Эндрю

— Спускайся и помоги брату, — проговорил отец слишком мягко. У меня дрожат руки, а плохое предчувствие все сильнее сковывает мой разум. Что происходит? Деревянные ступени скрипят под моими ногами, а тусклый свет внизу не помогает успокоиться. Где Аарон? Я оглядываюсь на отца — он стоит наверху лестницы у двери и ухмыляется. Ощущение, словно я не вернусь обратно, становится сильнее. Меня больше никто не увидит. Я умру в этом подвале. Здесь холодно и мои голые ноги замерзли. Щепки, торчащие из старых деревянных ступеней, втыкались и ранили кожу ступней. Где Аарон? Позади слышится грохот закрывшейся двери и я останавливаюсь. Обернувшись, я слышу как в замочной скважине проворачивают ключ. Он запер меня здесь. Где Аарон? Спустившись вниз, я замер. Сердце подскочило к самому горлу и я слышу его биение. Я вижу Аарона. Я вижу голые тела на кровати. Все в крови. Не могу дышать. Темнота сдавила со всех сторон — темнота и страх. Он впился иглами в каждый нерв тела, застряв комом в горле и мешая дышать. Все тело словно парализовало. Биение сердца набатом ударяет по вискам, пока я пытаюсь сделать хотя бы один вдох. Я умер в том подвале. Умер. И Аарон умер. Я слышал звук закрывающейся двери и поворот ключа. Звук нарастал все громче и громче, пока с болью не ударил мне в мозг. Я хотел зажать уши и не слышать это, но не чувствовал рук. Отец убил нас. Оставил умирать там. Мы мертвы. Вдруг я почувствовал металлический вкус на языке и резко открыл глаза. Подскочив в кровати, я жадно глотал воздух в попытке отдышаться и прийти в себя. Все тело покрылось холодным потом и пробивала крупная дрожь. Это был сон. Кошмары были частым явлением, но воспоминания о подвале были особенно невыносимы. Ублюдок запер меня и Аарона с двумя трупами почти на четыре дня. Мы бы сдохли там, но он обдолбался и не отвечал на звонки Тильды. Она приехала и нашла нас. Я до сих пор могу детально воспроизвести то, что там произошло: запекшуюся кровь под ногтями; холодный грязный пол; крики о помощи и мольбе нас выпустить; мертвые голые тела, ту вонь, что от них исходила и…то, как Аарон постоянно говорил, что хочет есть и медленно умирал. Я бы многое отдал, чтобы забыть об этом, но не мог. Как бы сильно мне этого не хотелось. Моя память — мое проклятие. Прийдя в себя, я встал с кровати и оделся. Взял ключи от машины и спустился в гараж. Вождение всегда помогало мне очистить мысли и пережить плохую ночь или день.

***

Я оставил машину на парковке у заднего входа в парк Игл-Пойнт. Здесь всего два входа: центральный, куда можно въезжать на автомобиле, и задний — для пешеходов и велосипедистов. У заднего входа есть стоянка, чтобы оставить машину и пойти в парк пешком. Я выбрал именно этот вход. Тот, что ближе к пруду. Я и сам не понял, как здесь оказался, но за рулем я порой отключал голову. Рано или поздно я все равно оказывался там, куда хотел попасть. Иногда мой путь заканчивался в автомастерской Фэйрфакса, куда я приезжал повозиться со своей машиной. Порой я оказывался у Рико дома, где мы устраивали тусовку. Но сегодня… Парк? Пруд? Волоски на руках встали дыбом, а горло обожгла подступившая желчь. Я хотел быть здесь не больше, чем в тюрьме, куда поеду завтра. Но я все равно направился в парк. Прошел через ворота, открытые даже ночью, и спустился по каменным ступеням к пруду, куда не приходил уже три года. В том подвале я достиг той точки, после которой меня уже ничто не могло разочаровать. Я понял, что жизнь жестока и не стоит ждать от нее снисхождения. Поэтому я закрылся. Резко и бесповоротно. В этом вся суть перемен. Они могут быть постепенными: медленными и почти незаметными глазу. Или внезапными, после чего ты даже не понимаешь, как ты вообще мог быть другим. Когда сердце черствеет — это не перекресток в твоей голове, на котором ты можешь выбрать куда свернуть — налево или направо. Это когда дальше дороги нет и перед тобой только обрыв. Ты продолжаешь давить на газ — в пропасть, — не в силах остановить неизбежное, потому что на самом деле просто не хочешь останавливаться. В падении есть свобода. «Ты — несчастный и никому ненужный кусок дерьма» Слова Натаниэля пронеслись в голове голосом отца и я сжал кулаки до побеления костяшек. «С этого момента, ты для меня — никто» Я схватил камень и с размаху бросил его в проклятый пруд. Пошел он. Пошли они все.

***

Приехав обратно и зайдя в дом, я обнаружил сидящую в кресле Тильду. Она не спала и, по всей видимости, ждала меня. — Вчера я видела Ната. Он плохо выглядит. Вы снова поссорились? — сразу начала она. Я встал напротив и, сложив руки на груди и подняв бровь, невозмутимо ответил: — Для того, чтобы «снова» поссориться, нужно хотя бы помириться, не находишь? — Эндрю… — Она сделала паузу, прикрыв глаза и осуждающе покачав головой. — За что ты так с ним? Вы же были так близки… — Ой, да брось, — перебил ее. — Не начинай вести себя как мамочка — тебе не идет. Я хотел уйти в свою комнату, но она остановила меня, поднявшись с кресла и встав у меня на пути. — Эндрю, нет. — Ее голос, дрожащий и непривычно серьезный, сбил меня с толку. — Выслушай меня, пожалуйста. Я втянул щеки и спрятал кулаки в кармане толстовки. — В прошлом году, — начала она. — После того как я вернулась из Хэйвуда, я попросила тебя выбрать одну вещь или мысль, на которой ты мог бы фокусироваться день за днем. То, что ты любишь, или то, что помогает тебе сохранять равновесие. Ты так и не сказал мне, что выбрал для себя, но потом тайком сделал еще одну татуировку, — Она указала в сторону моей руки подбородком. — Ветви дерева и фонарь. На бицепсе. Почему именно это? — Не знаю, — соврал я. — Знаешь. Так почему? — не унималась она. — Мне понравилось как выглядит, — снова соврал я. — В чем дело? Проклятие. Какого хрена? — В твой одиннадцатый день рождения я снова напилась, — произнесла Тильда медленным и ровным тоном. — Помнишь? Я была с друзьями и забыла о том, что мы должны были пойти на ужин к Веснински. Конечно, я, блять, помню. — Я забыла, что у тебя день рождения, — продолжала она, и ее глаза наполнились слезами. — Я даже не приготовила для тебя торт. Подумаешь, блять, удивила. Но я ничего не сказал. Просто слушал. Больше для того, чтобы она договорила и оставила меня в покое. — Я вернулась домой уже около одиннадцати, а ты сидел на диване и ждал меня. Ты был один дома весь день. Так и не пошел без меня на ужин. Я. В темноте. Один. Злой. Голодный. — Не нужно мне напоминать… — Выслушай меня, — перебила она меня, плача. — Сначала ты был расстроен, я помню это, но потом высказал мне все, что думал. Заявил мне, что стыдишься меня и что у других детей мамы и папы лучше. Я накричала на тебя и отослала в твою комнату. — Не помню. — Ложь. — Хотела бы я, чтобы ты не помнил, Эндрю. Но, к сожалению, твоя татуировка говорит об обратном. Минут через десять я вошла к тебе в комнату. Мне не хотелось показываться тебе на глаза, но я знала, что ты прав и должна была извиниться. Я открыла дверь в твою комнату и увидела, что ты смотришь в окно и смеешься. Она помолчала, погрузившись в раздумья, глядя перед собой невидящим взглядом. — Натаниэль, — наконец продолжила она. — В его комнате было темно и горела только японская лампа-фонарь, которую вы с его отцом сделали для него в качестве подарка. Он пытался тебя подбодрить, рассказывая всякие нелепые истории, и ты так смеялся… Наутро я заглянула к тебе в комнату и увидела, что тебя там нет. Посмотрев из твоего окна, я увидела вас у Натаниэля на кровати. Вы просто спали и я не стала этому мешать. С тех пор ты часто пробирался и спал у него. Я знала об этом, но ничего не говорила, потому что он делал тебя счастливым, когда мне это не удавалось. Той ночью Нат рассмешил меня и мне сразу стало лучше. Тильда была забыта. Еще один неудавшийся день рождения был забыт. Та ночь изменила нашу дружбу. Нат стал для меня домом — большим, чем мои родные. А я годами поливал его грязью. Воздух вокруг сгустился, сдавливая меня со всех сторон, и я не знал как найти выход. — Эндрю, я плохая мать, знаю. — Тильда с трудом сглотнула. — Ты вправе злиться на меня — я это заслуживаю. Но Натаниэль не заслужил такое отношение к себе. Пожалуйста, помирись с ним. Я отвел взгляд, не в силах смотреть ей в глаза. — Уезжай, — процедил я сквозь зубы и быстрым шагом ушел в свою комнату. С силой захлопнув дверь, я привалился спиной к двери и медленно опустился на пол. Слова Ната и отца крутились беспрерывно в голове, а к горлу подступала желчь. Я дополз до кровати и достал коробку. Открыв ее, я посмотрел на пистолет.

***

Остановившись на красный сигнал светофора, я посмотрел в зеркало заднего вида. А потом еще раз — уже внимательней. Это же? Прямо за мной стояла белая «Хонда» S2K. Эта машина была мне знакома. Идиоты из Уэстона, которые косили под Вин Дизеля, но не умели проигрывать достойно. На прошлой неделе я гонялся с владельцем этой машины на Петле и сделал его. Он тогда устроил целое шоу, доказывая, что гонка была нечестная, и, судя по всему, с поражением до сих пор не смирился. Кроме них, позади машин не было, но они держались на приличном расстоянии от меня. Загорелся зеленый свет, и, как только я нажал на газ, «Хонда» сорвалась с места вслед за мной. Проклятие. Достав телефон из переднего кармана толстовки, я набрал Рико. — Эй, — бросил я, снова глянув в зеркало. — Ты уже дома? — Нет. — Я еду домой и у меня «недофорсаж» на хвосте. — Скоро буду, — сказал он и повесил трубку. Я наощупь запихнул телефон обратно в карман. Убрав ногу со сцепления, поднял обороты и на скорости вошел в поворот. Порыв холодного ветра ударил в лицо, и я вцепился в руль, чтобы удержаться и не слететь с мотоцикла. Была гроза, но хорошо, что не было дождя. Иначе бы я точно слетел с дороги с таким вхождением в поворот. У меня совершенно не было желания приехать раньше Рико и оказаться без поддержки, но при этом я понимал, что они могут начать лезть ко мне, когда я еще на мотоцикле. Сдохнуть от рук таких ублюдков не хотелось. Влетев на подъездную дорожку к своему дому, я обернулся и увидел, как «Хонда» с визгом тормозит у обочины. Трое парней и владелец машины — Райланд Бэнкс — тут же выскочили наружу. Я бросил взгляд на дом Ната. Блять. Зачем я привел их сюда? Сорвав с головы шлем, я устремился вниз по газону, преградив им путь. Все, что я хотел уберечь, было за моей спиной — там оно и останется. Я подошел к парням вплотную и прорычал: — Не знаю, что вы ищите, но здесь этого явно нет. — Мы хотим вернуть свои деньги, — произнес Райланд приказным тоном, будто имел право что-то требовать. — Забудь о них, — усмехнулся я. — Ты сделал ставку и заплатил, как и все остальные. Они поперли на меня, чтобы оттеснить назад, но я не двинулся с места. — Это была нечестная гонка! — вякнул один из свиты, ткнув мне пальцем в лицо, на что я усмехнулся. Существует два типа придурков: придурки, которые напиваются и сношают деревья, и придурки, которые просто сношают деревья. Рико относился к первому типу, а эти парни — ко второму. — У твоей машины даже шансов не было. В следующий раз приезжай на нормальных покрышках. Это тебе не стрит-рейсинг. — Да пошел ты! — рявкнул Райланд и ударил меня в грудь. У меня перехватило дыхание и я отшатнулся, но тут же двинулся на него, предупреждающе рыкнув: — Убирайтесь с моей территории. В этот момент я услышал рокот GTO Рико и немного расслабился. Я нисколько не боялся этих парней, но я же не совсем тупой. Четверо против одного, а из средств самозащиты только шлем — даже звучит хуево. Жесткий удар едва не сбил меня с ног, а голову пронзила боль. Меня сейчас не просто ударили, а подло, исподтишка. Трусливые подонки. Они набросились на меня и события начали развиваться стремительно. Рико выскочил из машины, даже не заглушив мотор, и налетел сразу на двоих. В голове все еще звенело после сильного удара и я далеко не сразу обрел равновесие. Ударив шлемом незнакомого парня по голове и оттолкнув его подальше, я схватил Райланда за горло и уложил его на лопатки. Я наносил удар за ударом, пока Райланд не ударил меня кулаком в живот. Из меня выбило дух. Воспользовавшись этой короткой паузой, он вытащил из кармана джинсов выкидной нож и полоснул меня по бицепсу. Я резко отшатнулся. Жгучая боль от пореза пронзила руку. Я почувствовал холодок и понял, что это кровь, вытекающая из раны, охлаждается на воздухе. Но остальные части моего тела были объяты жаром, а сердце колотилось как ненормальное. Я схватил свой шлем с земли и врезал Райланду прямо по голове. Он уронил нож на землю и дрожащими руками схватился за окровавленный лоб. Я любил драки. Любил опасность. Но чтобы достать гребаный нож в обычной драке? Чертов трус. Поднявшись и зажав рану рукой, чтобы остановить кровотечение, я взял шлем, подошел к его проклятой «Хонде» и принялся молотить по лобовому стеклу, пока не разбил его вдребезги. Я вернулся обратно, ощущая вкус крови у себя во рту, и встал над жалким куском дерьма, валявшимся на земле. — На Петле вам больше не рады. Кровь из раны теперь стекала по пальцам. Наверное, придется накладывать швы. Рико уже справился с теми двумя, отволок к машине, и теперь шел за Райландом, чтобы убрать его с моего газона. — Эндрю, — вдруг позвал он настороженно. Я посмотрел на него, но увидел, что он сфокусировался на чем-то другом. Проследив за его взглядом, устремленным во двор Веснински, я вообще перестал дышать. Твою. Мать. Нат стоял на дорожке, ведущей к его крыльцу. Просто стоял и смотрел на нас. Немного испуганный, немного растерянный. В своей ебучей пижаме. Сжечь бы ее нахуй. А потом мой взгляд упал на пистолет, который он держал в правой руке. Пистолет? Нет. Он не собирался нам помогать. Он бы точно не сделал этого. Скорее всего, ждал копов или что-то в этом роде. Нат плевать на нас хотел. Он просто как всегда совал свой нос туда, куда совать не следовало. С какой стати ему нам помогать? Вдруг Нат резко вскидывает руку с пистолетом. Я растерянно моргнул, а сердце мое замерло. Весь мир словно поставили на паузу, а вокруг была только тишина, нарушаемая звуком выстрела. Нат выстрелил. Куда? В кого? Я медленно повернул голову и увидел, что он выстрелил в того парня, которого я не добил и просто отбросил в сторону. Рядом с ним валялся пистолет, а сам парень держался за окровавленное плечо и скулил. Видимо, он хотел выстрелить, но Нат опередил его. Единственная мысль, которая пронеслась в моей голове в тот момент: хорошо, что он его не убил. Придя в себя, я осмотрел округу и в моей голове начал вырисовываться план. Я знал, что Райланд не станет обращаться к копам, но этих троих я не знал. Подойдя к шокированному Райланду, я схватил его за грудки: — Он первый полез за пистолетом. Это, блять, его вина. Только попробуйте обратиться к копам или в больницу, и я тебе череп проломлю, понял меня? — Чувак, я внатуре не знал, что у него с собой пушка. Я не крыса и не заложу, ты же знаешь, — рассеянно ответил Райланд, косясь в сторону раненого парня. — Но этот пацан буквально на днях вписался. Я знаю, что он недавно откинулся и, скорее всего, к копам не сунется, но поручиться не могу. — Я, блять, предупредил тебя, — рыкнул я ему в лицо. — Делай что хочешь, но чтобы он, сука, даже не дышал в сторону участка. Дальше я делал все словно на автомате. Забрав у Ната пистолет, я пытался привести его в то состояние, в котором он хотя бы мог меня выслушать. Я использовал нашу связь. Когда-то в детстве я случайно сделал это и после много об этом читал. Так влиять друг на друга могут только истинные. Больше я никогда так не делал, но сейчас это было необходимо и я заставил его слушать меня. По глазам Рико я понял, что он догадался о нашей связи с Натом. Неудивительно. Только тупой не поймет. Если бы Рико на него сейчас рыкнул, то Нат бы и глазом не моргнул лишний раз. Я не знал как нам вылезти из этого дерьма, но одно я знал точно: Нат не сядет в тюрьму. Если дойдет до полиции, то я возьму всю вину на себя. Он не виноват. Я сам привел этих ублюдков сюда. Это наши задницы он прикрыл, выстрелив в того ублюдка. Он не испортит свою жизнь из-за меня. После того, как Нат ушел, я и Рико еще раз детально расписали, что будет, если ублюдки обратятся куда-то и они уехали. — Что мы будем делать? — спросил Рико, когда «Хонда» скрылась за поворотом. — Если кто-то сдаст, то я возьму всю вину на себя. — Я пристально посмотрел Рико в глаза. — Натаниэля здесь не было. Только мы. Копам подтвердишь, что стрелял я. Откуда пистолет — не знаешь. Понял? Рико нахмурил брови и завис на пару секунд. — Про Ната я и слова не скажу — я тебя понимаю. И он действительно понимал. Он бы тоже взял на себя вину, если бы Кевин попал в подобную ситуацию. Когда-то Кейли Дэй и Дэвид Ваймак были женаты несколько лет, но после развелись и Кейли вышла замуж за отца Рико — Кенго Морияма. Кевин остался с матерью и с детства рос с Рико. Они всегда были вместе. Вместе играли. Вместе ходили в детский сад. Вместе пошли в школу. Вместе потеряли девственность. Да, они не были родными братьями и это не так серьезно, как может показаться. У меня практически та же ситуация с Натаниэлем — мы тоже росли вместе. Но попробуй это объяснить обществу и родителям? То, что они сводные братья, любят друг друга и трахаются? Это был бы скандал. Семья Морияма достаточно влиятельная и не может позволить выставить себя в таком позорном свете в светских кругах. Если Рико и готов был пойти против общества и семьи, то Кевин — нет. Он оборвал их связь и Рико подался во все тяжкие. Трахает все то, что не Кевин и думает, что это ему поможет. Сейчас они друг друга взаимно избегают. Даже не представляю, что творится у них дома. Скорее всего, что-то вроде холодной войны. Рико давно наплевал на родителей и живет так, как хочет. Они перестали требовать от него грандиозных вершин и просят хотя бы окончить школу. Все их надежды сейчас устремлены на старшего брата — Ичиро. — Но вот сдавать тебя не собираюсь, — продолжал Рико. — Как ты себе это представляешь? Буду сидеть перед копами и заливаться соловьем, закладывая тебя? Совесть замучает. — Что ты предлагаешь?! — рыкнул я ему в лицо. — Успокойся, герой-неудачник, — усмехнулся Рико. — Вместе сядем. — Рехнулся? Я не потяну тебя на дно. — Сам пойду. — Ты идиот. — Ты только представь, какой ажиотаж начнется, когда все узнают, что это, — он усмехнулся и ненавязчиво показал на всего себя. — Еще и вне закона. — Кевин проберется ночью в камеру и придушит тебя подушкой. — О, и отдохну там от него. Одни плюсы. Я горько усмехнулся. Я снова тяну тебя на дно.

***

Все последующие дни я избегал и игнорировал Ната. Каждый раз, когда я встречался с ним взглядом, мне казалось, что он подойдет и начнет задавать вопросы, на которые я не смогу дать ответ. Рико сказал, что тот уебок целился в меня и, скорее всего, взыграла наша связь и Нат выстрелил не задумываясь, чтобы защитить своего альфу. Вот как мне с ним разговаривать после такого? Он прикрыл мою задницу и что я должен сказать? Поблагодарить? Извиниться? Я так не умею. «Не смей извиняться. Не смей умолять!» — мантра моего отца. Тем летом он повторял эти слова снова и снова. Мне было ненавистно практически все, чему он меня учил, но этот единственный урок я хорошо усвоил. Извинения — признак слабости. Я знал, что если начнется разговор, то мне придется объясниться и извиниться. Почему я был таким мерзавцем? Почему унижал его? Почему разрушил нашу дружбу? Какие из своих отвратительных поступков мне придется объяснить? Я сам не понимал свои чувства. В чем-то была повинна моя жажда контроля, а в чем-то — злость и ненависть за предательство. Но, по большому счету, я просто не мог его отпустить. Хотел остаться в его жизни, но не хотел жалости к себе. Жалости за свои чувства. Жалости за все то, что со мной произошло. Я нуждался в нем, но не в его сочувствии. Тогда я решил для себя: пусть лучше ненавидит меня, а я его — так легче. Но я не мог сказать об этом вслух. Я не мог об этом говорить. Не сейчас. Не тогда, когда мне приходится ездить к отцу и выслушивать от него каждый раз, какой я жалкий и никому ненужный неудачник, а после подолгу приходить в себя. Нат не должен видеть все это. Он не должен погружаться в это дерьмо вместе со мной. Хватает того, что я втянул в это Рико и того, во что я уже успел втянуть Ната. «Ты жалкий трус — вот кто ты!» — всплыли в голове слова отца. Да, я трус.

***

Я приставал к Роланду в столовой, положив руки ему на бедра и шепча всякие непристойности. По правде говоря, я бы испытал большее удовольствие заигрывая с Мэдменом, но Роланд что-то жужжал у меня над ухом и это было словно цикады. Бесит, но потерпеть можно. Рико сказал мне, что Роланд разговаривал на Петле с тем парнем, в которого стрелял Нат. Мне было интересно, что же такого они обсуждали, но Роланд просто так не расскажет. То, что произошло дальше — архипиздец. Я понял, что облажался. Нельзя было игнорировать и избегать Ната. Когда я заглянул ему в глаза, то понял, что он на грани нервного срыва и это моя вина. Я сам довел его до этого. Я молча стоял и лицезрел плоды моей трусости и бегства. Меня придавило к земле — нет, впечатало в землю, — грузом упущенного времени и вины. Нужно успокоить его. Мне нужно его успокоить и поговорить. Поговорить и попросить прощения. — Почему ты молчишь?! — Писклявый голос Роланда прорывается сквозь мои мысли и я возвращаюсь в реальность. Я тупо смотрел, как он вытирает сок с лица, пока к нам не подошел Рико. — Привет, Роланд, пока, Роланд, — «тонко» намекнул Рико и обратился ко мне: — Выйдем? Роланд что-то верещал за спиной, но мне было плевать. Я вышел с Рико из столовой и прошел за угол, где никто нас не услышит. — Я долго молчал, но хватит. Какого хрена ты творишь?! — прошипел Рико. — Он же, блять, твой истинный. Твой омега. Какого хрена ты пытаешься довести его до психиатрической больницы?! — Я думал, что ему лучше держаться от меня подальше. Рико закатил глаза и шумно выдохнул, уперев руки в бока. — Поздно для этого, не находишь? Он сейчас целую сцену ревности устроил в столовой. Тебе нужно успокоить его и поговорить с ним. Нормально, — выделяя последнее слово, проговорил Рико. Рико был прав, но признавать его правоту вслух мне не хотелось. — Не лезь не в свое дело, — рыкнул я. — Используй свои штучки на другом — я не твоя сучка. Знаешь, немного не рыжий и немного не Веснински. Я промолчал, одарив его злобным взглядом. — Прекрати притворяться, что тебе плевать на него. Я начинал злиться, а из груди вырывался рык. Рико закатил глаза и продолжил: — Да-да, видел я, как тебе было плевать на него, когда ты зажал меня в темном углу после того, как я ущипнул Ната за задницу. Между прочим, он мне тогда чуть член не сломал, а ты еще и добавил. — Заслужил, — прорычал я, пытаясь испепелить его взглядом, чтобы он замолчал на веки вечные, но Рико и бровью не повел. — Никто такого не заслужил. Ты свое лицо вообще видел? Я думал ты из меня всю душу вытрясешь. У меня, может, клаустрофобия из-за тебя теперь, не думал? Боюсь теперь тесные пространства – и это твоя вина. — Отличная новость. Может перестанешь присовывать всем подряд. — Ха-ха, Эндрю! Какой ты смешной, Эндрю! Я думал, что язва появится у меня в лет сорок-пятьдесят, но, оказывается, она у меня уже есть — ты. Я посмотрел за его плечо, увидел идущего к нам Кевина. Вся моя злость мгновенно испарилась, ведь лицо Кевина перекосило от злости, а это явно сулит Рико неприятности. — Кевин идет, — довольно ухмыльнулся я. — Сука! — Рико обернулся и, увидев Кевина, лихорадочно начал оглядываться в поисках запасных выходов. — Две язвы, бля, — бросил он и удрал по лестнице. Кевин не остановился и все равно шел в мою сторону, смотря в спину удирающему Рико. — Куда он убежал? — Не знаю. Видимо, подальше от тебя, — усмехнулся я. — Что он сделал на этот раз? Кевин злобно зыркнул на меня и прошипел: — Он все мои носки прибил гвоздями к полке. И ведь постарался, гаденыш, каждый по отдельности прибил. А знаешь, что он сделал с моей обувью? Приклеил, сука. К полу. Клеем. Я все утро отдирал ебучие носки и обувь, представляя его довольную физиономию, когда он все это клеил и прибивал. Я тоже представил и не сдержался. — Как мелочно с его стороны, — хохотнул я. — Кто бы говорил, — сквозь зубы прошипел Кевин, прищурив глаза. — Стоите друг друга. И мрачной тучей двинул дальше по коридору.

***

Зайдя в класс, я увидел Нэйта Дитриха, донимающего Ната. Уловив пару слов, во мне снова вскипела злость. Вот на ком я выплесну ее. Я рыкнул ему, чтобы он сел на свое место и уже думал, как донести до него, что не стоит больше лезть к Нату, как услышал в свой адрес гневные слова: — Не надо делать мне одолжений! — рыкнул Натаниэль, встретившись со мной взглядом. — Это ты виноват во всем и не смей сейчас корчить из себя защитника. Ты — несчастный и никому ненужный кусок дерьма, Эндрю. Отец тебя бросил, а мать избегает. Только вот кто может их за это винить, верно? Я перестал дышать, а стены словно обступили меня со всех сторон. Какого хрена он только что сказал? Я смотрел на него, чувствуя себя разбитым, онемевшим. Я знал, что такие слова совершенно не в его духе, но в то же время понимал, что он сказал правду. Его слова звучали вперемешку с голосом отца: «Ты никто и ничто! Кусок дерьма стоит больше тебя» «Ты ничтожество, Джозеф. Никому ненужное ничтожество» Я сунул руки в карманы толстовки, чтобы никто не увидел, как я сжал их в кулаки. На людях я постоянно делал так. Это был мой способ держать эмоции в узде, чтобы никто не заметил, что клокочет у меня внутри. Весь день я ходил отрешенный, а мое сердце рвалось из груди, будто там ему больше не было места. Я не мог успокоиться. К тому моменту, как я вернулся домой, мое настроение сменилось с плохого на отвратительное, просто невыносимое. Мне нужно было послушать музыку, очистить голову и постараться избавиться от этой давящей боли в груди. Я хотел обвинить во всем Натаниэля. Сделать вид, что ничего не происходит, как делал всякий раз, когда он причинял мне боль. Но я не мог. Не в этот раз. Не получится убежать от правды. Он ткнул меня носом в мое же дерьмо и я хотел, чтобы он почувствовал то же, что чувствую я. И я сделал это. «Мне безразлично, жив ты или мертв» И получил в ответ: «С этого момента, ты для меня — никто» И снова боль.

***

Я встал, пнул со всей силы коробку обратно под кровать и спустился вниз. Тильда уже собралась и уехала. Кроме меня и Мэдмена в доме никого не было. Пес начал царапать мои джинсы и поскуливать, чтобы я обратил на него внимание. — Не сейчас, — бросил я и пошел в кухню. Мэдмен не мог успокоить меня. Мне хотелось по чему-нибудь ударить. Я хотел открыть дверцу холодильника, но увидел на ней старую записку Тильды: «Сегодня меня не будет! Закажи пиццу» Схватившись за боковины холодильника, я прижался лбом к его стальному корпусу. Это не имеет значения, сказал я себе. Все в порядке. У меня дерьмовые родители, но у кого они нормальные? Я оттолкнул Ната, но он не единственный на свете. Я не имел ни малейшего понятия, что я буду делать со своей гребаной жизнью, но мне было всего восемнадцать — ну, почти восемнадцать. Все. Нормально. Я вцепился в холодильник еще сильнее, желая поверить в эту ложь. А потом я увидел себя со стороны: как я стою один, обнимаю холодильник и говорю себе, что у меня все в порядке. Твою. Мать. Я ударил кулаком по стальной дверце. А потом еще и еще. Все мышцы в теле словно одеревенели. Мэдмен взвизгнул и засеменил прочь. Все то дерьмо, которое Тильда расставила на верху холодильника, опрокинулось или упало на пол, пока я продолжал ударять по нему. До вмятин. До крови. Немного выпустив гнев, я остановился, с силой втягивая и выпуская воздух из легких. Развернувшись, я направился к лестнице. Мы с Рико свиснули много алкоголя из запаса Кенго и держали его на экстренный случай у меня дома. Но сегодня вечером мне нужно было отключиться. Я не мог переварить эту боль. Я не мог справиться и хотел напиться до отупения. До безразличия. На пути к лестнице я заметил, что входная дверь открыта. Дерьмо. Мэдмен выбежал на улицу, в этом я не сомневался. Я пнул ногой дверь, и она с грохотом закрылась. Заебись. Даже собака убежала от меня. Оказавшись у себя в комнате, я полез в запасы спиртного и достал бутылку виски. Стянув с себя толстовку и футболку, я разулся и, откупорив бутылку, сделал несколько больших глотков, чтобы заглушить голоса в своей голове. Жгучее чувство ненависти и боли словно тисками сковывало мою шею, сдавливало голову, а внутренности стало жечь так сильно, что мне захотелось содрать с себя всю кожу, просто для того чтобы сделать вдох. Я швырнул бутылку через всю комнату в стену и словно обезумел. Сбежав вниз по лестнице, принялся опрокидывать стулья, разбивать рамки с фотографиями, крошить посуду и хрусталь. Я уничтожил все фотографии, на которых Тильда запечатлела меня улыбающимся, все долбаные статуэтки, расставленные для вида — якобы мы нормальная, счастливая семья. За два часа я разнес наш дом в пух и прах, а сам ощущал опустошение и усталость. Дом превратился в груду хлама, я был весь в поту, но словно парил в небесах. Никто не может ранить меня, если я могу ранить их. В блаженном беспамятстве и умиротворении я наконец-то снова мог дышать. Все-таки иногда полезно ломать вещи. Я вернул себе контроль и теперь просто сидел и пил, наслаждаясь тишиной в голове. На визит к отцу я положил.

***

— Эндрю? Я повернул голову и увидел Ната. Он стоял весь мокрый и что-то говорил мне, но я его не слушал. Пусть говорит что угодно и проваливает. Я больше не собирался причинять ему боль, но и в душу пускать тоже был не намерен. — Какая тебе разница? Я же ничтожество, а для тебя — никто. Никому ненужный кусок дерьма. Так ты сказал? Зачем ты вообще приперся? Вали отсюда. Да, вот так намного проще. Просто нападай в ответ. Я пошел в дом, а Нат что-то говорил мне вслед, но я был слишком пьян и раздражен, чтобы разобрать его слова. Он вошел в кухню следом за мной, и я стал вытирать собаку, делая вид, что его не существует. А потом он снова вывел меня из себя: схватил мою бутылку и начал выливать содержимое в раковину. — Твою мать! — Я подскочил к нему и попытался вырвать емкость у него из рук. — Это не твоего ума дело! Вали отсюда! Я не хотел, чтобы он видел меня таким. Он не должен обо мне беспокоиться. Я не сделал ничего, чтобы заслужить это. Мне не нужна ни его забота, ни переживания. И тут я увидел, как он поднимает руку, и моя голова дернулась в сторону. Я почувствовал боль и на мгновение застыл. Он меня ударил! Я выронил бутылку — в любом случае, мне было на нее плевать, — схватил его и посадил на столешницу. Я не понимал, что делаю, но сдержаться не мог. И впервые меня это не беспокоило. Наши взгляды встретились, и он ни на секунду не отвел глаз, пытаясь высвободиться. Мне не стоило хватать его вот так. Не стоило переходить границы. Но я был слишком пьян, чтобы здраво мыслить сейчас. — Ты не серьезно. Он словно и не понимал о чем я. — То, что ты сказал мне на дереве, — пытался объяснить я. — Я давно должен был отпустить тебя и жить дальше. Нет. Нет, нет и нет. — Хочешь сделать мне больно? Тебе приятно, когда мне больно, да?! — Я ничего не почувствовал, — хладнокровным тоном ответил он. — Ты никто для меня. Я не смог сдержать дрожь, пробежавшую по всему моему телу. Неужели это все? Я окончательно оттолкнул его от себя? Если я для него ничего не значу, то что он здесь забыл? Неужели пожалел? Каким он видит меня сейчас? Жалким, потерявшим контроль, пьяным идиотом? Неужели все равно все свелось к жалости? Я не хотел, чтобы он узнал о том, что я пережил и жалел меня. Не хотел увидеть в его глазах жалость, но все равно пришел к этому? — Не говори так. Он подался вперед и я ощутил его дыхание. — Никто. Мне хотелось вернуть ему эти слова. Хотелось, чтобы он забрал их и никогда больше не произносил. Мне снесло башню на пару секунд. Я понял, что поцеловал его в тот же момент, когда и дошло, что мне не отвечают. Я еще никогда никого не целовал и не понимал, какого хрена я творю, но он не ответил и в этот момент я понял, что это конец. Все вышло так, как и говорил отец. — Забудь об этом. Мысли были как в тумане. Я хотел вдыхать его запах и просто уснуть рядом, но Нат решил по-другому. Я почувствовал прикосновение на губах и застыл, открыв глаза. Он поцеловал меня. В этот момент я ощутил себя самым голодным человеком в мире, впервые дорвавшийся до еды. Его запах, его кожа, его губы — все это заполнило мой мир и я перестал соображать. Голова моя плыла, словно я находился под водой, в невесомости и тишине. Я впился в его нижнюю губу. Черт, я так хотел попробовать его на вкус. Везде. Я словно с цепи сорвался, но не мог совладать с собой. Словно должен был наверстать все упущенное время прямо сейчас. Я кусал и оставлял засосы везде, где только возможно. Мне хотелось оставить их как можно больше, чтобы он видел и помнил обо мне. Нат не сопротивлялся, и я улыбнулся, когда он выгнул шею, подставляя ее мне. Я ослабил хватку и скользнул рукой по его телу, притянув к своему паху, чтобы он почувствовал, как сильно я его хочу. Он обвил меня ногами, а я исследовал руками его тело, пытаясь наощупь запомнить все детали. Мы не сдвинемся с этого проклятого места, пока я не исследую каждый сантиметр его тела — руками или ртом. Я целовал и кусал его, в ответ получая тихие стоны. Мне не хотелось, чтобы он сдерживал себя. Хочу слышать его. Он потянул меня за волосы и повернул обратно к своим губам, а я упивался его реакцией. Блять, да. Я знал, что не заслуживаю этого. Я вел себя как мерзавец, но сейчас я не против провести всю жизнь в попытках загладить свою вину перед ним. Мне хотелось быть к нему еще ближе. Целовать его еще яростнее. Чувствовать его везде. Быть в нем. Сейчас, прижимаясь к нему всем телом, я чувствовал себя свободнее, чем когда-либо. Блять. Нат. Я. Гребаная кровать. Прямо сейчас. Я уже почти собирался отнести его туда, когда услышал: — Эндрю, прекрати! И он оттолкнул меня. Отшатнувшись, я словно очнулся от транса. Я стоял в ступоре и не мог понять, что произошло. Мой пьяный мозг все еще пребывал на стадии эйфории и возбуждения. Я что-то сделал не так? Нат же просто спрыгнул на пол и выбежал из дома. Как кролик, который улизнул от злого серого волка. Проклятие. Я не имел ни малейшего понятия, что мне теперь делать. Да и думать сейчас — не самая сильная моя сторона. Единственное, что я знал: ситуация окончательно вышла из-под моего контроля. В голове только и крутилось: Натаниэль — Натаниэль — Натаниэль. Чтоб его черти драли! Но, лучше бы, конечно, я.