Натаниэль

«Мне безразлично, жив ты или мертв» Эндрю уничтожил меня, сказав это. Его слова набатом звучали у меня в голове, отдаваясь болью и тоской в груди. В ту ночь я так и не смог уснуть. Лежал и смотрел в одну точку, размышляя о своей жизни. Во мне что-то перегорело и я словно стал другим человеком. Мне не хотелось больше строить из себя того, кем я не являюсь. Не хотелось казаться скромным и воспитанным, лишь бы обо мне подумали лучше и не верили во все эти нелепые слухи. Не хотелось бежать за целями и мечтами, которые теперь казались мне вовсе и не моими. Не хотелось выслушивать и терпеть то, что я раньше пытался проглотить и простить. Решение все отпустить и двигаться дальше не принесло то чувство свободы, о котором говорила бабушка. Не было ни легкости, ни непринужденности. Только боль, досада, а дальше пустота. Я не мог плакать, но душа моя разрывалась на части. Настало то последнее, прощальное, страшное. То, что я откладывал как можно дальше, как возможно дольше. Но вот он настал момент и ничего более не осталось при мне, будто все навсегда отнялось от меня. Когда Эндрю начал все эти пакости, во мне зародилась ненависть к нему, которая не прекращала разрастаться, но в глубине души я все равно любил его и все, что с ним было связано. Каждое пережитое унижение укрепляло убежденность в том, что пора отпустить его, забыть о нем, но воспоминания о маленьком Эндрю, о том, что между нами было, и надежды на то, что когда-то тот мальчик вернется, каждый раз гнали эти мысли прочь. Нас слишком многое связывало и мне было больно забывать об этом. Даже когда он вел себя как последний мерзавец. Но он уничтожил и это. Настигло какое-то нестерпимое, тоскливое затишье. Все грезы и порывы вдруг умолкли, а на их место пришло холодное равнодушие. Больше мне не было тяжело или легко — мне было никак. Я понял, что комбинация любви и ненависти — непосильная для меня ноша. Ненавидеть за всю ту боль, что он причинил мне, но продолжать любить за то, что когда-то было между нами, прижигая открытые раны воспоминаниями — невыносимо жить с этими чувствами. Необходимо всегда помнить истину: прошлого нет. Эндрю не появлялся в школе и вообще где-либо. Но я и не искал его. Мне было без разницы где он и что с ним. После школы я возвращался домой и запирался в своей комнате, не реагируя на попытки бабушки поговорить. Я искал уединение и покой, и мне вовсе не хотелось объяснять, что со мной случилось. Что бы не говорили о безграничности, у каждого, увы, есть свой предел. И мой достиг своего пика. Так продолжалось два дня, пока однажды ночью я не услышал подвывание, доносившееся с улицы. Подойдя к балкону и распахнув пошире створки, я выглянул наружу и прислушался. Сквозь шум дождя был слышен несмолкающий жалобный лай где-то поблизости. Заглянув во двор Миньярдов, я увидел, что ни в самом доме, ни во дворе не был включен свет. Я попытался всмотреться в темноту, но не смог увидеть Мэдмена. Сейчас начало десятого ночи, должно быть, Эндрю и Тильда еще не вернулись домой. Натянув кеды, я спустился по лестнице к входной двери и включил свет на крыльце, после чего вышел на улицу и подошел к самому краю крыльца, чтобы поближе осмотреть соседний двор. Я увидел Мэдмена, который скулил и скребся лапами в переднюю дверь дома. Он весь промок и даже отсюда мне было видно, как он дрожал. Не раздумывая ни секунды, я вышел под дождь и быстрым шагом направился к дому Миньярдов. На мне были только шорты и футболка, поэтому, как и Мэдмен, я трясся от холода, когда капли падали на мои голые руки и ноги. Одежда быстро промокла и неприятно прилипала к телу. — Эй, дружок. Почему ты на улице? — Я нагнулся, чтобы погладить пса по голове, и он радостно облизал мою руку. — Где твой хозяин? Дрожь пробежала по телу и я нервно поежился. Меньше всего мне хотелось стучаться в эту дверь. Но я даже представить не мог, что устроит Эндрю, если я заберу Мэдмена к себе на ночь. Скорее всего, обвинит меня в похищении его собаки. Мэдмен был еще одной утратой разрыва нашей дружбы с Эндрю. Как бы я не любил эту собаку, мне казалось, что будет правильнее, если он останется с Эндрю. Так же получилось и с нашим любимым местом для прогулок — рыбным прудом в парке Игл Пойнт. Эндрю перестал со мной общаться и больше ни разу там не появлялся. Мне достался пруд. Ему досталась собака. — Эндрю? Мисс Миньярд? — окликнул я, нажав на звонок. Может, дома никого нет? Но тогда почему Мэдмен на улице? Почему не завели в дом? Я постучал в дверь и еще два раза позвонил. В доме по-прежнему было темно и тихо. — Ну, Мэдмен, похоже, ты идешь ночевать ко мне. Перед тем как уйти, я на всякий случай повернул дверную ручку. К моему удивлению, дверь открылась. Не заперто? Странно. Распахнув дверь настежь, Мэдмен пулей залетел внутрь. До меня донесся цокот его когтей по деревянному полу. Он побежал на кухню, наверно, к миске с едой. Я нерешительно вошел в прихожую. — Эй? Кто-нибудь есть дома? Дом был погружен во мрак, только сквозь окна пробивался приглушенный свет уличных фонарей. — Мисс Миньярд? Эндрю? — я оглянулся и мои руки покрылись мурашками. Что-то здесь не так. В доме стояла практически мертвая тишина. Было слышно только как капли, стекающие с моей мокрой одежды и волос, падали и ударялись об пол. В жилых домах даже поздней ночью были слышны различные звуки: тикание часов, гудение холодильника. Здесь же была абсолютная тишина, от которой мне стало не по себе. Вдруг Мэдмен гавкнул и я, испугавшись, подпрыгнул на месте. Сердце бешено забилось в груди и я отчетливо слышал каждое его биение. Немного успокоив себя тем, что это всего лишь собака, я направился в сторону кухни, но остановился, услышав, как что-то хрустнуло под ногами. Когда глаза привыкли к темноте, я пригляделся и увидел на полу осколки разбитого стекла. Оглядевшись по сторонам, я обнаружил царивший вокруг беспорядок, на который поначалу не обратил внимания. Перевернутые стулья, разбитые лампы, подушки с дивана разбросаны по полу в гостиной, пустые бутылки крепкого алкоголя. Даже рамки с фотографиями на стене вдоль лестницы висели неровно и были разбиты. Что тут произошло? Мэдмен продолжал гавкать, на сей раз более настойчиво. Быстрым шагом я прошел через гостиную к кухне. Он сидел на полу и смотрел в сторону открытого черного хода, поскуливая и виляя хвостом. Когда я выглянул наружу, то на ступеньках лестницы, которая вела во двор, увидел Эндрю, и облегченно выдохнул. Он сидел под дождем спиной ко мне. — Эндрю? — позвал я, подойдя к порогу. Эндрю повернул голову ровно настолько, чтобы глянуть на меня краем глаза, который закрывали промокшие волосы. Ничего не ответив, он снова отвернулся и поднес к губам бутылку. Он был пьян. Первой моей мыслью было уйти. Я помог Мэдмену попасть в дом, а чем Эндрю здесь занимается — уже не мое дело. Но ноги не двигались с места. Дом был разгромлен, а он пил в одиночестве под дождем. Я не смог уговорить себя отвернуться. — Эндрю? — Я медленно подошел немного ближе к нему, обхватив себя руками. — Мэдмен лаял на улице. Я звал и звонил в дверь, ты не слышал? Мне казалось, что я все же должен объяснить свое присутствие в его доме. Снова не получив ответ, я вышел под дождь и встал к нему лицом. Капли дождя вновь покатились по моему лицу и волосам, но мне было плевать — я и так уже весь промок. Эндрю держал голову прямо, но глаз не поднимал. Он был здесь, но складывалось ощущение, что мысленно он был далеко отсюда. Он сидел, уперев локти в колени, пальцами правой руки раскачивал полупустую бутылку и смотрел вниз, кажется, даже не моргая. — Эндрю? Почему ты не отвечаешь? — громче спросил я. — Что случилось? Дом разгромлен. Не твое дело. Просто уходи. Эндрю облизал губы и медленно поднял взгляд на меня. — Собака убежала, — произнес он равнодушным голосом. Ошарашенный его спокойным голосом и ничего не объясняющим ответом, я чуть не рассмеялся. — И ты закатил истерику? Твоя мама знает, что ты сделал с домом? Эндрю нахмурился и посмотрел мне прямо в глаза. — Какая тебе разница? Я же ничтожество, а для тебя — никто. Никому ненужный кусок дерьма. Так ты сказал? Зачем ты вообще приперся? Вали отсюда. Я закрыл глаза на мгновение, снова ощутив укол вины. — Эндрю, я не должен был так говорить… — Не извиняйся, — перебил он, вернувшись к своему грубому тону, и, покачиваясь в разные стороны, встал. — Подхалимничая, ты выглядишь жалко. — Я не подхалимничаю, — прошипел я, пройдя вслед за ним в дом. — Я признаю свою вину и хочу извиниться за свои грубые слова — не больше. Я остался стоять у двери, а Эндрю поставил бутылку на стол и взял кухонное полотенце. Подойдя к Мэдмену, он завернул его в полотенце и принялся вытирать, делая вид, будто меня здесь уже нет. И мне действительно стоило уйти, но я не мог. Не мог уйти не сказав всего, что хотел. Не извинившись за необдуманно брошенные слова. — Прости, если причинил тебе боль своими словами. Больше такого не повторится. Вот, сказал. Больше мне тут незачем находиться. Но я и на этом не остановился. Взгляд упал на бутылку виски. Мама Эндрю — алкоголичка в завязке, к тому же, крепкое спиртное в больших количествах может привести к беде. Судя по тому, сколько здесь было пустых бутылок и в каком состоянии находился дом и сам Эндрю — свои действия он не контролировал. Схватив бутылку со стола, я быстро подошел к раковине и начал выливать содержимое в канализацию. — Твою мать! — рыкнул Эндрю у меня за спиной. Услышав его приближающиеся шаги, я нервно и быстро начал трясти бутылку, чтобы поскорее все вылить. — Я не позволю тебе вредить самому себе. Эндрю схватил бутылку и дернул на себя, но я развернулся к нему, не выпуская ее из рук. — Это не твоего ума дело! Вали отсюда! — прорычал он. Я ощутил его пропахшее виски дыхание у себя на лице, а от его безумного взгляда мои пальцы ослабели. Это уже что-то новенькое. Тот Эндрю, к которому я за последние годы привык, был спокоен и собран, а этот — безрассуден, сильно пьян и находился на грани отчаяния. Эндрю пытался выхватить бутылку, но я уворачивался и мешал ему. Он прижал меня к столешнице и резко дернул за горлышко. Я едва не выпустил бутылку, пораженный силой, с которой он попытался вырвать ее из моей хватки. Когда Эндрю дернул еще раз, я почти упал на него и почувствовал, как стекло начало выскальзывать из моих пальцев. Он уже явно не отдавал себе отчета в том, что делает, и мне надо было привести его в чувство. Я выпустил бутылку из рук и дал ему пощечину. — Прекрати! — прокричал я. — Неужели эта чертова выпивка так важна?! Голова Эндрю дернулась в сторону. Мою ладонь пронзила боль, а в горле образовался неприятный ком. Я снова его ударил. До ситуации с фото, я никогда не бил его. Даже когда он вел себя просто отвратительно и насмехался надо мной я не позволял себе ударить его. Взбешенный Эндрю уронил емкость на пол, напрочь забыв о ней, и перевел свой яростный взгляд на меня. Из меня вышел весь воздух, когда он приподнял меня за бедра и с силой опустил на жесткий край раковины. Прежде чем я успел сообразить, что же делать, Эндрю завел руки мне за спину, сковал мои запястья и встал между моих ног. Он грубо притянул меня к себе, и я оказался в ловушке. Моя грудь быстро вздымалась и опадала, когда я отчаянно втягивал воздух. — Отпусти меня, — выдохнул я. Мое тело было зажато между его руками сзади и торсом спереди. Он держал меня достаточно крепко, чтобы обездвижить, но недостаточно, чтобы сделать больно. Я попытался высвободиться, но Эндрю только плотнее притиснул меня к себе. — Эндрю, отпусти меня. Я старался, чтобы голос звучал решительно, но во мне бушевала такая буря эмоций, что я не мог полностью себя контролировать. Наши глаза встретились и он утробно прорычал, пытаясь заставить меня опустить глаза, но это не сработало. Глаза Эндрю — словно обложка книги: дают подсказку, но всей истории не раскрывают. А я хотел узнать его историю. Если буду смотреть ему в глаза достаточно долго и пристально, может, когда-нибудь я смогу получить желаемые ответы? Мы смотрели друг другу в глаза, и я почувствовал, что атмосфера изменилась. Он находился слишком близко. От контакта наших тел и этой близости, голова была как в тумане, а мысли путались. По телу пробежался табун мурашек, во рту пересохло, а сердце учащенно забилось. Я попытался высвободить руки, но получил в ответ тихое рычание. Этот звук вызвал у меня приятное покалывание где-то в районе солнечного сплетения. Мы дышали в унисон, и он больше не выглядел злым. — Ты не серьезно, — произнес он, и голос его дрогнул. Я нахмурил брови, не понимая о чем он. — То, что ты сказал мне на дереве, — объяснил Эндрю, встряхнув меня. — Я давно должен был отпустить тебя и жить дальше. Неприятный ком образовался в горле от собственных слов. Эндрю снова меня встряхнул, прорычав мне в лицо: — Хочешь сделать мне больно? Тебе приятно, когда мне больно, да? Он сейчас говорит обо мне или о себе? Я прикрыл глаза, пытаясь не выдавать свои эмоции, но все мое тело было напряжено. Когда Эндрю наклонился ближе, его запах окружил меня и это еще больше сбивало с толку. Глубоко вздохнув, я открыл глаза и, придав голосу больше уверенности, ответил: — Я ничего не почувствовал. Ты никто для меня. Эндрю вздрогнул. — Не говори так. Стараясь выглядеть как можно более равнодушно, я посмотрел ему в глаза и приблизился, ощущая его дыхание на своих губах. — Никто, — повторил я, едва слышным шепотом. — Теперь отпусти… Эндрю рыкнул и, заглушая мой протест, подался вперед и…поцеловал меня. Его губы атаковали мои быстро, жестко, словно он пытался меня поглотить. Широко распахнув глаза, я замер на месте, не осознавая, что сейчас происходит. Спустя несколько секунд Эндрю оторвался от моих губ. Медленно проведя кончиком носа по линии моей челюсти до мочки уха, он приглушенно прошептал: — Забудь об этом. В этот момент мой мозг, кажется, умер, уступив место инстинктам. Иначе я не знаю, как объяснить то, что я сделал. Медленно наклонив голову и потеревшись кончиком носа о его скулу и щеку, я нашел его губы и накрыл своими. Эндрю завис на мгновение, а после ответил на мой поцелуй жадно и невыносимо. Это было какое-то безумие. Я почувствовал вкус виски на языке и словно сам опьянел. В эту странную минуту этот странный случай потряс до основания всю мою душу и обратил затишье в настоящую бурю. От нашей близости во мне разрасталось что-то болезненное, но до сумасшествия приятное, отчего мне не хотелось останавливаться. Сердце мое было уязвлено. Его язык проник ко мне в рот, и я ему позволил, отчаянно желая стать еще ближе. Я пытался думать, но не мог. И не хотел. Этот момент заполнил все годы нашей разлуки. Эндрю отпустил мои запястья, грубо обхватил меня рукой за шею сзади, запустив пальцы в волосы, мгновенно их путая, а другой сжал мою задницу. Пульсирующее ощущение внизу живота только усиливалось, и я обхватил ногами его талию, прижимая плотнее к себе. Эндрю утробно рычал, снова и снова терзая мой рот, шею и ключицы, словно изголодавшись по этому. Его поцелуи были жаркими, требовательными и яростными, а руки бродили по моему телу, словно изучая и запоминая его. Он целовал и кусал каждый миллиметр моей кожи, отчего мое тело пробивала крупная дрожь желания и возбуждения, а с губ срывались тихие стоны удовольствия. — Эндрю… — произнес я, задыхаясь. Он должен остановиться. Мы должны остановиться. Но я не помнил почему. Крепче сжимая ноги вокруг него, я запустил руки в его влажные волосы, притягивая его ближе, пока он целовал и покусывал мою шею, оставляя на ней следы. Его дыхание опаляло мою кожу, а я сходил с ума от его запаха, прикосновений, губ. Эндрю провел ладонью по моему позвоночнику, и я, выгибаясь ему навстречу, слегка потянул его за волосы и вернул его губы к своим. Моя голова кружилась, когда я чувствовал, как через мокрую ткань одежды его возбуждение упиралось и терлось об мое. Эндрю приглушенно рычал и жадно проводил руками по моей талии и бедрам, безболезненно сминая кожу. От его касаний мое тело словно горело и мне не хотелось, чтобы он останавливался. Но когда я запустил руку ему под футболку и нащупал шрам, в моей голове словно что-то щелкнуло и картинка того, чем мы сейчас занимаемся, вспыхнула перед глазами. Мои глаза распахнулись, когда понимание обрушилось на меня. Я сам к нему полез. Сам поцеловал. Я. Сам. Поцеловал. Эндрю-мать-его-Миньярда. Что я делаю? Ладно он — он пьян, но я то — нет. Завтра Миньярд проснется, вспомнит о том, что я сам к нему полез и до конца жизни будет насмехаться надо мной. Я идиот. Сам приготовил ему новую почву для издевательств. — Эндрю, остановись. Мой тон должен был прозвучать убедительно, но прозвучал отчаянно. Эндрю словно и не слышал моих слов, продолжая целовать и покусывать мою шею и ключицу, в то время как его рука скользнула мне под футболку. — Эндрю, прекрати! — Положив руку ему на грудь, я оттолкнул его от себя. Он отшатнулся назад, тяжело дыша, и посмотрел на меня темным, диким взглядом. Спрыгнув с раковины, я практически выбежал из его дома. Когда холодные капли дождя падали на мои руки и ноги, от моей кожи, казалось, поднимался пар. Сердце выпрыгивало из груди, пока я взбирался по лестнице к себе на крыльцо. Мысленно я кричал на себя и лез на стену. Я сам его поцеловал. Сам трогал его и позволил всему этому случиться. Теперь Эндрю вместе с Рико будут каждый раз напоминать мне об этом. Как я мог такое допустить? Все произошло само собой — я ничего не мог с собой поделать! Знаю, то, что мы совершили, было полнейшим безумием, но эти ощущения заставили меня забыть обо всем остальном. Даже сейчас мое тело тосковало по этим чувствам, и я ненавидел себя за это. Я залетел к себе в ванную комнату и, подбежав к зеркалу, посмотрел на свою шею. Пиздец. Какой же это пиздец. То, что я увидел, совсем меня не радовало. Вся шея, линия челюсти и ключица были в засосах и следах от зубов. Я провел ладонями по лицу и пытался отдышаться. Какой же я идиот. Идиот, который не может держать себя в штанах. У меня была лишь одна надежда: Эндрю был сильно пьян и…возможно, он все забудет? Вот бы он все забыл.