iii. прорыв плотины.

вот тебе я перед глазами вот тебе годы из песка я есть твоя плохая память тонет в глазах твоих отчаянных тоска одолела печаль я не помню как мы расцветали на алой заре это все полыхает в огне это вряд ли вернется ко мне (the retuses — amnesia)

***

Когда Арсений говорил коллегам о том, что устал от рутины, он имел в виду, что хочет отдохнуть и съездить куда-нибудь на моря, а не то, что ему не хватает в жизни внезапных сообщений посреди ночи. Последний месяц прошел в адовой работе, когда не было времени даже на нормальный сон. И он надеялся, что ноябрь будет полегче, потому что существовать в таком темпе было невозможно. Не вывозила ни московская, ни питерская части команды. Все устали друг от друга в процессе подготовки к фестивалю и теперь каждый раз дергались, когда кто-то из оргов сообщал, что надо бы снова собраться в зуме. От одного только названия программы для видеоконференций всем становилось плохо. Больше всего, конечно, доставалось начальникам разных служб и всем сотрудникам, находящимся под руководством арт-директора. Георгия Викторовича сводили с ума требования гендира. Поэтому, когда в субботу он вылетел из своего кабинета, нервно хлопнув дверью, никто вопросов не задавал. Работать в такой атмосфере было бесполезно, так что арт-директор просто махнул на все рукой, прося «оставить все до конца следующей недели, когда подъедет московская часть команды». Вечер субботы неожиданно оказался у всего отдела свободным. Арсений надеялся прийти домой, уткнуться лицом в подушку и проспать до завтрашнего дня. В целом у него это получилось, но довести дело до конца — нет. Около полуночи он проснулся, осознав, что из-за очередных стрессов бессонница снова ему нежно улыбалась. Как назло, в доме не было ни снотворного, ни успокоительного. Поэтому все, что оставалось, — выпить горячего чая и депрессивно полистать рилсы в надежде, что так получится нагнать сон. Но до инстаграма руки не дошли, потому что на иконке мессенджера блестел красный кружок, уведомляющий о новом сообщении и пропущенном звонке. Последнее, чего ожидал Арсений, — пропущенный от контакта «Антон Ш, новый номер». Старый был записан совсем по-другому. И ведь смешно: даже спустя столько лет так и не удален с сим-карты. Звонок был еще часов в десять, а вот сообщение пришло сравнительно недавно. (Антон Ш, новый номер, 23:30) Извини, что поздно. Перезвони, когда у тебя будет время. Хотелось убиться о стену. За весь октябрь подобная ситуация происходила впервые. Раньше им приходилось созваниваться по рабочим моментам, иногда лично говорить по видеосвязи, но все это умещалось в рамки формальности. Звонить в ночи своему коллеге, а потом писать подобные тревожные сообщения было далеко за рамками формальности. Арсений много думал о том, что произошло за последнее время, а в особенности о том, как они с исполнительным директором замяли их общую проблемку. Но проблемка все равно давала о себе знать, и оба понимали, что они вряд ли смогут долго вести эту игру в избегание. Кто-то должен был сдаться первым. Сложно было судить кто, потому что один набирал знакомый номер, другой моментально поднимал трубку. — Антон, первый час, я пытаюсь уснуть, — вот так, без «привета», сразу с наезда. — У тебя что-то срочное? Тот только нервно выдохнул, моментально пожалев, что вообще написал это сообщение. — Мою фразу «перезвони, когда будет время» ты просто проигнорировал? Если бы. Прочитал, обдумал и решил тут же звонить. Арсений обещал себе потом подумать над тем, почему внутри него пробежало странное волнение, когда он увидел сообщение. — У меня как раз есть время. Благодари мою бессонницу, — интонация выдавала — улыбался. Как отвратительно это выглядело: с коллегами не принято разговаривать по телефону поздней ночью, когда ты лежишь в кровати под одеялом, и не принято улыбаться в трубку. Прошлое холодком пробегало по телу. — Я ненадолго, если что, — а у исполнительного директора в тоне звучало смущение. Не каждый день даже с друзьями приходилось разговаривать в таких обстоятельствах. — Надолго я и не предлагал рассчитывать, — прозвучало гаденько, но как будто в этом и была цель. — Я все ещё надеюсь уснуть. — Язва. — Стараюсь не растерять сноровку. — Не буду это комментировать. И оба рассмеялись. Было одновременно так странно и так горько, потому что перед глазами возникал тот девятый класс, тот тихий парк у речки и те разговоры, совсем не свойственные подросткам. А еще тот смех в унисон, который остался одним из самых ярких воспоминаний школьных лет. Вроде изменилось все, а смех у обоих остался тот же. Разве что голоса огрубели. Арсений приподнялся, облокотился на подушку и зажмурил веки, пытаясь отогнать наваждение. — Ладно. Что там у тебя? — на том конце провода, видимо, проделывали то же самое. Повисла секундная пауза, когда один молчал, а другой думал о том, не сходит ли с ума. Но, по сути, сходили с ума они совместно. — Подумал, что нужно тебя ввести в курс дела, чтобы не было эффекта неожиданности. — По поводу? — По поводу моей командировки в Питер, — всевозможные форс-мажоры пролетели списочком в мыслях. — Я приеду дня на три раньше. Тишина накрыла обоих. Антон точно ждал какого-то ответа, стуча ручкой по какой-то поверхности. А Арсений не знал, что ответить. Нужно, наверное, было спросить, почему и зачем так рано, но слова не складывались в предложения. Потому что он уже прекрасно понимал: этот звонок был не по рабочему вопросу. — Так, хорошо. Понятно. И что теперь? — нервозность трансформировалась в грубость, но на том конце провода все считывали моментально, никак не реагируя на колкость. — Это как-то влияет на рабочий процесс или в чем беда? Можно же было просто написать. — Беда в том, что мои и, в целом, наши коллеги об этом не знают. Для своих я болею дома за свой счёт, для твоих я приеду только в понедельник. И Арсений сдулся. Предчувствие не подвело — дело было не в рабочих моментах. — Здорово, тебе все ещё семнадцать, — но острить упорно продолжал. — Поясни, пожалуйста, что происходит и что за конспирологическую теорию ты придумал? — Она стара, как мир, — Антон безысходно посмеялся, думая о том, как теперь ее озвучивать. — Я не могу сообщить коллегам настоящую причину, почему я не могу сейчас быть в Москве, поэтому я тут пляшу танцы с бубном и придумываю отмазки, чтобы лишних вопросов никто не задавал, — ему и самому казалось, что это звучало максимально ребячески. — Вот как-то так. Если бы сейчас коллеги в офисе слышали этот диалог, они бы несколько раз усомнились в своей адекватности. Потому что Антон Андреевич и такие выкрутасы у них не очень вязались. — Я задам, — никто не видел, но Арсений был на грани того, чтобы закатить глаза и цокнуть языком. — Разумеется. Наверное, нужно было бы выдержать паузу, но было уже не до этических правил ведения диалога. — В чем настоящая причина? — Когда я имел в виду, что не могу ее озвучить коллегам, я имел в виду всех коллег, Арсений, — все-таки в битве за первенство в номинации «язва года» эти двое сравнялись. Сил спорить не было. Хотелось услышать ответ, сказать «понятно» и больше никогда не возвращаться к этой теме. — Сейчас половина первого, я хочу спать, но не могу уснуть и поэтому вынужден разговаривать с тобой о твоих странных приколах с конспирацией. Пожалей меня и себя заодно, — как же много сил мужчина сейчас прикладывал, чтобы удерживать эту маску безразличия. — Давай вместо моих попыток догадаться о том, что происходит, ты просто скажешь, как есть, — и вроде получалось, но там, в Москве, чувствовали подвох. — Я тебе что-то на это отвечу и всё-таки попробую поспать. Нормальный план? Ему тихо прошептали: «нормальный». А дальше снова повисло молчание. Долгое и вязкое, которое бывает, когда до безумия сомневаешься говорить что-то или нет. Здесь происходило так же. Антон собирался с мыслями, Арсений нервничал. — Мне нужно дать время одному человеку собрать вещи. Внезапное откровение разрезало тишину. Пришлось прислонить телефон ближе к уху, чтобы услышать чужое загнанное дыхание — тревога разрасталась. Прозвучала всего одна фраза, стирая собой всю иронию и сарказм. Спать перехотелось. — Вы разъехались? — почему-то хотелось говорить об этом шепотом. Может, просто дело было в теме, которая подразумевала слом субординации. А может, оба понимали, что она обличит их проигрыш в игре на избегание. — Да, — послышался усталый вздох. — Если что, проблем никаких нет, все спокойно, но я решил, что лучше не мешаться сейчас. — Сделаю вид, что верю, — Арсений не знал, чем руководствовался, но был уверен, что дальнейшие действия ему диктовала интуиция. — Это все, ради чего ты хотел связаться? — Не совсем, — волнение накатывало новой волной. — Я прилечу завтра днем. Мне нужно будет покататься по городу, посмотреть пару квартир. Будет очень плохо, если я попрошу оставить у тебя вещи? В эту секунду все понятия от «коллег» до «субординации» покинули этот телефонный разговор. По идее, мужчина должен был возмутиться, спросить, не сошел ли Антон с ума и почему он не может просто воспользоваться камерой хранения. Но Арсений не возмущался. Он соглашался. — Я живу не прямо в центре, на машине минут пятнадцать, через мост, — что он творил — оставалось загадкой для него самого. — У меня завтра выходной, я планировал откисать дома, так что без проблем. — Хорошо, спасибо, — теперь слышалась улыбка в его голосе. — Скинешь адрес? — Может, тебя просто встретить? — как же плохо прозвучала эта фраза. — Ну, я имею в виду, что с аэропорта до меня без машины не быстро. А у тебя ж, этот, смотр квартир… — здесь отлично подошел бы мем: «попытка исправить усугубила положение». Антон тактично проигнорировал тот момент, что у аэропорта всегда стоит куча такси, а в интернете существует миллион приложений для заказа машинки. Но делать ситуацию еще более неловкой он не хотел. — Если у тебя будет время, можно, — и пока один говорил, второй покрывался пунцовой краской. — Я тебе скину рейс. Но про адрес все равно не забудь. Дальше скомкано прощались. А Арсений потом еще минуту кричал в подушку. Сейчас он был абсолютной копией себя в семнадцать лет. Завтра предстояло намывать квартиру, потому что в голове сидела мама, которая говорила, что нельзя встречать гостей с грязными полами. А сегодня мужчина засыпал. Бессонница этой ночью его больше не преследовала.

***

Антон, как и обещал, прилетел утром. А Арсений, как и обещал, ждал его на парковке. Вся эта ситуация не вызывала у него ничего, кроме смеха над самим собой. При всем уважении к исполнительному директору в девять утра в свой выходной никто из коллег не поехал бы встречать его в аэропорт. Но один сумасшедший координатор фестиваля поехал. И теперь стоял весь с иголочки, закутавшийся в пальто и все ждал, когда на горизонте появится знакомая фигура. Ему только не хватало таблички с чужим именем. Они встретились так же странно, как и разъехались месяц назад: скомкано и неловко. В такую рань разговор не клеился, да и общаться особо не было сил: оба страдали недосыпом, и в этой обстановке это особенно ощущалось. Разговор получился коротким, состоящим из «привет», «закинь вещи в багажник», «кофе?», «я могу у тебя тут подремать, пока мы едем?», «хорошо». И пока один дремал, второй сосредоточенно вел машину, думая о том, как оказался в этой реальности. Арсений не мог точно сказать, что им двигало, но в одном он был уверен: одним из рычагов давления было прошлое, которое так или иначе все равно наступало на пятки. Ведь считается, что сколько бы лет ни прошло, человеку все равно свойственно помнить большинство людей, приходящих и уходящих в круговороте дней. Может, поэтому человек может вспомнить даже свою одноклассницу из начальной школы, что тогда говорить о важных людях — они остаются на подкорке на всю жизнь. Особенно, если они были не «вспышкой», а одной звездой, которая горела много лет. Машина мчалась по трассе, а мужчина думал о том, что Антон не изменился. Он оставался все той же постоянной звездой. Хотелось верить, что еще способной гореть. Потому что было очевидно, что она еще светила, но вот горела ли — вопрос. Звезды горят и излучают тепло, пока в них есть «топливо». Как только оно кончается, звезда прекращает гореть, но продолжает светиться. Однако через годы она все равно затухает и тогда исчезает в звездном пространстве. Арсению отчаянно хотелось верить, что его звезда школьных лет еще не растворилась в просторах вселенной. В квартиру у Финского залива они приехали через час. Этот час, проведенный в дороге, вымотал окончательно. Поэтому хотелось только заварить чай и прикрыть глаза на пару минут. Собственно, так и получилось. Коллеги провели минут десять с чаем за барной стойкой в молчании. Чаепитием это было не назвать. Антон сразу же, как пришел, поставил свой чемодан в прихожей и принялся звонить хозяйке квартиры, которую планировал посмотреть утром. Он отказался от завтрака, сделал пару глотков из кружки, коротко объяснил свой план и быстро исчез, уезжая в центр города на такси. Мужчина влетел в чужой дом, как ураган, и так же растворился в суете города. Все происходящее заставляло Арсения поразмышлять о том, где он по жизни свернул не туда. Потому что в его прихожей стояли сумки исполнительного директора, на столе — выделенная ему кружка, а в голове обезьянка била в тарелки. Получалось странно. Весь оставшийся день так и не получалось отключить голову. Георгий Викторович звонил уточнить, как идут дела и готовы ли наработки для встречи с московской командой. Координатору фестиваля оставалось только сдерживать смех. Его нервно расспрашивали, что думает Антон Андреевич по поводу нюансов площадки, все ли удачно складывается в их работе и когда ждать итоги обсуждений по пресс-службе. Арсений хотел ответить что-то в духе: «вернется в мою квартиру вечерком, обсудим», — но держался. И, пока арт-директор паниковал из-за того, что исполнительный приедет в ближайшее время, и ставил на уши половину своих коллег, кое-кто усиленно сдерживал смех. Ситуация, и правда, напоминала сцену из плохих сериалов. Антон написал в обед, сообщив, что пролетел с первой квартирой. Потом написал ближе к вечеру, что со второй тоже не задалось. Когда стрелка часов пробила десять, он сообщил, что едет обратно за вещами. Вроде это должно было значить, что все хорошо, апартаменты найдены, но потом мужчина позвонил и попросил сказать, во сколько разводят мосты. У него было много вопросов, почему мосты разводятся даже в ноябре. Никто из петербуржцев на этот вопрос тоже не мог найти толкового ответа, кроме как, что мосты в разведенном состоянии, припорошенные снегом, — это красиво. Встретились коллеги на лестничной клетке уже в ночи. Один дымил своей парилкой, другой — нервно стучал пальцами по подоконнику. — Короче, оказалось, что квартира в центре по привлекательной цене — это комната в коммуналке, переделанная в студию… — Антон тяжело вздохнул и облокотился лбом о стену. — А квартира с видом на набережную — это флигель какой-то общаги за баснословные деньги. И, пока исполнительный директор драматично смотрел из окна на Финский залив, Арсений истерично смеялся. Его окинули удивленным взглядом, пытаясь понять, чего здесь смешного. Вообще-то, происходила самая настоящая драма. — Издеваешься? — Даже не собирался, — а по ухмылке было понятно — еще как. — Тогда чего смеешься? — пришлось отлепиться от стены, чтобы взглянуть в эти бесстыжие глаза. — Потому что ты прям москвич москвичом, — чужое лицо теперь выражало максимальное непонимание. — Ну не смотри так, я серьезно. Ты бы спросил хотя бы, — он развел руками, словно поясняя «а так я вообще не при делах». — Найти квартиру в центре, в старом фонде, не так просто. В Петербурге же целый бизнес есть с тем, что люди выкупают коммуналки, делают из комнат студии и сдают. Нужно внимательно смотреть фотки. Ставлю сотку, что там не было фотографий ни коридора, ни прихожей. — Если бы ты мне это сообщил две недели назад было бы, знаешь, чуть проще. И, пока исполнительный директор устало массировал виски, пытаясь сообразить, как теперь быть, ему протягивали электронную сигарету. Было в этом что-то «из ряда вон». Сколько бы времени ни прошло, Антон прекрасно помнил, что его бывший одноклассник всегда был брезгующим человеком и крайне редко делился личными вещами. Эта особенность характера с возрастом никуда не ушла. Тогда, в Москве, Арсений вел себя, как раньше: так же отдавал всю бутылку воды, если кто-то просил, не делился электронкой и никогда не соглашался надеть чужое пальто или пиджак, когда ему предлагали, чтобы не околеть на балконе. — Извини, не знал, что ты внезапно сорвешься сюда, так бы я тебе выдал гид по лучшим квартирам и отелям, — ему на это только засмеялись. — А я не шучу. Я пока не купил свое жилье, много снимал и жил черт пойми где: от общажных комнат до апарт-отелей. Так что что-то об этом я знаю. — Тогда, может, подскажешь, где заселяют после полуночи? — мужчина затянулся, а следом принялся потирать глаза: спать хотелось ужасно. Выражение лица его коллеги сейчас говорило само за себя. — Хочешь сказать, ты так ничего и не нашел? — обезьянка в голове теперь еще с большим рвением била в тарелки. Ситуация переставала напоминать сцену из сериала и превращалась в один большой абсурд. Даже Ионеско оценил бы подобный сюжет и, может, взял бы его для своей пьесы. — Ты смотришь осуждающе, — Антон увел взгляд, не выдерживая давления. — Еще как. — Не вижу причин для осуждения. Всякое бывает, — он не видел, но его готовы были убить. — Завтра позвоню еще куда-нибудь. На крайняк отели более-менее есть, где и без брони можно заселиться. Теперь Арсений стучал пальцами по подоконнику, думая, как ему надоело, что Вселенная крутит его жизнью, как хочет. Он уже несколько раз обвинил ее в том, что ему на голову свалилось луковое горе на должности исполнительного директора. — Сейчас по нормальной цене ты максимум отдельный номер в хостеле найдешь. Тем более в центре, — да, мужчину напротив, и правда, хотелось убить. — Я целый день дома проторчал, ты мог мне набрать, сказать, что с квартирами проблема, что-то бы придумали. А твои сообщения, в которых ты пишешь, что одна не устроила, вторая тоже, выглядели так, будто ты просто выбираешь, а не лишаешься вариантов жилья в геометрической прогрессии. — Ну извини, был уверен, что ты даже в свой выходной не вылезаешь из-за компьютера, — их переброски колкостями уже не воспринимались всерьез. — Допустим, это так, но я бы все равно нашел время обсудить с тобой, что делать с жильем, — Арсений перенял электронку, шумно затягиваясь. Антон взглянул на него недоверчиво, а следом — сделал шаг в сторону квартиры. Вслед ему кинули удивленное «куда ты?». Он остановился, повернулся и демонстративно закатил глаза. А все-таки что-то да в нем поменялось. Тот школьник еще не умел так искусно играть в стерву. — Я не написал, мы не обсудили, поэтому имеем, что имеем, — он пожал плечами и открыл дверь. — Пойду я. — Куда? — и мужчина неожиданно для себя ринулся за ним. — Конкретно сейчас — за своими вещами, потом — поеду искать отель. Сложно было понять, чем руководствовался Арсений, но где-то в дверях он мягко схватил своего коллегу за руку в районе локтя, заставляя того нервно дернуться. Касание получилось обжигающим. — Да не дури… — взгляд устремился во взгляд. — Какой отель? Время видел? — Видел и хочу успеть в центр до развода мостов. Локоть так и не отпустили. Странная тревога повисла в прихожей. — Антон, ну глупо же, — по зеленым глазам было видно: они уже поняли, к чему шел этот разговор. — Глупо, и это очевидно, но у меня не так много вариантов, что теперь делать, — его коллега аккуратно прикрыл дверь, продолжая удерживать его за предплечье. — Поэтому я буду искать отель. Если тебе спокойнее — поищу его тут, может, заброню что-то и поеду, — но в ответ никто даже не кивнул. — Все еще осуждающе смотришь. Отвергаешь — предлагай. — Оставайся. И маски пали. Арсений не понял, как это предложил. Антон смотрел на него озадаченно. В этот момент что-то мигнуло у обоих в глазах, похожее то ли на страх, то ли на панику. — Нет, ты все-таки издеваешься. — Пока ты не приехал, я готовил вермишель. Пастой назвать это у меня не получается, — их зрительный контакт был одновременно невыносимым и притягательным. — Надо порезать курицу на кусочки. — Точно издеваешься, — а сердце стало биться быстрее. Чужая рука крепко сжимала локоть. Уйти было невозможно. Нужна была только одна просьба, только один взгляд, и бежать бы уже бессмысленно. — Останься. Антона накрыло. Он молча сделал шаг назад, взял сумку, и на секунду показалось, что сейчас же выйдет на лестничную клетку. Но мужчина поставил сумку на кресло и достал тапочки. И ведь смешной, но такой говорящий жест. В квартире застыла тишина — Арсений глупо хлопал ресницами. Такое не должно было происходить ни в одной из реальностей, но оно происходило прямо здесь и сейчас. Одно слово, которое, по сути, меняло все. «Оставайся» — это про предложение. «Останься» — это про просьбу. И просьба работала спусковым крючком. — Если останусь… — коллеги переглянулись, — сломаю все нормы субординации. — Какие нормы субординации… — мужчина засмеялся, думая о том, как выглядит происходящее со стороны. — У нас с ней большая проблемка вне зависимости от обстоятельств. Играть сейчас в субординацию — это глупость. Не та ситуация для этого, — он лишь усмехнулся. — У меня не получается видеть в тебе начальника начальников, уж прости. Так что ломать тут и так нечего. — Неужели нет? — веселая ирония в голосе исполнительного директора заставила обоих улыбнуться. — А я так надеялся. — Представь, — Арсений пошел в кухню, чтобы включить плиту, — мы с тобой мылись из тазика с ковшиком у твоих родителей на даче — я ни при каких обстоятельствах не смогу тебя воспринимать, как серьезного человека. — И спали в одном гамаке, который еле нас выдержал. Улыбки на лицах обоих сменились горечью. Холодок прошлого окутывал обоих. И у обоих в мыслях носилось одно и то же: «не вороши, будет больно», — поэтому они замолкали и шли на кухню резать овощи для вермишели. — Сегодня придется повторить этот экспириенс, — Антон мыл руки, смотря на то, как его коллега в домашнем костюме подогревал вермишель. — Не знаю, чем думал, когда покупал этот мини-диван в гостиную. Даже я там лечь не могу, только если ноги закидывать на подлокотник, — а ведь, и правда, вся эта сцена была точным повторением ряда тех вечеров, проведенных вместе в Воронеже. — Раскладушки тоже нет? — мужчину это вообще не интересовало, но он спрашивал, потому что рамки формальности нужно было соблюдать. — У меня никого не бывает, — только Арсений забыл добавить, что, когда бывает, раскладушка никому не нужна. — Так что раскладушки нет. — Опрометчиво, — и, даже не видя друг друга, стоя, опустив глаза, они знали, что синхронно иронично ухмыльнулись. — Закажи в мебельном. На будущее. «На будущее». Исполнительный директор смеялся, его коллега скрывал улыбку. — Могу на полу постелить, хочешь? Дальше доделывали ужин. Арсений не был великим поваром, но вермишель с тушеными овощами и курицей получилась очень даже. Когда они уселись за стол друг напротив друга, чтобы устроить ужин, у обоих возникло странное дежавю. Не хватало только бутылки игристого. Тогда, в десятом классе, вместо игристого был дешевый сидр, а вместо нормального ужина — домашняя пицца, которой Антон терроризировал маму, чтобы та испекла ее на выходных. Кажется, прошла куча времени, а бывшие одноклассники словно и не изменились. Один все так же курил, как паровоз, не потеряв эту привычку, приобретенную в школе, другой на него за это ругался. Но сегодня Арсений открывал лоджию для своего гостя и игнорировал тот факт, что ненавидел запах сигарет в своей квартире. У него всегда стояла баночка ароматических палочек с ароматом хлопка и чистоты. Антон этой ночью распаковывал вещи, раскладывая их на выделенном стуле. Два костюма и несколько пиджаков его заставили повесить в шкаф. Чужая одежда в гардеробе выглядела, как что-то инородное. Мужчина не знал, но его коллега никому не позволял оставлять у себя дома даже несчастную футболку: идея была в том, чтобы от чужих людей ничего не оставалось в квартире. Но этот человек чужим не был. И что-то Арсению подсказывало, что никуда Антон завтра не поедет, потому что он уже повесил свой пиджак в шкаф владельца квартиры.

***

Оба взглянули на время, когда стрелка приблизилась к часу. Одному из них завтра надо было рано вставать на работу, но почему-то было так все равно на то, что завтра предстоял тяжелый день в офисе. Волновало только то, что в этой квартире впервые за долгое время появилось подобие жизни. Чужие тапки шаркали по коридорам, в доме выключался свет. Антон долго не выходил из ванной, и в какой-то момент Арсений почувствовал, что уже его не дождется. Но хотелось не уснуть, чтобы сказать своему коллеге «спокойной ночи». Ведь каждому из коллег обязательно нужно пожелать спокойной ночи. Ведь с каждым из коллег приходится спать в одной кровати, пускай и под разными одеялами. Там, за дверями, какое-то время слышалось шуршание, а потом все затихло, и только вода в раковине продолжила литься. Хозяин квартиры не знал, в чем было дело, и не знал, что его гость в попытке найти зубную пасту открыл шкафчик и наткнулся там на маленькое «дерево» с украшениями. Рядом лежала миниатюрная шкатулка. И не знал, что тот, ругая свое любопытство, открыл ее, обнаружив там среди украшений бархатную коробочку. Такие коробки используют для колец. Но в этой были совсем не кольца, а знакомая подвеска, которая запылилась под грузом времени. Родители всегда говорили, что в гостях нельзя трогать чужие вещи, но сегодня Антон пошел против родительских заветов — что-то его потянуло к этой коробке. И то, что он там увидел, было прямым ответом на вопрос, «а стоило ли трогать». Стоило, чтобы понять: здесь помнят тоже. Он аккуратно взял подвеску, бережно ее рассматривая. Воспоминания листались, как альбомные листы. Антон купил эту подвеску в форме полумесяца в Гурзуфе после десятого класса, куда ездил каждое лето к бабушке. Подвеска состояла из двух частей: вторая была в виде другой фазы луны и идеально соединялась с полумесяцем. Стоило только поднести две части подвески друг к другу — и они соединялись магнитами. И теперь, уже будучи взрослым мальчиком, Антон держал в руках слепок прошлого, вспоминая все то, что было с ним связано. А связано было очень много. Кажется, прошло огромное количество лет, а воспоминания юности все так же прожигали сердце. В них Арсений, будучи еще совсем подростком, светился от радости, когда его одноклассник закреплял подвеску у него на шее. В них Арсений каждый день хотя бы один раз «случайно» наклонялся ближе, чтобы подвески примагнитились. В них Арсений всегда шуточно обижался, когда Антон забывал надеть свою часть луны. В них был Арсений. Мужчина смотрел на этот полумесяц и думал о том, как так вышло, что одна деталька из прошлого смогла заставить сердце пропустить удар. Эта подвеска той зимой стала последним, что осталось от «дружбы на всю жизнь». Теперь он держал в руках вторую ее половинку. И не мог поверить, что она сохранилась по прошествии пятнадцати лет и Арсений, уже будучи взрослым дядькой, хранил ее в бархатной коробочке. Как-то не вязалось это с тем, что тот из себя строил. Подвеску нужно было положить туда, где она и должна была лежать. Антон дотронулся до чего-то слишком личного и лезть туда больше не хотел. А еще не хотел, чтобы в его голове взрывались искры прошлого. Ему хватало и своей луны, которая с того самого зимнего дня лежала у него в кошельке.