухо нечто вовсе не милое, но дикое:       — Утопи меня, если захочешь уйти. Без тебя я больше не хочу.       “Сабо” промолчал. Покривил уголком губ. Уйти он не мог. Утопить тоже. Если так не захочет сам Эйс.       Но Эйс, очевидно, не хочет. Какая-то часть Сабо смеялась глубоко внутри. Видимо, та, которая помнила каково это – умирать.