5.

      Дни потянулись приятной чередой, вечерние балы сменялись утренними поцелуями, немного неловкими, иногда слишком горячими и жгучими, и сердце Сатору продолжало трепыхаться, как мотылек над огнем. Он не понимал Сугуру — и больше всего желал понять. Потому что сначала Гето мягко касался его ладоней, проводил по холодным, почти прозрачным ключицам и шептал глупости — а потом сторонился на приеме, особенно — под взглядом Мэй Мэй. Да, он не хотел привлекать лишнее внимание — но это не значило, что он должен избегать его вне их маленького гостевого домика? Годжо хотел видеть его не только в спальне, не только утром или ночью. Годжо хотел касаться постоянно — не только в отведенное им время. Годжо не просил вольностей на людях — Годжо просил внимания, разговоров в углу во время нескончаемых танцев, незаметного соприкосновения пальцев, когда он передавал бокал Гето. Но тот лишь оставлял скупые полуулыбки, брал предложенный алкоголь за верх, уклонялся от светских бесед с наследником знаменитого клана. Сатору снова возненавидел разнаряженных до невозможности богачей, сверкающую Мэй Мэй и громкую музыку. Пока Сугуру болтал с неизвестными ему людьми, Сатору вынужден был вести легкие, ничего не значащие беседы с девушками. С претендентками. Ох, как же он устал от этих накрашенных глаз, кокетливых жестов и приторного удивления. Казалось, это могло продолжаться вечно, и это бы продолжалось, пока в один прекрасный вечер не появилась она. Она носила черное платье до колен, приталенное и незапоминающееся. Светлые волосы пшеничного цвета трепыхались в районе плеч, под глазами залегли синяки. Она спасла его — появилась из ниоткуда, отцепила от очередной девушки, вытащила на улицу. Сатору бы возмутился — ведь сначала нашел ее еще одной раздражающей девицей с мечтами о его кошельке — пока не увидел безразличие во взгляде. Так не смотрят на что-то желанное. Так смотрят на выброшенный мусор. — Сатору Годжо, да? — она закурила, поиграла сигаретой в пальцах, уставилась на него изучающе, испытующе. Она определенно знала его. Сатору не оставалось ничего, кроме как подтвердить. — Это я. — Зови меня Сёко, — выпустила дым, осмотрелась по сторонам. На балконе не было никого кроме них. Только ветер и одинокий ворон на крыше, замерший, словно изваяние. — Эм, и зачем я тебе, Сёко? — Сатору казалось, что он задал вполне логичный вопрос, но взгляд, каким его одарила девушка, говорил об обратном. Словно он сморозил чушь. Она хмыкнула. — Тебе же нравится Гето? Это было больше утверждение, чем вопрос. Сёко смотрела на него с отчетливым лукавством, но это не было опасным — не как с Мэй Мэй. Словно она понимала, могла понять. Словно не собиралась использовать это против него или против Сугуру. Но даже если Сатору хотел сказать «да», беспокойство за себя и за друга не позволило. Сёко могла растрепать его хрупкое признание всем вокруг, и это бы пошатнуло авторитет клана. Поэтому Сатору пожал плечами. Стараясь выглядеть так, словно вопрос не задел его. — С чего ты взяла? — он даже улыбнулся — девушки говорили, что иногда от его улыбки они забывают обо всем на свете. Вот и подвернулся случай проверить. Сёко выдохнула дым. — Не притворяйся, идиот. Я здесь чтобы помочь, а не вынюхивать вашу личную жизнь. Улыбка с его лица исчезла. — И как же ты собираешься помочь? — Тебе же не нужны проблемы? Связь с мужчиной, да еще и с такой историей за спиной… Она не успела договорить. Годжо влез. — Историей? Какой историей? Это могло быть связано с той девушкой? С той самой, о которой говорил Сугуру. — Ты бы уже знал, если бы не перебивал, — устало. — Просто скажи уже! — требовательно и нетерпеливо. Сёко усмехнулась. В глазах даже блеснуло что-то похожее на озорство. Она покрутила дотлевающую сигарету в пальцах. — Значит, и правда нравится. Сатору так легко одурачили. — Нравится, — побежденно и немного тоскливо. — Сугуру не будет рад тому, что я здесь, — в тоне Сёко даже слышна грусть, — но я правда хочу помочь ему. И тому, кого он выбрал. Ну, — тычок в Годжо, — тебе. — Ты говорила про историю. — Да ты же невыносим! И Сатору был с ней согласен. Но зато в тот вечер Сёко рассказала ему многое. Достала старые скелеты из большого черного шкафа. Поделилась частичкой чужой боли и непонимания. Рассказала об отрочестве Сугуру, попытках так называемого лечения. Попросила беречь Гето. И исчезла на множество балов вперед, оставив его со скомканными мыслями. Оставив его с мечущимся туда-сюда Сугуру, открыв правду о его застарелых и болезненных, по мнению общества, желаниях. Сатору узнал о том, что ему нравится Сугуру в девятнадцать лет. Это было его первым большим чувством, наивной, еще немного детской сокровенной влюбленностью. До этого его не интересовали юноши, но если быть честным, и девушки тоже. Встреча с Сугуру открыла ему глаза на собственные пристрастия, да. Но это осознание не было чем-то болезненным, ощущалось верным. Даже если Годжо знал, что для других это неправильно.       Но Гето… с ним все было иначе. Его глаза открылись годами ранее; первая влюбленность пробиралась к нему долго и кропотливо, щедро приправленная муками совести и взглядами, полными осуждения и презрения. Когда родители узнали об увлечении единственного сына, то чуть не сошли с ума. И выставили сумасшедшим его. Избавились от мальчика, в которого был влюблен Сугуру, почти заставили связать узами брака с наследницей одного соседнего клана. И женили бы против воли, если бы не сбежавшая невеста. И тогда они отправили сына к Сёко. Чтобы спасти. Излечить. Сатору думает, что, может быть, старейшины сделали бы с ним что-то подобное, если бы узнали. Они итак подозревают неладное, видя, насколько ему по боку на бесконечных кандидаток на лучшую партию. Когда Сёко рассказывает о сеансах с подопечным, Сатору слегка расслабляется. Она не пытается исправить Сугуру, не пытается излечить от неведомой, несуществующей болезни. Она просто позволяет ему говорить. Вывалить все разьедающие его чувства, все переживания, тайны и страхи. Она не заставляет, не давит, но и не держится отстраненно-безразлично. Она открыто говорит, что все, о чем ее просили родители Гето — глупости. А вот чувства Сугуру — не глупые. Но дома ему твердят обратное, старые знакомые шарахаются как от огня, девушки перешептываются и не смеют более подходить. И тогда Сёко предлагает смену обстановки — новое окружение, чистый, неписанный холст. Родителям Гето нравится идея. Так Сугуру оказывается у Мэй Мэй; не в первый раз — когда-то давно он уже бывал в гостях у самой экстравагантной леди краев. Поэтому в их первую встречу в объятьях Сугуру кружится девушка, старые джентльмены и леди приветливы и добры. Его знают как усердного и воспитанного в лучших традициях наследника небольшого клана, как старательного ученика и любимца округи. Сугуру развеивать удачно приклеившийся образ не спешит. Вот только встречает Сатору Годжо. И, ну, все его планы идут наперекосяк. Теперь его странное поведение при людях становится понятнее. Тяжелое дыхание при долгих поцелуях заводит сильнее, заставляет вжиматься крепче. Они продолжают изучать друг друга ночами, выводить узоры на холодной коже. Любоваться полюбившимися чертами, освещенными рассветным солнцем. Изредка пересекаться взглядами на вечернем приеме. Не попадаться на глаза Мэй Мэй. Они говорят обо всем на свете — о звездах, вычурных нарядах, оружии, охоте, людской глупости. Никогда — о чувствах. Или о том, что происходит между ними. Так легче, наверное? Просто целовать Сугуру, не задумываясь о том, что это значит. Прогибаться под чужими руками, подставлять шею, дрожать от касаний, не зная, кто они друг другу. Приятели? Друзья? Любовники? Незнакомцы, делящие постель и сокровенные мечтания? Эти мысли начинают съедать его. Годжо думает о Сугуру днями и ночами напролет. Тонет в чужой ласке, упивается нескончаемыми поцелуями, млеет от быстрых движений рук на собственном члене, мучается от незнания. Иногда он хочет прояснить все между ними, репетирует несуществующий разговор в голове, но не решается: — Сугуру, мы… — Гето целует его в уголок губ, затем опускается к подбородку, шее, продолжает эту мучительную ласку, — можем… — Годжо немного задыхается, — поговорить? Но Сугуру не слышит его — или делает вид — целует сильнее, вжимается крепче, посасывает горячую кожу. И Сатору не может пробормотать ничего больше, кроме: — Еще… еще. И Сугуру исполняет его маленькое желание. А Сатору ищет нужный момент снова.       Когда заканчивается его третья неделя в особняке Мэй Мэй, страх поднимается новой волной. Даже кутерьма в доме госпожи Мэй не вечная — рано или поздно празднества подойдут к концу, а он так и не успеет поговорить с Сугуру. Не успеет рассказать о новых для него, немного пугающих и одновременно окрыляющих чувствах. Не успеет услышать чужой ответ. — Сугуру. Они нежатся после очередного приема; в этот раз от бесконечных танцев ноги болят у обоих. Сегодня музыка звонче, дозволенней — никаких медленных пируэтов и изысканных касаний, только четкий ритм и веселые движения. Нет нужды в партнерах по танцу, достаточно лишь чувствовать музыку и вытанцовывать что-то невообразимое. Они оба вымотаны; ноги переплелись под теплотой одеяла, сил на поцелуи не осталось. Хочется просто лежать рядом, вслушиваясь в чужое дыхание. — Да? — Что будет, когда ты вернешься домой? Сугуру не спешит отвечать. Поворачивается к Сатору, заглядывает в голубые глаза, тянет неуверенную улыбку. Мягко проводит по чужому плечу. Касание приятно, но ожидание ответа убивает. — Сугуру, — не выдерживает, — Когда ты уезжаешь? Этот вопрос для Гето легче. Он проводит по плечу еще раз. — Я останусь так долго, как смогу. Пока Мэй не выгонит. В смешке нет привычной уверенности. Да и выходит он нервным, натянутым. И Сатору почти видит, как в беспорядке мечутся чужие мысли. Он почти хочет сдать Сёко, выпалить звонкое «я все знаю», разрушить эту непонятную продырявленную касаниями стену между ними. Сатору открывает рот, небо в отражении сверкает мириадой звезд. Но Сугуру, словно чувствуя тяжесть невысказанных слов, ловким движением зажимает чужие губы ладонью. Наваливается сверху. Смотрит серьезно-серьезно. В черных, почти шоколадных в лунном свете, глазах плещется сожаление. — Не говори ничего. Пожалуйста. Давай просто… Проживем это. Сатору кажется, что ему ткнули чем-то острым в грудь. Настолько резко сжимает болью в районе живота, становится нечем дышать. — Просто… помолчи, — Сугуру просит, почти умоляет. Медленно убирает ладонь с чужого рта, вглядывается в лицо напротив, ища там согласие. И Сатору отчего-то так нестерпимо больно, противно — от их переплетенных ног и касаний, от всех этих поцелуев и вырывающихся стонов. Все это — скрытно и тайком, так, будто они прокаженные. Будто один лишний взгляд на публике — и их тут же отправят в лечебницу. Разумная часть подсказывает, что так и будет. Им надо быть аккуратными, терпеть и отдаваться друг другу только под покровом ночи. Другая часть, наверняка отвечающая за сердце и все его глупости — вопит о несправедливости. О нескончаемом желании. Велит рассказать всему миру о них с Сугуру, пусть это будет стоить всего. И Сатору знает, где-то в глубине души, что готов на это. Но дело не только в нем, и это проблема. Потому что Сугуру… — Трус! Слово срывается раньше, чем Сатору полностью осмысляет сказанное. Сугуру испуганно пялится, давая Сатору время для побега. Он в спешке поднимается, оставляя смятые простыни и одеяла. Накидывает первые попавшиеся вещи, попадая в рубашку со второго раза — почти выбегает из гостевого домика, не удосужившись закрыть дверь. Дворик Мэй Мэй пуст — прием закончен, хозяйка отправилась в спальню, а слуги уже закончили уборку. Несколько воронов по-прежнему охраняют крышу. Сатору тенью следует по фигурному зеленому лабиринту. Пальцы касаются чего-то острого — Годжо замечает шипы. Где-то здесь, в сердце цветника, распустились розы. Колется. Ладоням немного больно. Но сердцу больнее.

***

— И давно ты здесь? Сигарета кочует из женской руки в его ладонь. Она не изменяет вкусам, курит те же, что и на сеансах. — Какая разница? Гето вздыхает. Получается тяжелее, измученнее, чем следовало бы. — Он ушел от меня. — Он? — Сёко деланно-удивленно приподнимает брови. Но Сугуру достаточно увидеть ее янтарные глаза, чтобы все понять. — Все ты знаешь. Не притворяйся. Сёко хмыкает. Смотрит ласково; так смотрят на нерадивых, но любимых учеников. — Тогда и ты не притворяйся, Сугуру.