Эндрю

Меня зовут Эндрю. Меня зовут Эндрю. Меня зовут Эндрю. Я повторял эти слова снова и снова, пока сердце бешено колотилось в груди. Мне хотелось пойти познакомиться с нашими новыми соседями, но я нервничал. Теперь по соседству с нами жил мальчик-омега лет десяти. Я замер на месте, когда впервые увидел его со своего двора. Он был таким маленьким и милым. Его яркие рыжие волосы торчали в разные стороны из-под бейсболки, а большие, любопытные голубые глаза осматривали округу. На нем была белая футболка, синие шорты и красные «чаксы» — меня это позабавило. Я хотел подойти познакомиться, но не смог. Облокотившись на подоконник, я разглядывал соседний дом — там горел свет и звучала музыка. В доме давно никто не жил. Между нашими участками росло огромное дерево, но это не мешало мне рассматривать соседское жилище сквозь зеленую листву. — Эй, милый. Я повернулся и увидел маму — она стояла на пороге моей комнаты, прислонившись к дверному косяку. Она улыбалась, но глаза у нее были влажными, а одежда — помятой. Ей опять было плохо. Маме всегда становилось плохо, когда она прикладывалась к бутылке. — Похоже, у нас появились соседи, — сказала она. — Ты с ними познакомился? — Нет, — Я покачал головой и снова отвернулся к окну. Мне хотелось, чтобы мама ушла. — Мальчик — омега. — А ты не можешь дружить с омегой? — Ее голос дрогнул, и я услышал, как мама шумно сглотнула. Я знал, что будет дальше, и внутри у меня все сжалось. — Нет, не могу. Я не любил с ней разговаривать. На самом деле, я и не знал как. Я часто оставался один, и сейчас она меня напрягала. — Эндрю… — начала мама, но фразу не закончила. Через мгновение я услышал удаляющиеся шаги, а потом в коридоре на первом этаже хлопнула дверь. Наверное, она пошла в ванную поблевать. Моя мать много пьет, особенно по выходным. Внезапно мне расхотелось знакомиться с мальчиком из соседнего дома. Из его комнаты я слышал как играла песня рок-группы Alicein Chains. Во всяком случае, мне казалось, что это была его комната, хотя шторы были задернуты. Решив выбросить это из головы и пойти приготовить себе поесть, я оторвался от подоконника. Маме, похоже, сегодня не до ужина. Но тут я увидел, как шторы в соседнем доме раздвинулись, и застыл. Я увидел его. Это и правда была его комната! И, сам не знаю почему, я улыбнулся. Здорово, что наши окна смотрели друг на друга. Я прищурил глаза, чтобы разглядеть мальчика получше, пока он открывал двойные балконные двери, но потом вытаращил глаза, увидев, что́ он делает. Он что, ненормальный? Открыв окно, я высунулся из него и прокричал: — Эй! Что ты делаешь? Мальчик резко поднял голову и, размахивая руками из стороны в сторону, закачался на ветке дерева, пытаясь сохранить равновесие. У меня перехватило дыхание. Я тут же вылез из окна и начал карабкаться по дереву к нему. — Осторожнее! — снова закричал я, а он присел, ухватившись за толстую ветвь руками. Я пробирался по дереву, держась за ветку над головой. Тупица. О чем он думал? Он стоял на четвереньках, глядя на меня большими голубыми глазами, вцепившись в ветку, которая ходила под ним ходуном. — Ты совсем глупый? — сердито сказал я. — Ты чуть не упал! Иди сюда. Я наклонился и взял его за руку. В пальцах тут же появилось ощущение покалывания — такое бывает, когда рука немеет во сне. Он поднялся на дрожащих ногах, и я, держась за сук над головой, помог ему добраться до ствола, где ветви были толще. — Зачем ты это сделал? — пожаловался он, послушно следуя за мной. — Я умею лазить по деревьям. Ты напугал меня, из-за этого я чуть не упал. Мельком взглянув на мальчика, я уселся на крепкую ветку ближе к стволу и вытер ладонь о свои длинные, черного цвета шорты. — Ну да, конечно. Я уставился вниз и не мог отделаться от ощущения его руки в своей. Странное покалывание успело добраться до плеча и теперь охватило мое тело целиком. Мне казалось, будто все волоски на коже встали дыбом. Мальчик продолжал стоять и, вероятно, дулся на меня, но через несколько секунд опустился рядом и тоже свесил ноги. — Итак, — спросил он, показав на мой дом. — Ты там живешь? — Ага. С мамой. — Я посмотрел на него как раз в тот момент, когда он опустил глаза и начал теребить свои пальцы. Сначала он погрустнел, а потом вдруг наморщил брови и я напрягся. Что я такого сказал? Минуту мы сидели молча, глядя на дорогу, слушая, как ветер шелестит листьями вокруг нас. По сравнению со мной, мальчик и впрямь казался таким маленьким. Уголки его губ были опущены, и я не понимал, что его так опечалило. Я был уверен лишь в одном: никуда не уйду, пока ему не станет лучше. — Я видел твоего папу, — начал я. — А мама где? — Мама умерла недавно, — признался он, посмотрев на меня. В его глазах стояли слезы, но он глубоко дышал, словно старался быть сильным. У меня не было знакомых ребят, у которых умер кто-то из родителей, и мне даже стало стыдно из-за того, что мне не нравилась моя мать. — А у меня нет отца, — сказал я, надеясь, что его это подбодрит. — Он ушел, когда я был совсем маленьким. Твоя мама хотя бы не по собственному желанию тебя бросила, правда ведь? Я знал, что несу чушь. Я не хотел вывернуть все так, словно ему повезло больше, чем мне. Просто мне казалось, что я обязан сделать что угодно, лишь бы он больше не грустил. Например, обнять его — мне и правда хотелось это сделать. Но я не стал. — У твоего отца какая-то старая машина, — решил я сменить тему. Я знал марку, но хотел проверить, знает ли он. Не глядя на меня, он закатил глаза. — Это Chevrolet Nova, а не какая-то старая машина. — Я знаю. Мне нравятся машины. Я улыбнулся, скинул свои «диси» и они упали на землю. Он сделал то же самое со своими красными «чаксами». Мы сидели, болтая в воздухе голыми ногами. — Когда-нибудь я буду гонять на Петле. Он поднял на меня глаза: — Петля? Что это? — Это гоночный трек, куда пускают ребят постарше. Туда можно поехать, если ты учишься в старших классах и у тебя есть машина. Потом придешь за меня поболеть. — А почему я сам не могу погонять? — У него был возмущенный вид. — Не думаю, что омегам разрешают гонять там, — объяснил я, пытаясь не расхохотаться. Он сузил глаза и опять отвернулся к дороге. — Ты сделаешь так, чтобы мне разрешили. Я улыбнулся одними уголками губ, сдерживая смех. — Может быть. Он протянул мне руку: — Я Натаниэль, но все зовут меня Нат. Не люблю, когда меня называют полным именем — слишком серьезно. Понял? Я кивнул и пожал ему руку, снова ощущая приятное покалывание. — Меня зовут Эндрю.

***

6 лет спустя. Кровь стекает по нижней губе на пол, оставляя след, похожий на длинную полоску алой краски. Я копил ее во рту, пока она сама не начала вытекать наружу, — сплевывать чертовски больно. — Прекрати, пожалуйста, — молю я дрожащим голосом. Я лежу со связанными руками на липком, грязном полу в кухне, меня всего колотит от боли и страха. — Ты умоляешь меня, щенок? — рявкает он, и ремень снова опускается на мою спину. Я зажмуриваюсь, сжимаясь от боли, лопатки горят огнем. Закрыв рот, стараюсь не издавать ни звука, дышу носом, пока жжение не отступает. Кожа на губах кажется натянутой и распухшей, вязкий металлический привкус крови заполняет рот. Нат. Его лицо всплывает в моей памяти, и я прячусь в тех уголках своего сознания, где есть он. Где мы с ним вместе. Вот мы карабкаемся на валуны у рыбного пруда. Я всегда лезу вторым, на случай, если он оступится. Он смотрит на меня сверху вниз и улыбается. Его медные волосы переливаются на солнце и я не могу оторвать глаз. Но голос отца прорывается через завесу воспоминаний. — Не умоляй! Не проси прощения! Вот что я получил, позволив этой суке растить тебя все эти годы! Ты никто и ничто! Жалкий трус — вот кто ты! Кусок дерьма стоит больше тебя. Он нагибается, хватает меня за волосы и резко отводит мою голову назад, чтобы я посмотрел ему в глаза. Кожу под волосами пронзает боль. Мне становится дурно, когда я чувствую исходящий от него запах сгнивших зубов из-за употребления наркоты. — Хотя бы Майкл меня слушает, — цедит он сквозь зубы, и у меня сводит желудок от приступа тошноты, — Правда, Майкл? — кричит он, повернув голову. Отец отпускает меня, подходит к морозильнику в углу кухни и стучит по дверце. — Ты там жив еще? Я пытаюсь сдержать слезы, и каждый нерв на моем лице сводит от боли. Я не хочу расплакаться или закричать, но Аарон — мой брат-близнец, — провел в морозильнике уже почти двадцать минут. Целых двадцать минут и до сих пор не издал ни звука! Почему отец так поступает? Почему наказывает Аарона, если зол на меня? Но я храню молчание, чтобы угодить отцу. Если он получит то, что хочет, возможно, выпустит моего брата. Аарон, наверное, совсем там замерз. Я даже не знаю, есть ли там воздух. Как долго можно продержаться в морозильнике? — Итак… — Отец подходит к кухонному столу, за которым сидят его ебанутая подружка Шерилин и приятель Говард — жутковатый тип, который очень странно на меня смотрит. Я пытался сопротивляться и смог даже ударить отца, но сделал этим только хуже. Теперь Аарон сидит в морозильнике и это моя вина. Если он там умрет… Может, он уже мертв. Я моргаю, пытаясь отогнать слезы. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — Что скажете? — Отец кладет ладони им на плечи. — Как же нам научить моего мальчика быть мужчиной? Я проснулся, резко подскочив в кровати. Кровь глухо пульсировала в голове, все тело блестело от пота, а грудная клетка будто разрывалась. Тяжело дыша, я проморгался и постепенно начал различать знакомую обстановку, стены. Все в порядке. Их здесь нет. Это был просто сон. Я дома. Здесь нет отца. Это осталось в прошлом. Все нормально. Но мне необходимо было убедиться в этом. Веки казались до жути тяжелыми, но я сел в кровати и поспешно осмотрелся. Утренний свет врывался в окно, слепящий, как луч прожектора, и я поднес руку к лицу, чтобы прикрыть глаза. Барахло, которое обычно лежало на тумбочке, валялось на полу, но в этом не было ничего необычного — я всегда устраивал бардак, когда напивался. И если не обращать внимание на некоторый беспорядок, в комнате было тихо и спокойно. Облегченно выдохнув, я снова набрал воздуха в грудь, пытаясь немного замедлить пульс. После того, как я успокоил себя, меня накрыли все прелести похмелья. Вчера я снова напился. Недавно вернулись кошмары и я ушел в запой — только с выпивкой я мог это терпеть. Моего отца зовут Майкл Джозеф Миньярд. Как оказалось, мое и Аарона второе имя — его. Гребаная свинья называла нас только вторыми именами. При разводе Тильда и он разделили меня и Аарона — такими были его условия и эта идиотка согласилась. Я и Аарон даже не знали про друг друга до того проклятого лета. Я мог только догадываться, какую жизнь довелось прожить моему брату. Конечно, я успел уловить ее вкус тем летом, но, в отличие от меня, Аарон терпел это дерьмо всегда. Всю свою жизнь брат спал в чужих кроватях и жил с людьми, которым был не нужен. Наш отец таскал его с собой из одной дыры в другую и оставлял в жутких местах. Я ненавижу Тильду за это. По ее словам, когда они жили вместе, он не был таким. Она думает, что это все из-за наркотиков, а я думаю, что она слепая сука, пропившая остатки мозгов. Она до сих пор винит себя и пытается извиниться перед нами, но чем ее извинения помогут? «Прощение» и «сожаление» — лишь дерьмовые слова. Урон уже нанесен и жизнь Аарона сломана — ничто не сможет это исправить. Сейчас Аарон сидит в тюрьме. Когда он сел, объявились еще одни наши родственники — Хэммики. Лютер Хэммик был братом Тильды, с которым она не общалась. Причина внезапного появления мне до сих пор неизвестна, но Лютер по началу был намерен взять Аарона под опеку, так как Аарон отказывается жить под одной крышей с Тильдой, но Николас — его сын, — вызвал на него копов и у Лютера нашли заначку с таблетками, за что дали десять месяцев в тюрьме. Когда он вышел, то избил Ники до полусмерти. Тогда меня чуть не посадили: я сломал Лютеру пару ребер и выбил передние зубы. Лютер нарушил условия УДО и его посадили за избиение сына еще на год. Недавно он вышел, но ничего, пока что, не предпринимал. Это затишье напрягало меня. Он местный дилер и трется в преступных кругах нашего города. То, что я и Ники с ним сделали, он совершенно точно не оставит просто так и в дальнейшем нам стоит ожидать от него подъеб. Ники был старше нас на три года. Он смог взять кредит и купить дом в Колумбии. Я же участвую в гонках на Петле и зарабатываю на этом, чтобы помочь ему выплачивать его. Сейчас Ники собирает все нужные документы для опеки над Аароном, когда тот выйдет через месяц. Я был не против, так как за два года знакомства с Ники, я начал полностью ему доверять и уверен, что он не причинит Аарону вреда. Ники, как я и Аарон, был альфой, но характеры у нас кардинально отличались. Он был отзывчивым, добрым и справедливым человеком, чем, вероятно, и притягивал других к себе. — Эндрю, ты проснулся? Тильда постучала в дверь, и я, резко подняв голову, поморщился — так застучало в голове. Лоб и виски разрывало так, словно кто-то всю ночь втыкал мне в голову вилку, и сейчас мне меньше всего хотелось иметь дело с Тильдой. Приоткрыв дверь, я через щелку посмотрел на нее, призывая на помощь все свое терпение. На ней были розовые штаны и облегающая футболка с длинными рукавами — по правде говоря, совсем неплохо для воскресенья, — но все, что выше, было как обычно запущено: волосы кое-как собраны в пучок, тушь, не смытая накануне, размазана под глазами. Еще неизвестно, у кого из нас похмелье было сильнее. Единственная причина, по которой Тильда встала раньше меня и уже бродила по дому, — у нее в этом деле было больше опыта. Однако, стоило Тильде привести себя в порядок, как в глаза сразу же бросалось, что она еще очень молода. При первой встрече, большинство моих знакомых принимали ее за мою сестру. — Что тебе надо? — спросил я. Наверное, хочет, чтобы я ее впустил. Но об этом и речи быть не могло. — Нат уезжает, — произнесла она мягко. Сердце глухо забилось у меня в груди. Что, сегодня? И вдруг словно чья-то невидимая рука распорола мне живот и я съежился от боли. Не знаю, похмелье было тому виной или слова Тильды, но мне пришлось сжать зубы, чтобы сдержать подступившую к горлу желчь. — И что? — пробормотал я, явно переигрывая. Тильда закатила глаза. — А то, что ты бы поднял задницу и попрощался с ним. Его не будет целый год, Эндрю. Вы когда-то дружили. Точно. До того, как я поехал к отцу, а, вернувшись, понял, насколько жалок и одинок был. Мать… Я никогда не мог на нее положиться. Отец оказался чудовищем. А Нат…он предал меня. Я покачал головой, а после захлопнул дверь перед носом у Тильды. Ага, уже, блять, бегу обнимать Ната на прощание. Уедет — ну и хуй с ним. Я рад, что избавлюсь от него. Но в горле встал ком, который я никак не мог проглотить. Я привалился спиной к двери. На плечи будто опустилась гора. Я и забыл, что Нат сегодня уезжает. После той вечеринки три дня назад, где Нат сломал нос Рико, я почти не просыхал. Вот дерьмо. Я услышал, как снаружи захлопали дверцы машины, и приказал себе оставаться на месте. Мне не нужно его видеть. Пусть себе учится за границей, во Франции. Его отъезд — это, черт побери, лучшее, что может случиться со мной. — Эндрю! — позвала Тильда снизу, и я тут же напрягся. — Мэдмен выбежал на улицу. Тебе лучше сходить за ним. Прекрасно. Спорим, она специально выпустила проклятого пса? А еще, спорим, она открыла именно переднюю дверь? Я с такой силой свел брови к переносице, что мне снова стало больно. Натянув вчерашние джинсы, я широко распахнул дверь и сбежал вниз по лестнице. Тильда ждала у открытой передней двери с поводком в руках и с такой улыбкой на лице, будто придумала нечто гениальное. Выхватив у нее поводок, я вышел на улицу и направился во двор Ната. Мэдмэн когда-то был и его собакой тоже — куда еще ему бежать? — Ты пришел попрощаться? — говорил Нат, опустившись перед псом на колени. Он стоял на газоне перед домом, а рядом был припаркован Ford Bronco его отца. Я застыл на месте, увидев его. Мэдмен тыкался носом ему в шею, а Нат радостно улыбался, зажмурившись от удовольствия. Его кожа цвета слоновой кости переливалась в лучах утреннего солнца, а пухлые розовые губы были приоткрыты, обнажая ряд идеальных белых зубов. Его яркие рыжие волосы, как и всегда, торчали в разные стороны, а глаза так красиво… Блять, о чем я думаю?! Я скривился и отвернулся, чтобы не смотреть на это уродство. Пес, судя по всему, был счастлив. Он бешено вилял хвостом, и я вдруг почувствовал себя непрошеным гостем. Нат не обращал на меня внимания, продолжая играть с Мэдменом. Вдруг он заливисто засмеялся и у меня что-то екнуло в груди. Я решил, что это изжога. — Мэдмен, ко мне! — рявкнул я. Нат перевел взгляд на меня и встал. — Ты и с ним теперь ведешь себя по-свински? — нахмурился он, и именно в этот момент я заметил, во что он был одет. На нем была футболка рок-группы Nine Inch Nails, которую я подарил ему, когда нам было тринадцать. В груди у меня защемило. Я и забыл, что у него есть такая футболка. Ну, ладно, не совсем так. Просто не думал, что он ее сохранил. Хотя Нат, вероятно, даже не помнит, что это я ее ему подарил. Я опустился на колени, чтобы пристегнуть поводок к ошейнику Мэдмена, улыбаясь одними уголками губ. — Ты снова разговариваешь, Натаниэль, — Я постарался придать своему лицу скучающее, снисходительное выражение. — Прекращай это. Мне будет лучше, когда он уедет, говорил я себе. Он для меня никто. И все же слабый голосок внутри меня не унимался: «Не ври сам себе». Нат покачал головой и повернулся, чтобы уйти. В его глазах читалась боль. — Ты в этом полетишь? — спросил я с издевкой. Мне стоило просто уйти, но, черт возьми, я не мог перестать его провоцировать. Это была какая-то зависимость. Он снова повернулся ко мне, его пальцы сжались в кулаки. — Тебе-то что? — Просто эта футболка похожа на мешок, только и всего. Но это была откровенная ложь. Черная футболка не была новой, но охуенно смотрелась на нем. Потому что моя. — Не беспокойся, — продолжил я. — Я все понял. Он сузил глаза. — Что понял? Немного подавшись вперед, я ответил ему с самодовольной ухмылкой: — Тебе всегда нравилось носить мою одежду. Его глаза округлились, а щеки вспыхнули. Я его задел, это было очевидно. Эмоции бушевали на его упрямом уродливом личике. Я мысленно пришел в полный восторг, потому что мне это, черт возьми, нравилось. — Подожди здесь, — бросил Нат и направился к машине. Порывшись под передним сиденьем, где его отец держал специальный набор для аварийных ситуаций, он что-то вытащил и захлопнул дверцу автомобиля. К тому моменту, как он с оскорбленным видом вернулся ко мне, я успел рассмотреть, что у него в руке зажигалка. Прежде чем я догадался, что происходит, Нат стянул с себя футболку, продемонстрировав идеальное…уродство. Вот дерьмо. Я смотрел, не дыша, как он чиркнул зажигалкой и, держа футболку в вытянутой руке, поджег ее снизу, сантиметр за сантиметром превращая в пепел. Ебнуться. Что, блять, происходит? Наши взгляды встретились и время остановилось, пока мы смотрели друг на друга, забыв об объятой пламенем ткани между нами. В его глазах бушевала буря, немного дрожали руки, а дышал он хоть и ровно, но глубоко — Нат жутко нервничал. Ладно, значит, то, что он на днях сломал Рико нос — не было случайностью. Он решил дать мне отпор. Последние два года я занимался тем, что делал его жизнь невыносимой. Сначала я срывал таким образом свою злость от предательства, а после я погряз в этом с головой. Мы отдалились друг от друга и наши стычки остались единственным, что сближало нас. Нат всегда был эгоистом, думая, что весь мир крутится вокруг его высокомерной персоны. В детстве ему всегда доставляло то, что он — центр моего внимания. Даже когда начались издевательства, он не пришел ко мне с выяснением причины и вопросами о произошедшем. Нет. Он с гордо поднятой головой терпел и кривил лицо, будто я ничтожество, недостойное его драгоценного внимания. Его игнорирование меня и пренебрежение — верные псы моей злости. Вероятно, сейчас он решил, что раз уезжает из страны, то может забыть о всякой осторожности. Я с удвоенной энергией сжал кулаки, а на лице расплылась довольная улыбка. — Натаниэль Абрам! — раздался крик его отца, и мы оба вернулись в реальность. Натан мигом слетел с крыльца, подбежал и, выхватив футболку у него из рук, швырнул на землю и затоптал пламя. Я же все еще удерживал взгляд Ната. — Знай, что я буду ждать тебя, Натаниэль, — широко улыбнулся я. Он вздернул подбородок и только сверкнул глазами в мою сторону, когда отец приказал ему пойти в дом и одеться. Высокомерная задница. Я направился к себе домой вместе с Мэдменом, который семенил рядом. Черт. Я втягивал воздух с такой силой, словно завтра на планете закончится кислород. Его сексуа…уродский пиротехнический этюд останется в моей памяти навечно. На крыльце я замер, когда понял, что Нат действительно уезжает. Я больше не смогу его контролировать. Он будет проживать день за днем, не думая обо мне, но еще хуже то, что я не смогу видеть его и слышать о нем. У него будет своя жизнь, в которой мне нет места. Я вздрогнул от этих мыслей. — Черт, — прорычал я себе под нос. Это дерьмо должно закончиться. Мне нужно на что-то отвлечься. Немедленно. Оказавшись в доме, я спустил собаку с поводка и взбежал по лестнице в свою комнату, на ходу выхватив телефон из кармана. Если бы звонил не я — Рико не взял бы трубку в такую рань. Мне он всегда отвечает после пары гудков. — Я. Блять. Еще. Сплю. — выделяя каждое слово, проворчал Рико в трубку. — Ты все еще хочешь устроить вечеринку у бассейна до начала учебы? — спросил я, подходя к комоду и включая трек Closer группы Nine Inch Nails на своем айподе, который стоял на докстанции. — Нам обязательно сейчас это обсуждать? Каникулы же еще неделю. Его голос звучал так, словно он лежал, уткнувшись лицом в подушку, но последние пару дней Рико все время так разговаривал. После того, как Нат сломал ему нос, он мог нормально дышать только одной ноздрей. — Сегодня. Вечером. — отрезал я, подходя к окну. — Бля, — пробубнил он. — Да я никакой после вчерашнего. Мы уже три дня не просыхаем, какого хуя? По правде говоря, я тоже еще не пришел в себя. От количества алкоголя, в котором я пытался утонуть прошлым вечером, голова еще кружилась, но я все равно не собирался оставаться весь день наедине со своими мыслями. — Тогда двигай в спортзал и пропотей как следует, чтобы согнать похмелье, — приказным тоном сказал я. — Мне нужно отвлечься. — Нат уехал? — осторожно спросил Рико. Нат как раз выходил из дома в другой футболке. Мои плечи напряглись, но я ответил как ни в чем не бывало: — Мне нет до него дела. На несколько секунд в телефонной трубке повисла тишина, а потом Рико пробормотал: — Мм, угу, ага… — Это звучало так, словно ему было что добавить, но он благоразумно решил вовремя закрыть свой чертов рот. — Ладно. — Вечеринка, Рико. — Ладно, я в деле. Только я не хочу видеть те же физиономии, что и вчера. Кого позовем? Глядя на то, как «Бронко» отъезжает от дома, и на чертову рыжую макушку за рулем, которая ни разу не обернулась, я плотнее прижал телефон к уху. — Рыжих. Много рыжих. Рико издал тихий смешок. — Ты же ненавидишь рыжих. Не всех. Только одного. — Прямо сейчас мне хочется только их. Мне было плевать понял Рико или нет. Он не станет приставать ко мне с расспросами, именно поэтому он — мой лучший друг. — Отправь всем сообщения, а я достану выпивку. — Я отключился, продолжая смотреть вслед уезжающей машине.

***

— Не понимаю, как ты можешь слушать всю эту альтернативную чушь. Я сижу на кровати, нахмурившись, и все равно не в силах сдержать улыбку, которая так и просится наружу. — Это не чушь! — возразил Нат, округляя глаза. — Это единственный из всех моих альбомов, в котором все песни одинаково хороши. Я отклоняюсь назад, опираясь на руки, и со вздохом говорю: — Занудство какое. — Он недовольно хмурит брови и это так мило. Я смотрю на него и понимаю, что ради него я бы высидел миллион концертов Silverchair. Между нами что-то поменялось. Или это только с моей стороны, не знаю. Надеюсь, что для него тоже. Я давно понял, что он — мой истинный омега, но до недавнего времени не осознавал, что это подразумевает. Наши отношения всегда были дружескими и непринужденными, но теперь все иначе. Последнее время, когда я вижу Ната, мне хочется схватить его и поцеловать, а его запах сводит меня с ума. Он пахнет малиной и карамелью, и это теперь мой любимый запах. Мне кажется, будто со мной что-то не так. Моя кровь закипает, когда я смотрю на него. Даже его мешковатая черная футболка с логотипом Nine Inch Nails заводит меня. Потому что это моя футболка. Нат попросил ее однажды, но так и не вернул. Или, может, я сам разрешил ему оставить футболку себе. Как-то я заметил, что он спит в ней ночью, и после этого мне расхотелось ее забирать. Когда я думаю, что он спит в моей футболке, у меня возникает чувство, будто Нат тоже мой. Мне нравится, что я так близок к нему, даже когда меня нет рядом. — Я обожаю этот момент! — довольно прокричал Нат и, закрыв глаза и покачиваясь, с лучезарной улыбкой начал подпевать. От одного вида того, как он пританцовывает или морщит нос, мне захотелось усадить его на колени и поцеловать. Что за черт? Мне всего четырнадцать и у меня не должно быть таких мыслей, но, блин, я ничего не могу с собой поделать. То есть, блять, вчера я даже не мог смотреть, как он делает задания по математике, потому что задумчивое выражение на его лице было настолько прелестно, что я еле сдержал себя, чтобы не поцеловать его. — Ну, все, я больше не могу это терпеть! — выпаливаю я и встаю с кровати, чтобы выключить музыку. Что угодно, лишь бы отвлечься от этих мыслей. — Нет! — вопит Нат, но я слышу в его голосе смех, когда он хватает меня за руку. Я выкручиваюсь и легко тыкаю пальцем ему в бок, потому что знаю, как Нат боится щекотки. Он уворачивается, но теперь, прикоснувшись к нему, я не могу остановиться. Мы по очереди отпихиваем друг друга в сторону, пытаясь добраться до проигрывателя. — Хорошо, я выключу! — кричит Нат в приступе смеха, когда мои пальцы щекочут его живот, — Только прекрати! — хохочет он, падая прямо на меня, и я зажмуриваюсь, на мгновение задержав руки на его бедрах, уткнувшись носом в его волосы и вдыхая его запах. То, чего я от него хочу, пугает меня. И, боюсь, его это тоже напугает. А его отца и подавно. Но я подожду. Потому что у меня нет выбора. До конца жизни мне не нужен будет никто другой. Пора собраться с духом и признаться ему. — Прогуляемся на пруд вечером? — предлагаю я мягче, чем хотел бы. Мой голос надламывается. Я не знаю, нервничаю я или боюсь. Вероятно, и то, и другое. Наш рыбный пруд — вот где это должно произойти. Именно там я хочу признаться ему в своих чувствах. Мы часто ходим туда: устраиваем пикники или просто гуляем. Мы не раз сбегали из дома вечером и гоняли на великах туда. Это наше место. Нат отстраняется и сдержанно улыбается. — Не могу. Сегодня не могу. Мои плечи опускаются, но, сделав над собой усилие, я спрашиваю: — Почему? Он не смотрит на меня. Взъерошив волосы и отойдя к столу, он сел на стул. Страх врывается в мой мозг как огромный тучный носорог. Он собирается сказать мне что-то такое, что мне не понравится. — Я пойду в кино, — выдает он с натянутой улыбкой. — С Уиллом Гири. Я судорожно сглатываю. Сердце бьется так сильно, что едва не выламывает мне ребра. Уилл Гири учится в нашем классе, и я его ненавижу. Он уже год ошивается вокруг Ната. Их отцы играют вместе в гольф, и это та часть его жизни, в которой мне нет места. У Гири нет передо мной никаких преимуществ: у них не больше денег и дом не лучше. Но семья Гири связана с семьей Ната, а наши родители… ну, они ничем не связаны. Папа Ната пару раз пытался взять меня поиграть в гольф, но это как-то не прижилось. Ремонт машин — вот то, что нас объединяет. Я прищуриваюсь, пытаясь обуздать гнев. — Когда он тебя пригласил? Нат смотрит мне в глаза не дольше секунды. Я вижу, что ему не по себе. — Вчера, когда наши папы играли в гольф. — О, — говорю я почти шепотом, а мое лицо будто горит огнем. — И ты согласился? Он прикусывает губу и кивает. Разумеется, согласился. Я чертовски долго тянул и другой воспользовался этим. Но мне все равно больно. Если бы он хотел быть со мной, то отказал бы ему. Но Нат согласился. Я тоже киваю. — Круто. Желаю хорошо провести время. — Безразличие в моем голосе наверняка кажется слишком наигранным. Я делаю шаг в сторону двери. — Слушай, мне пора. Я забыл, что у Мэдмена кончилась еда. Схожу в магазин. Почему я не могу просто сказать ему? Все, что мне нужно произнести — «не ходи», — и тогда самое сложное останется позади. — Эндрю? — окликает меня Нат, и я останавливаюсь. Воздух в комнате кажется таким спертым, что трудно дышать. — Ты мой лучший друг, — он делает паузу. — Но, возможно, по какой-то причине… ты не хочешь, чтобы я пошел с Уиллом сегодня? Он произносит это дрожащим, неуверенным голосом, словно боится собственных слов. Вопрос повисает в комнате, как невыполненное обещание. Это один из тех моментов, когда ты можешь получить все, что захочешь, если у тебя хватит смелости попросить. Секунда — и все изменится. Но ты засовываешь голову в песок, потому что слишком боишься получить отказ. — Конечно, нет, — Я поворачиваюсь к нему с улыбкой. — Увидимся завтра.

***

Тем вечером я мрачной тучей направился на наш пруд и увидел их. Нат что-то весело рассказал Уиллу, а я замер, смотря на них издалека. Позже я увидел, как Уилл его поцеловал, и воздух покинул мои легкие. Я не забыл, как дышать. Мне просто больше не хотелось. Я знал, что это был его первый поцелуй. Это было наше место…и наш поцелуй. Тогда я почувствовал себя разбитым и жалким, а на следующий день я позвонил отцу и сказал: «да» У отца я провел почти пять недель и еще три недели в больнице. От Тильды я узнал, что Нат все это время весело проводил время в компании новых друзей и Уилла. Он не знал, что я в больнице, так как я сказал Тильде молчать. Я не хотел, чтобы он видел меня в таком состоянии. Отец сразу же отобрал мой телефон, поэтому он все это время был выключен. Когда я включил его, то увидел всего лишь три попытки дозвониться до меня от Ната и одно сообщение: «Эндрю?» Когда я спросил Тильду, беспокоился ли Нат обо мне или, может, спрашивал у нее, как еще можно со мной связаться, ответ ее был односложен: «Нет»