Тошнота

Юнги понимает, что случилось что-то плохое по встревоженному голосу Тэхёна, полному беспокойства и сочувствия, слышимого в коридоре: — Бедненький мой малыш… Повернув за угол Юнги видит их — Тэ и Чимина. Пак прижат к груди, безвольно повиснув в объятиях. В спортивной одежде и в шапке, натянутой до бровей. Сканируя взглядом Юнги отмечает бледность и отсутствие каких-либо украшений сегодня — ни серёжек, ни колец, ни даже блеска на поджатых губах. — Что случилось? — Сраное собрание, которое нельзя отменить или перенести, — шипит Тэхён, втаскивая друга в офис. Остальные уже там, тихо переговариваясь с руководящим составом. На длинном столе разложены блокноты, ручки, стоят бутылки воды и стаканы. У Хосока чашка кофе из кафетерия снизу, у Чонгука — банка изотоника. Намджун, кивая с самым умным видом, отпивает кофе у Хоби, пряча улыбку, пока тот кривится. Чимин садится в конце, тяжело вздохнув и сгорбившись. Похмелье? Бессонница? Юнги отвлекается от начавшихся обсуждений, наблюдая за ним и за тем, как Тэхён подсовывает ему горсть таблеток, поглаживает по колену и отвечает за двоих, ссылаясь на то, что: «Господину Паку действительно нездоровится, как мы и предупреждали». Главный менеджер не впечатлён, но и не протестует, когда Чимин сползает ниже, опираясь на руку и едва не засыпая с открытыми глазами. Несколько томительных часов спустя, когда остаются только свои семеро в кабинете, Намджун ударяет ладонью по столу. — Насколько всё серьёзно, Чимин-и? — У него болит сердце. Его тошнило ночью, дважды. — Из-за чего? — Я не знаю, — Чимин утыкается в изгиб локтя со стоном. — РПП? — выразительно артикулирует Сокджин без звука. Тэхён отрицательно качает головой. — Я присмотрю за ним, — Юнги щёлкает в последовавшей тишине шариковой ручкой. — Моё расписание наименее загруженное, как мы только что выяснили. — И ты успеешь добить треки?.. — с сомнением тянет Чонгук, напарываясь на тяжёлый взгляд в ответ. — Окей, хён. Окей. — Чимин? — Тэхён легонько тормошит его. — Чимин-а, побудешь с Юнги-хёном? — У меня дома полное падение стандартов. Я не мог прибраться. — Заберу тебя к себе, — вставая, Мин потягивается, пытаясь придать образу больше небрежности, словно для него это не такое уж большое дело. — Мы будем на связи. До машины Чимина тащат. Еле переставляя ногами, он борется с тем, чтобы не отключиться. — Врача вызывали, анализы сдали, продукты из холодильника конфисковали, — отчитывается Тэхён, поддерживающий слева. Юнги с толикой превосходства думает о том, что Чимину удобнее с ним самим из-за роста — почти всем своим весом он на старшем. — Лишь бы не сальмонелла… — Тебя только тошнило? Минни? — Не только. Не напоминай, — устраиваясь в углу на задних сиденьях, Чимин сжимается в комок. Руки холодные, лоб — теплее, чем надо. — У тебя есть опыт обращения с ним… С таким. Вы уже проходили через это и он тебе доверяет, — Тэхён, стоя на парковке, затягивается сигаретой. — Почему он сразу об этом не сообщил? — А то ты его не знаешь? До последнего будет справляться в одиночку, попросив о помощи только тогда, когда будет подозревать, что умирает. Я был в сети в пять утра, заметил, что он тоже. Спросил, чем занят, а он пытался выжить. И страшно не столько из-за слабого желудка, там что-то с сердцем не в порядке. Тахикардия, не прекращающаяся часами, хён. Будьте осторожны с таблетками, умоляю. — Разберёмся. Спасибо. Первая эмоция, которую испытывает Юнги — злость. Не надо было ехать на работу в таком состоянии, следовало послать всех к чёрту и отлёживаться — первые сутки после интоксикации это исключительно постельный режим. Впрочем, каждый из них пренебрегал здоровьем во имя работы, не раз и не два — и даже не десять. Мемберы в общем чате вспоминают свои подобные случаи внезапного пиздеца, как их накрывало и как их откачивали, щедро сдабривая мрачность юмором и с незименным: «Всё прошло, всё закончилось хорошо». Телефон Чимина в маленькой сумке, в спортивных штанах нет карманов. Он бледно-зелёный и молчаливый, садясь на корточки в лифте и старательно дыша, прикрыв глаза. Заведя в свою квартиру, Юнги отсчитывает пульс — запредельно быстрый. — Раздевайся. Тошнит? Промычав что-то неопределённое, Чимин стаскивает с себя одежду, оставшись в трусах и футболке. — Можно носки? Чистые? — Можно. Юнги сам их натягивает на ледяные пятки, накрывая сверху одеялом. Даже слегка завидно, как много Чимин спит — но и тревожно, поскольку вообще не подавая признаков жизни. Периодически заходя в спальню, Юнги проверяет температуру, поправляет растрёпанные волосы, видя глубокую синеву под глазами и пересохшие без бальзама губы. — Привет, — хрипит младший, очнувшись к вечеру от поглаживания по предплечью. — Хреново ты выглядишь, дурачок. — Спасибо, — вытирая рот от натёкшей слюны, Чимин вздыхает. — Есть хочешь? — А мне можно? — Что-нибудь лёгкое? — Огурцы? — Огурцы? — В них много воды. — И заварю тебе чай с сахаром. — Не очень крепкий, пожалуйста. — Я в курсе, какой надо, — фыркнув, Юнги уходит на кухню. В целом, всё не то чтобы фатально. В общий чат летит фотка Чимина, сидящего в гнезде из подушек, грызя огурец — поперёк. — Намджун интересуется, почему ты ешь как ребёнок. — Там невкусная часть, он подгнивший сбоку. — Господи, отдай сюда немедленно. Чимин послушно вкладывает в ладонь недоеденный огурец. И вот это уже воспринимается странно. Раньше Юнги пощёчинами и матом приводил в чувство, запрещая экстремальное похудение и проверяя дневник питания. Они вместе принимали витамины и засовывали продукты в блендер, апатично вливая в себя кашеобразную массу. Сейчас всё… Иначе. — Сердце опять стучит неправильно. Зрачки расширены, дыхание поверхностное. Вскоре добавляется головная боль. Стиснув зубы, Чимин беспокойно трёт ступни друг о друга. Беспомощный словно младенец, он бесконечно далёк от всемогущей версии себя — на сцене. — Я полежу рядом с тобой. На всякий случай. Юнги тоже устал. И у него появилась официальная причина бездельничать — присматривание за тонсеном. Посреди ночи Чимин хрустит кукурузно-рисовыми колечками со вкусом яблока и вишни. — Тэхён поступает грамотно, пережёвывая еду по пятьдесят раз. В желудке, оказывается, всё плавает кусками целый день. Я видел последовательно все приёмы пищи за сутки, когда выворачивало. Неприятнее всего было блевать водой, но у меня есть опыт, делать это не стоя на коленях, а… Раком. Низко согнувшись. Гравитация и всё такое. — Классно, — подпирая щёку кулаком, Юнги разглядывает лопнувшие сосуды в глазах Чимина. — Тебе понравилось? — Мне понравилось, как стало легче. Перестало мутить. Но следом началась тахикардия, как будто бы мне лет сто, и вот это полный отстой. — Переписал завещание? — Пока нет. Ты там по-прежнему на вершине списка, хён, — обнимая подушку, Чимин вминается в неё лицом. — Не хочешь умыться, король драмы? — А ты меня отведёшь до ванной? — Идём. Следующий день проходит примерно также — с небольшими улучшениями. Чимин около часа листает каталог с продуктами, выбирая, что заказать. В корзине ожидаемо много зелени и — детский суп с буковками. — Не смейся. — Никто и не смеётся. — У меня теперь ещё и стоматит, кстати. — Ты такой нелепый. — И с верхней губой что-то… — Она распухла, ага. — Герпес? Ты что, целовал меня, пока я спал? — Весь Сеул выстроился в очередь и чмокал. — Фу. — Тэхён собирается заехать. — Скажи, что я в каматозе. — Ты не хочешь его видеть? Чимин закапывается под одеяло. Любая активность его быстро утомляет, но приступы тахикардии стали реже. — Я не уверен, что вывезу много людей рядом. — Вы же лучшие друзья. — Когда мне плохо… Он… Я не знаю. — Что такое? — Это мои додумки. Мои опасения и страхи. Мне кажется, что в его утроенной тактильности не только дружеское участие — я так это воспринимаю. Это… Чрезмерно. Нежности и тепло. Здорово, конечно, и всем такого пожелать бы… — Тебе это не нужно? — Меня это пугает. Понятия не имею, что бы делал без его помощи, но он как будто меня любит — любит, а я мудак, лишь позволяющий это и пользующийся благами. Понимаешь? — Ты накручиваешь себя, Чимин-а. — Он идеальный образец друга. Если бы не его занятость в куче проектов, он бы разбил палатку тут у кровати. — Погоди-ка. А что насчёт меня? — Твоя забота мне больше подходит. Грубоватая и без поблажек. — Я разрешил тебе есть в постели. — Себе тоже, хённи. — Ты такой неблагодарный. Чимин расплывается в довольной улыбке. — Я тебе постель согреваю, вообще-то. — И ты осознаёшь, как двусмысленно это звучит?.. — Подай мой телефон? — Подними свою задницу. Возвращение к привычному ритму жизни происходит плавно, постепенно. Выспавшись, Чимин рассказывает о том, какой приснился ему сон — впервые за месяцы запомнив. — Квартира на втором этаже, и три балкона на одной стороне, с окнами почти до пола и дверьми, что ведут на покатую крышу, покрытую мхом. Я поливал растения в горшках, а потом вышел наружу и сел под лучи солнца с кружкой чая. Лето. Вечер. Было прекрасно. В заключении врача никакой конкретики — ослабленный иммунитет, переутомление, отравление, подозрение на гастрит. Рекомендации сделать УЗИ едва ли не половины органов, диета, меньше физических нагрузок, больше покоя. Чимин, приняв душ, восстанавливает силы, уничтожая упаковку с палочками морковки и сельдерея. В одежде хёна, не отвлекая его от занятий в домашней студии, отписываясь друзьям в личку что цел, жив, здоров, запоздало вспоминая, что ни слова не сказал о произошедшем — семье. Просто пропал с радаров, сфокусировавшись на том, чтобы дышать. — Иммунитет какая-то странная шутка. В рекламе его изображают как голубоватую оболочку, защитный слой, а в реальности ты понимаешь, что он проёбан, когда загибает. — Не выражайся, — Юнги облизывает ложку, чтобы стукнуть ею по лбу. — Мне понравилось. — Что? — Болеть с тобой. — Я почти ничего не делал. — Так и надо, — кивая, Чимин складывает буковки на краю тарелки в «Спасибо». На встрече с мемберами Чимин смущается и прячется Юнги за спину. — Думаешь, что все они тебя любят — любят? — ухмыляясь, шепчет Мин. — Много внимания, — вцепившись в толстовку, бормочет младший. — Совсем скоро ты сам к ним прилепишься. — Когда я сам, то это другое. — Что, блять, за приколы? — Хосок, приближаясь, пытается дотянуться до Чимина через Юнги, но тот буквально рычит, защищая. — Дайте ему привыкнуть к толпе и шуму, успокойтесь! — командует Тэхён, и Хосок отступает. — Он уязвимый сейчас, не перегружайте детку. Пальцы впиваются в бока Юнги, царапая отросшими ногтями. Юнги почти не удивлён, когда вечером встречает Чимина на пороге. Тот чешет затылок, избегая взгляда. — Я останусь на ночь? — И каков повод? — А он нужен? — Может, мне дискомфортно, ты об этом подумал? — Хён. — Что? — Ещё одна ночь здесь, пожалуйста? Разреши? Я не помешаю. — И что ты собрался делать? — Валяться в кровати. Раньше мне казалось, что это бесполезная трата времени, что я не успеваю пожить для себя, не занимаясь ничем, помимо работы. Однако. Спать. Кайфово. И выспавшимся чувствуешь себя другим человеком. — Каким же? — Отдохнувшим. — Ты только сейчас это понял? — Да-да, глупый и капризный Чимини постиг мудрость у хёна в кровати, браво, фанфары. Я в душ и спать. Мне понравилось оставлять телефон подальше и на беззвучном. Будут искать, скажи, что ты меня похитил. — Но почему я-то? Почему здесь? Не с другими? Это могла бы быть пижамная вечеринка с Сокджином, к примеру. — В нашем микро-отпуске я… Сполна ощутил, насколько устал быть социальной бабочкой. От постоянного общения со всеми. Иногда, хён, хочется тишины и покоя. — И при этом ты болтаешь со мной без проблем. А у меня действительно накопилось много работы, и я оставлю тебя. — На то и расчёт. Всё сходится. И я колечки тут свои не доел… — Я их доел. — А чай допивал из моей чашки? — Технически, тут все чашки мои. — Ты всегда допиваешь чай за гостями? — Нет. И я не… Прекрати, Пак Чимин, иди мыться. — О, я бомбочки для ванны принёс, две штуки. Тебе и мне. — Угу, круто. Юнги натягивает наушники, включает компьютер. Всё, что происходит за пределами домашней студии — перестаёт существовать на долгие часы. Погружённый в музыку, в сочинительство, Юнги работает, пока не становится удовлетворён промежуточным результатом и звучно зевает. Он начисто забывает, что не один, вздрагивая, входя в спальню — растянувшись посреди кровати, Чимин безмятежно сопит. Во сне он похож на ребёнка — миленького, невинного, с поджатыми пальцами и выпяченными губами. Язвочек нет, причина, по которой раздуло тогда верхнюю — неизвестна, она просто увеличилась на сутки, после чего отёк исчез. Юнги залезает скраю, пытаясь отвоевать себе больше места, и в раздражении хлопает Чимина по жопе. — М-м, — вильнув бёдрами, тот бездумно улыбается. — Вот так. — У тебя всё нормально? — Пожалуй. — Это был риторический вопрос. — Всегда интересовало — а нахрена их вообще произносить, если ответ не нужен? — Какой-то ты бодренький для четырёх утра. — Сейчас четыре? Это моя прежняя норма. — Почему ты так мало спал? — Я был занят. Восполнял… Недостаток чего-то. Приходил домой и искал, чем заняться. Что-то обязательно концептуальное, идейное, идеологическое, продуманное, не случайное. Вечер игр. Вечер при свечах. Вечер этого и того, зачастую — общаясь по телефону. В ту ночь… Худшую пока что в этом году, с семнадцатого на восемнадцатое, я лёг спать раньше. Истощение было глубинным и колоссальным, все резервы, все запасы были опустошены. Я лежал, листал короткие видео-ролики в сети, и, как иронично, блять, посмеялся над тем, где говорилось — иногда, от сдерживаемых чувств нас тошнит, такие дела. Бла-бла-бла психосоматическое. В три часа ночи я проснулся от того, что меня мутит. Жёстко. Пошёл в туалет и даже не пришлось особо давить пальцами на нёбо, сразу полилось. — Спасибо за подробности. — Извини. — Ты веришь, что это было из-за сдерживаемых чувств? — Я верю в то, что сам измотал себя. Мне нужна была перезагрузка, и отдых. — Ты никогда не пишешь мне, когда очень пьяный. Когда тебе плохо, ты тоже отмалчиваешься. Но из всей предлагаемой помощи, охотнее всего принимаешь мою. — Да. — Почему? Ты не думаешь, что я тебя тоже люблю — люблю? — Ох, хён. И это я бы принял охотнее всего. — Чи… Чимин? — Спокойной ночи, доброго утра, — улыбнувшись, младший отворачивается, обнимая подушку. — Пак Чимин, блять! — Сладких сновидений, хённи. Юнги щурится, и исключительно мстительно — только поэтому, крепко прижимает к себе, кусая за ухо и вызвав этим смешок.