Дорога в никуда

      Сложно было не до. Сложно стало потом. Последний бастион, отделявший действительность от воображения и вымысла – пал. Без угрызений совести разрушенный до основания. У него не было шансов, отсутствовали любые альтернативы. С той встречи на озере, с самой первой минуты взрывчатка с таймером начала обратный отсчет. И то, что происходило между Эйсом и “Сабо”, являлось естественным следствием принятого решения.       Важность происходящего в мире сократилась до нескольких понятных истин. Эйса вело от “Сабо”, а “Сабо” разрывало на части от самого себя. Эйс улыбался каждую свободную минуту, трогал его, светился поистине ненормальной надеждой и продолжал набивать чужую голову чужими воспоминаниями. Он не представлял, что столько помнит. Рядом с “Сабо”, будто чистая синергия, просыпалось то, что, казалось бы, он давным-давно забыл. Но нет, память всего-навсего услужливо завернула его трепетные воспоминания, спрятав в дальний угол сознания за маленькую дверцу, ключ от которой не был потерян. Ключ всегда надежно хранился у Сабо. И день за днем, поворачиваясь в скважине волнительно бьющегося сердца, он работал в обе стороны. Катализатор спровоцировал реакцию, созданную еще семнадцать лет назад. Только у любой реакции, вне зависимости от среды и реагентов, всегда есть точное время, отведенное на процесс. Неважно, распад это, соединение, замещение или выделение. У всего, что имеет начало, так или иначе наступит и конец. И нежелание Эйса думать об этом никак не умаляло его естественной неизбежности. Он продолжал бояться снова остаться без Сабо.       Последний гвоздь на узкой доске, имитирующей подоконник, вошел под углом и пробил ее с обратной стороны. Не то чтобы Эйсу было безразлично, каким будет итог его задумки, но при температуре в двенадцать градусов руки слушались заметно хуже и движения тела выглядели чаще грубыми, чем умелыми. Но Эйс уже привык, поэтому просто загнул торчащий острый конец несколькими ударами молотка. Тот покорно вжался в мокрую древесину, и довольный Эйс встряхнул руки, избавляясь от онемения в пальцах.       Середина сентября погодой не радовала. Летнее тепло улетучилось, стоило календарю перешагнуть отметку третьего числа. Словно по чьей-то команде температура воздуха резко опустилась, через день зарядили дожди и поползли осенние туманы. Маленькая полуживая деревушка утром и вечером ежедневно тонула в сыром мареве. Иногда туманы приходили такие густые и плотные, что не таяли даже в течение дня. Тогда на стеклах окон обязательно маленькими каплями оседал конденсат, омывал дорожками пыльные стекла и просачивался сквозь и без того разбухшие от воды деревянные рамы. Наступающая осень наполняла деревню знакомыми пряными ароматами. В полудреме она цвела фиолетовыми эхинацеями и белыми георгинами.       А “Сабо” угасал быстрее сгорающей свечи.       Эйс перестал открывать окна. В попытке утеплить их он отыскал на чердаке куски жесткого поролона, какие-то выцветшие тряпки и законопатил ими самые широкие щели. Сделалось теплее, но не намного. Зато перестало свистеть сквозняком из-под подоконников, где обнаружились огромные пустые полости из-за ощутимой просадки дома. Он буквально трещал по швам. И Эйс знал это, яростно выдергивая остатки зеленых плетей вьюнка, проросших с улицы в дом. Эйс знал и проклинал скоротечность времени, неуклюже пытаясь выкосить задеревенелые горькие сорняки на участке перед домом; пытаясь подпереть рогатинами лежащие на земле кривые ветви яблонь; отчаянно стараясь починить петли перекошенной калитки у забора и собирая урожай из четырех небольших тыкв, бездумно посаженных им еще в конце июня. Тогда же он не ждал, что из них способно что-то вырасти, ведь в том не было нужды. Теперь же взирал на грядки с раздосадованной, пережатой неуверенностью улыбкой.       Иногда по вечерам он утеплялся найденными вещами деда, брал с собой рюкзак, “Сабо” и отправлялся на рейд обчищать чужие огороды. Большинство домов поблизости значились давно заброшенными, поэтому приходилось пробираться дальше, к центральной улице. Но и там из десяти или тринадцати возможных свет горел в окнах лишь пяти или шести. Бывали минуты, когда Эйса почти накрывало мерзкими угрызениями совести, стоило только перемахнуть через забор участка. Он стоял над почти пустыми грядками и мялся, зависая в мыслях, которые тюкали его исподтишка, спрашивая: ради чего? Ради чего обирать старых людей, когда есть теплый дом и еда, когда есть все, чтобы ни в чем не нуждаться? Тогда он оборачивался и видел причину каждого из своих действий, ответы на все идиотские или не очень вопросы. И они были равны одному имени – Сабо, спрятанному в этом высоком парне со знакомым с детства профилем и вздернутым носом; со вьющимися белыми локонами и пронзительным в прошлом взглядом. Эйс постоянно ловил из-за него ощущение уязвимости, наваждение зависимости.       Ничего не изменилось спустя годы жизни и смерти. И о последней знали все, кроме него.       Шмыгнув носом, Эйс вздохнул и глянул вверх на ветви коренастой ивы. На них пока держались зелено-желтые листья, создавая иллюзию неокончившегося лета. Горячее облако пара вырвалось изо рта и растаяло в воздухе, пропахшем мокрой землей и осенней увядшей травой. Эйс тряхнул головой, недовольно морщась. От дедовой тяжелой куртки противно тянуло вонью застарелой прокуренной горечи. Будто тот еще вчера выходил в ней подымить на ступени осыпавшегося крыльца, хлопая газетой рассеянных мух. От воображаемой картины Эйса передернуло. Ему никогда не хотелось быть как дед. А теперь он сам насквозь провонял потом и табаком, притом что ни разу в жизни не курил. Ирония ситуации бесила Эйса. Как и медленно продвигающийся процесс постройки дома на дереве – на той самой иве на берегу Пустого. Погода ни разу не способствовала работе. Как и время.       К вечеру Эйс успел приколотить еще несколько досок, наломать гибких прутьев, соорудив из них подобие крыши. На большее не хватило сил, да и озябшие пальцы ныли, особенно в местах ссадин, где нарывали мелкие занозы. Снова придется потратить вечер, расколупывая огрубевшую кожу. И только он об этом подумал, от воды донесся короткий шумный всплеск, оставив поверхность озера совершенно пустынной. Отошедшая к берегам рябь исчезла, превратив воду в застывшую зеркальную гладь. “Сабо” пропал из поля зрения Эйса.       — Бо! — крикнул он и, покидав в рюкзак инструменты, резво спрыгнул с высоты.       У кромки воды его встретили только несколько пожухлых листьев, похожих на умирающих золотых рыбок, а рядом – резиновые сапоги, в которых был “Сабо”. Тишина забилась Эйсу в легкие, став для него отчаянным испугом. И пока его карие глаза, полные безумия, безуспешно шарили в поисках пропажи, начал накрапывать мелкий осенний дождь.       — Сабо! — еще громче, сорвав голос в хрип.       Над озером клубится легкая дымка пара. Молчат потемневшие ивы и густой частокол камыша на другом берегу.       Эйс дергает замок куртки, не отводя взгляд от воды. Поднимает ногу, чтобы стянуть дурацкий ботинок, ругается, шипит, как вдруг сзади на его плечо ложится рука.       — Не ори.       Он поворачивается, не заметив, что ботинок все-таки слетел прочь, а нога в носке увязла в холодном и мокром песке.       — А ты не делай так!       “Сабо” оказывается в плену объятий сильных рук и мерзко пахнущей куртки, липнущей к его голому телу. Вырываться он не пробует. Не видит смысла.       — Тебе нужно одеться. Это уже ни в какие рамки не лезет. Вода слишком холодная для купания.       — Отпусти меня, — просит “Сабо” в теплую смуглую шею, понизив голос до лихорадочного шепота, грубо цепляясь руками за тонкую ткань футболки под курткой Эйса. — Ты же понимаешь где-то там, внутри, ты отдаешь себе отчет, что я – не он. Мне не быть им, что бы ты ни делал. Как бы ни хотел этого.       Они встречаются взглядами. Разреженно-голубой против поблекшего янтаря. Цвета застоявшегося терпкого чая, на дне которого мягкие чаинки давно заснули, устав ждать изменений.       Эйс сморгнул несколько раз, беспокойно рассматривая усталое лицо, и еще крепче сжал похудевшие бока “Сабо”. Лишиться его второй раз – хуже не придумаешь. Согласиться с этим – все равно что вспороть себя наживо, но без возможности зашить рану, потому что она пройдет поперек сердца, а такое уже не заштопать, не спаять и не склеить. Скользнув пальцами по голой продрогшей спине “Сабо”, Эйс последовательно пересчитал все до единого выступающие позвонки, остановился на затылке в намокших волосах. И вместо ответа упрямо прижался губами к его лбу, вкладывая в поцелуй жгучую смесь тех чувств и эмоций, что закипали от одной лишь мысли вновь остаться без него.       Плечи “Сабо” поникли. Он хотел злиться, но почему-то не мог. Дурацкий Эйс возводил в абсолют немыслимые вещи. Возводил и отравлял любым своим действием. Немного погодя, стоя на зыбкой почве в кольце теплых рук, “Сабо” ощутил холод. Его настиг неведомый ранее озноб. Учитывая это, если верить всем событиям и приметам, его срок сократился еще сильнее. Одна полная луна в самом лучшем случае.

* * *

      Через пару дней “Сабо” слег. Побледнел больше прежнего, кожа стала болезненно синюшной и землистой. Теперь он был похож на того, каким его Эйс впервые вытащил из озера. Перестал разговаривать, отвечать. Почти не реагировал на голос, но иногда отзывался на прикосновения. В такие минуты единственная эмоция, которую Эйс мог различить, – смирение. Он не знал, как быть дальше.       Игнорируя плохую погоду, голод и желание не вставать с дивана, не отлипать от “Сабо”, бросив недоделанную коллекцию стрекоз, в какой-то миг Эйс забыл о чем бы то ни было. Ежедневно, с раннего утра и до вечера он проводил все время у Пустого озера на старой иве, старательно доделывая дом на дереве. Хлипкий на вид, неказистый и пестрящий где-то цветными, а где-то до противного серыми досками, дом не выглядел идеальным, как те, что рисовали на картинках в детских книгах, или как тот, пример которого Эйс взял с просторов интернета. Ведь большую его часть парень достраивал по памяти, полагаясь исключительно на собственные предположения и смекалку, что в инженерном плане так и не достигла нужных высот. Он старался так, как никогда в жизни. Терпел холод, боль, усталость, дождь, но продолжал пилить, стучать молотком и ругаться, чтобы спустя еще неделю привинтить три петли на полутораметровую дверь, а два маленьких окна затянуть изнутри прозрачной пленкой.       Стерев со лба пот, Эйс окинул взглядом итог своих усилий, неуверенно улыбаясь, пока где-то у дальней рощи завистливо покрывались мхом палки недостроенного в детстве шалаша. Последнее, что они с “Сабо” начали делать вместе и не успели закончить семнадцать лет назад, Эйс усовершенствовал и сделал сам. Довольный едва ли не как шестилетний пацан, он вытер чумазыми пальцами щеки, мокрые от слез. И слизнул соленую влагу, попавшую на обветренные губы. Болезненная улыбка не сходила с его лица, пока в кармане дырявых штанов безостановочно вибрировал телефон.

* * *

      Справедливость не дала Эйсу шанс. Не дали его и последние месяцы, прожитые в глухой деревне далеко от цивилизации. Он наивно полагал, будто в этом мире хоть что-нибудь у него должно получиться, однако мир плевал на любые надежды, предположения и даже аргументы. К тому же было бы эгоистично утверждать, что эти четыре месяца не стали своего рода отдушиной или даже некоторым ответом на вопрос, донимавший Эйса всю его сознательную жизнь. Но если любые решения и события приводят в одну точку и иных вариантов нет, единственное, что остается – это совесть. И выбор того, с чем придется жить дальше. Об этом размышлял Эйс, усевшись под пыльным пледом в уголке построенного им домика на дереве и прижимая к себе молчащего “Сабо”. Зажженная самокрутка из дубовых листьев едва занялась огнем, тут же начав потихоньку дымить. Явно отсыревшая, она уже не производила прежнего эффекта. И Эйс смотрел на ее тянущуюся к черному потолку сизо-белую кисею дыма, потирая плечо “Сабо” озябшей ладонью. Их маленький пустой домик поскрипывал от ветра, задувающего в щели стен, вздрагивал от скребущихся по крыше ветвей и терпел стук капель дождя по мутной желтоватой пленке на окнах, не согревая двоих ни на минуту.       — Я в тот раз их так и не попробовал, — медленно проговаривает Эйс чуть ли не шепотом, вертит тлеющую самокрутку, — соврал тебе, правда. Хотел выглядеть круче.       Эйс подносит самокрутку ко рту, морщится, но затягивается и сразу срывается в кашель, сплевывая в сторону. Он почти не сомневался, что затея – редкостная дрянь. Но попробовать был обязан.       — Тебе не предлагаю. Это отстой, — дымная горечь на губах не менее отвратительна, и Эйс старается ее слизать. Плохо выходит. Да и самокрутку не выбрасывает. Пальцы не разжимаются, точно их свело.       Когда Эйс поворачивается к “Сабо”, глаза того, как и прежде, закрыты. Губы почти синие. Дыхание совсем редкое и поверхностное. Ему очень хочется остановить время, задержать его еще хотя бы на день, два или на час. Не для успокоения, для памяти, у которой слишком много пустого места для него одного. И сколько бы лет ни прошло, скольких бы людей Эйс ни повстречал, ничто не заполнит эти пустоты. Ничто не сможет наполнить их недра.       Сгоревшая на две трети самокрутка с дубовыми листьями потухла, осторожно перекочевав из пальцев на сырые доски пола. А затем Эйс аккуратно вытащил из кармана блестящую заколку. Янтарная стрекоза матово отливала по краю отколотого крыла. Он, полный притворства, бездумно вертел ее в руках до тех пор, пока предательски не защипало в глазах, пока не скривило рот от подступающего к горлу буйства раздирающих чувств. Тогда он дрожащими пальцами нервно вдел заколку в потускневшие пряди волос “Сабо”, в спешке вынырнул из-под пледа и, не оглядываясь, бросился наружу. Бежать прочь. Как можно дальше. Потому что выбор был сделан, выбор отмене не подлежит. Потому что память у Эйса отличная, а жизнь впереди слишком длинная. Потому что сердце вываливалось в руки из груди, из огромной глубокой раны, сквозящей необъятными пустотами, вывернулось наизнанку многотонной болью да закричало от неистового бессилия, став зареберным месивом, не подлежащим восстановлению. И было лишь одно место, где его могли понять.       Сады Агнеса Мэнли тонули в вечернем молочном тумане черными силуэтами голых яблонь на фоне высокого бурьяна. Некогда крепкий забор накренился, провиснув под собственным весом. Казалось, он лежит так уже очень давно, а тропинка, ведущая сквозь сад к дому, пропала. Мокрый от дождя, Эйс пробирался по памяти. Он отчаянно ломал сырой малинник, руками зло вырывал крапиву, отпинывал чертополох, не переставая кричать, срывать голосовые связки. И как только получилось преодолеть последние метры, усталым, грязным и продрогшим он вывалился на ту самую площадку возле дома Мэнли, где впервые заговорил с ним почти два месяца назад. Огляделся и не заметил никого. Вокруг царила пустота. Не такая, как в первый раз, она ощущалась иначе. Впрочем, посмотрев на дом, Эйс осознал, почему, и оторопел. Перед ним был не дом. Перед ним лежала груда деревянных развалин с наполовину разрушенным дымоходом и остатками раскрошившейся рыжей черепицы. Место, где раньше было жилище фермера, выглядело как видавшая годы свалка, разбросанная по безжизненной голой земле. Пространство поплыло, подобно мятому стеклу, в слезящихся глазах Эйса. И утерев рукавом лицо, он поднял валяющуюся под ногами палку и ринулся напролом, громыхая по черепице тяжелыми ботинками.       На высоких кленах шелестела желто-зеленая листва. Ронял спелые желуди дуб. Кидал их редкой дробью Эйсу под ноги на утоптанную землю с торчащими из нее желто-серыми костями. Подошва ботинка медленно соскользнула по самой длинной и крупной из них. Приподняв ногу, Эйс оцепенело уставился на внезапную находку. Этого не было раньше. Ни одной из костей, подернутых зеленым мхом, что собирал на себе прозрачные капли дождя. Как и той, что, лежа меж корней яблони, пустыми провалами глазниц скорбно смотрела Эйсу в лицо и скалилась отсутствующими зубами, кроме двух золотых в верхнем ряду. Завихрившийся ветер спугнул с верхушки дуба стаю ворон, и Эйс резко вскинул голову. Прямо перед ним среди бордово-ржавых листьев худосочной яблони на ветке покачивалась единственная пара спелых желто-розовых яблок. Веяло приторной сладостью. Сложно оказалось понять, от яблок ли или от мертвых костей в земле.       Схватившись за голову, Эйс надломлено растянул в улыбке губы, упал коленями вниз, неспособный сдержать рвущийся наружу дерганый смех. Он вдруг ясно осознал, что не помнит, какой сегодня день. И уже не был уверен, нужно ли помнить.

* * *

      Вероятность найти в разобранной чуть ли не до основания пристройке канистру с остатками бензина была крайне мала. Почти так же сомнительна, как решение сжечь все дотла. Но Эйс срывает ироничный джекпот и не церемонится, когда, сломав четыре из пяти спичек, одну он все же кидает на облитый бензиновой радугой стол. Эйс раскидывает и другие зажегшиеся спички до тех пор, пока последний коробок не пустеет, а разросшийся, растекший по пространству огонь не охватывает стены настолько тотально, что потушить уже нет никакой возможности. Эйс сначала смотрит, находясь в доме, но после выходит на крыльцо и глядит уже оттуда. Наблюдает, как пламя заполняет пространство, как воздух над ним колышется в нагретой до высоких температур атмосфере, как закручивается черными клубами едкий дым с запахом горелой пластмассы и дерева. И стоит он так долго, пятками нагретых ботинок свисая с отколотых нижних ступеней крыльца, в высохшей рваной футболке и с рюкзаком в руке. Неотрывно следит, как ежеминутно огонь охватывает все больше пространства и предметов в доме. Как он пожирает и плавит то, до чего добирается, в конце концов нагревая стекла хлипких окон, отчего те лопаются с громким режущим звуком и вылетают из рам, врезаясь в стволы дряхлых деревьев. Пламя пляшет, танцует, вырывается наружу, стремясь ввысь, стремясь сквозь прорехи в крыше. Оно уже настолько близко подкралось к крыльцу и так мощно вскипятило все вокруг, что Эйс почувствовал на коже лица жжение. Потому что огнем был охвачен не только идиотский ветхий дом, огнем горел и сам Эйс. Внутри. Потому что слезы высыхали слишком быстро, они оставляли после себя лишь тонкую солевую пленку. А когда пламя короткой вспышкой полыхнуло из дома в сторону выхода, Эйс неторопливо раскрыл рюкзак, достал из него книги с затертыми до дыр страницами, последний раз взглянул на красочные глянцевые обложки, чтобы с истошным воплем зашвырнуть их разом в голодную огненную пасть прямо перед собой. Бумага мгновенно схватилась, скручиваясь черными завитками, напоминающими паруса пиратских кораблей. Не хватало лишь капитана и его отважной команды. Эйс знал решение проблемы, оно было простым. Настолько простым, что, увидев, как распадается последняя из книг – “Кельтские мифы и легенды”, он с болезненной надеждой шагает вперед, к огню. Но не достигает. Обгорают его ресницы и самую малость губы, когда холодные длинные руки тисками смыкаются, обкручиваются вокруг его шеи, дергают, тащат назад в холод и мрак как можно дальше от злого огня.       — Забудь. Забудь все. Все, что знаешь. Все, что знал. Забудь.       Из кармана Эйса в траву выпадает мобильный телефон. На нем 267 пропущенных звонков, 50 непрочитанных сообщений и одно открытое, неотправленное: “Ма, еду домой” (31 сентября).