5

- Пиро приболел. Сидел кашлял, я отвёл его в медблок, – голос почти не дрожал, беззаботный и жизнерадостный, как всегда, и даже на губах было что-то вроде улыбки. – Капец он, конечно, отбивался! Соображалки-то ноль… Скаут сидел на настиле под потолком склада, где провёл эту ночь, – сдвинув наконец респиратор под подбородок и обняв свои коленки. Крепко – не выпуская дрожь наружу. - Хотя вообще я иногда замечаю, что он гораздо умнее, чем кажется… Точнее, чем хочет казаться! "Серьёзно, это я дурачок?! – возмутился однажды Скаут в ответ на очередную детсадовскую дразнилку от этой картошины в противогазе. – Уж кто бы говорил, вот реально! Ты настолько, блин, безмозглый, что даже в дежурствах не участвуешь, и камору твою за тебя прибирают…" Пиро ничего не сказал. Только чуть наклонил голову вбок и, пыря окуляры прямо на Скаута, многозначительно постукал себя пальцем по виску. Типа "подумай над этим"! "Он соображает!!! – заорал тогда Скаут. – Ребят, всё он соображает и стебётся, он просто скамит нас всех! Чтоб нихрена по базе не делать!" Но как на психа, конечно же, посмотрели именно на него, а Пиро заботливо увели от крикуна подальше и дали конфетку. Вообще все конфеты и шоколадки из пайков доставались именно Пиро (скоро вообще никак бегать не сможет, с такими темпами откорма, а потом и в дверь не пролезет). Жил он тоже по-королевски — один в комнате, но кровать той же конструкции, что у всех, двойная: и обычное спальное место наверху имелось, и домик из покрывал на нижнем ярусе, прям с балдахином. Мечта маленькой принцессы, да и только… Однажды, дежуря по коридорам и изолятору, Скаут решил скрасить рутину шуткой: нарисовал у Пиро на стене шоколадной пастой пожар, расчленёнку и единорогов и позвал остальных заценить издалека: "Смотрите, ха-ха, пациент нарисовал говном!" "Фу, Пиро, не ешь! – одёрнул Солдат потянувшегося к рисункам обитателя комнаты. – Невкусно!" "[Вкусно!]" – возразил Пиро и соскрёб себе со стены целую жменю, из-за чего Шпион тошнотно хрюкнул и быстрым шагом покинул помещение. "Как-то слишком хорошо нарисовано… – задумчиво оценил остатки шедевра Инженер. – Кажется, я этого пациента знаю". - Ну, сосед у меня, конечно, такой себе: сдал с потрохами. А я в разные стили рисовки пока просто не очень умею… Нутеллой на стене, по крайней мере! *** Скаут вышел из тенистого склада, всё ещё робко улыбаясь – будто, по инерции, был пока не здесь. Жара и свет душного послеполуденного солнца навалились отрезвляющей тяжестью – вместе с осознанием: после короткого счастья, озарившего жизнь, он здесь снова один, совсем один. И должен теперь блюсти это одиночество сам же, непрерывной ложью и притворством – не имея ни малейшего понятия, когда это закончится и чем… А иначе уже никак. Отвлечься, поговорить опять – хоть с кем-то – неодолимая потребность, будто последнее спасение от наползавшей со всех сторон тревоги: только бы заглушить эту гнетущую тишину. И не оглядываться, ни за что не оглядываться на окна медблока… Из казармы вышел Снайпер – медленно, будто тащил на плечах непосильный груз. Скаут попытался пристать с болтовнёй, но на преувеличенно-оптимистичное "Я там траву досгребал" Снайпер молча ответил взглядом "Знал бы ты, как мне похер, ты бы заплакал" и, кашляя, ушёл к своему трейлеру. Заметив во дворе Солдата, Скаут прицепился и к нему – без особой надежды, видя, насколько тот мрачный. Но Солдат, вопреки ожиданиям, воодушевился – будто тоже отчаянно искал, на что отвлечься. Он прочитал Скауту лекцию по тактике и стратегии, пока чистили оружие, и благосклонно послушал о примерах бостонских разборок "стенка на стенку", а потом они немного постреляли по мишеням. Прямо как в старые добрые времена, сразу после основания отряда… Солдат устроил тогда интенсивный курс боевой подготовки для всех, кто не был в армии. Самому молодому и боевитому даже выдал в конце обучения новенькие армейские жетоны: "Носи с гордостью!" — и Скаут носил их до сих пор. - Тренируйся, боец. Вон там ещё патроны, пара коробок, – Солдат наконец отложил дробовик и снял наушники. – А я пойду ребят проведаю… Скаут запоздало сообразил, что даже не обедал сегодня, – бросил тоскливый взгляд на казарму – и продолжил стрелять по мишеням. Упорно, как заведённый механизм. Долго, пока не закончились обе коробки. Потом нужно было прибрать за собой. Потом снова почистить дробовик. Проверить толчки – по-прежнему идеально чистые… А там уж часы показали время ужина. *** Не пообедав – поужинать нужно было обязательно, иначе утром можно не подняться даже с бонком. Просто ослабеешь и будешь ползать бестолковый, как сонная муха, а ноги будут в рандомный момент подло складываться в колене, вот хотя бы при спуске с кровати. Такой уж метаболизм, стремительный и беспощадный! В животе, плотно прилипшем к позвоночнику, где-то нашлось место для громкого бурчания, которое, казалось, эхом отдавалось от стен, пока Скаут шёл по тёмным коридорам. И едальня, и кухня были пусты, свет не горел. Все до единой сковороды и кастрюли (Скаут с инстинктивной опаской тронул ту, что поджарила ему сегодня пальцы) – совсем холодные. А ещё пустые и грязные. Да что этот шпик себе думает?! Кто ребят кормить будет – Санта Клаус? В холодильнике тоже не нашлось ничего съедобного: немного сырого мяса, яйца и сухая половинка лимона. Скаут прошёлся по второму этажу, включая везде свет: курилка Шпиона, мастерская Инженера, тренажёрка, крытый тир, оружейная Снайпера и общий оружейный склад… Везде тишина и запустение, и почти бесшумные обычно шаги в кедах раздавались теперь на всю казарму. От голода Скауту уже было дурновато, и немного кружилась голова, и он мало-помалу начинал чувствовать себя медленным — а это совсем плохо. Если, конечно, внезапный бой, то на адреналине ещё можно побегать какое-то время… Но лучше бы нет. Спальное крыло — коридорчик на пять дверей — было тоже совершенно тихим, будто нежилым. Даже днём, когда все заняты во дворе, таким безлюдным оно никогда не ощущалось… Слева сразу от входа — чопорно и чистенько, как у благопристойных бабуль, обустроенная комната Медика и Шпиона (наверняка даже пахнущая так же: будто бабкин шкаф). В жизни туда не заходил! Да и нафига бы: оба обитателя максимально неприятные… На застеленном взаправдашней скатертью столе, рядом с настоящим патефоном, стояла начатая бутыль красного вина — без закуси, конечно: наверняка эти двое, как и Инженер, параноят насчёт тараканов. Вино Скаут трогать не стал: даже если бы не строгий запрет на алкоголь, пить на голодный желудок — это верный способ здесь же и лечь. Дверь напротив — своя комната: родной бардак, делящий пространство с музейным порядком. Здесь всегда стоял знакомый запах, за четыре года ставший родным и легко возникающий в воображении даже сейчас, — смесь таурина и металла, уже не представлявшихся по отдельности. Проектировочный стол с разложенными под линеечку железяками стоял прямо рядом со спальным местом: иногда особо гениальные идеи приходят к Инженеру даже во сне. А через красную линию на полу — пустые банки от газировки, стопки комиксов, рюкзаки, гантели и биты, мячики… Ничего не изменилось с утра: сосед не приходил. И еда, конечно, из ниоткуда не материализовалась. Соседняя дверь — свинарник Демо и Солдата: шмотьё на полу, мусор от пайков, какие-то ящики и прочая тара, железный хлам. На верхнем ярусе койки — куча картона и пустых бутылок, явно старая и слежавшаяся; и где только спит тот, чьё там место?.. Здешний бардак ничем родным уж точно не веял, да и хоть сколько-то приятным — тоже: при виде его легко представлялись застоялые пары дешёвого спирта, да ещё и мощный потный дух, как в раздевалке после трени. В одной из коробок на полу нашёлся скрюченный от старости кусок пиццы с пепперони — Скаут смолол его за две секунды и, поборов соблазн запить остатками пива, принялся искать дальше — но все остальные находки были с плесенью. Дверь напротив — спартански-лаконичная обитель Хэви и Снайпера. Здесь не было вообще ничего лишнего, только нужные для минимально комфортной жизни вещи, да наверняка и не пахло ничем, но фантазия ехидно подсунула Скауту переплетение миазмов застарелой мочи и прелого жирдяйского пота. На столе, на промасленной газете, лежало что-то бордовое и жёсткое на вид — наверное, оно изображало собой вяленую дичь, но Скаут, машинально нюхнув с почтительного расстояния эту сушёную залупу (а точно, не пахнет же), даже в руки её брать не стал, не то что пробовать. "Помрёшь с голоду однажды рядом с едой, от которой тебе, видишь ли, противно, — говорила мама. — Деликатный какой, ишь!" Принцесскина комната Пиро, знакомая, в силу дежурств, почти как своя, — почему-то особенно жутковато смотрелась в этой брошенности и запустении. В углу валялся небрежно полуразобранный огнемёт без баллона — Пиро его очень любил и ни за что не бросил бы так. Проходя мимо кровати, Скаут заглянул за балдахин — так много мягких игрушек он видел разве что в витринах детского магазина, мимо которых мама иногда торопливо протаскивала его за руку. Почётное место по центру подушки пустовало: видимо, для моральной поддержки в медблоке кто-то прихватил для Пиро его любимого единорога. Пройдясь по углам, Скаут собрал десяток шоколадных конфет и жадно заглотил, по детской привычке рассовав фантики по карманам: не оставлять улики. Глюкоза дошла до мозга, и в глазах наконец прояснилось, а к телу вернулась скорость. Та самая сила и лёгкость, с которой уже можно было делать штуки, не чувствуя себя беспомощным… Что ж, пора. Последняя часть базы. *** Скаут на самом деле знал, что увидит в медблоке. По тому, к чему всё шло, по пустоте заброшенной за один день казармы — не мог не догадаться. Но вот ощутить это всей мигом похолодевшей кожей — не ожидал. Духота. Жарища и влажность, будто в закупоренном классе к концу дня, разве что без вони, но её, даже с отключенным нюхом, вполне можно было вообразить. Сдавило тут же — даже в спешно натянутом респираторе — такой тревогой, будто Скаут впервые в жизни ощутил клаустрофобию. Потому что — койки: весь медблок был заставлен койками, почти вплотную, не развернуться. А на них — все. Все — спинами кверху, в кислородных масках. Многоголосо булькающие баллоны — и непривычно слабые, заглушенные масками голоса… - Это ж просто простуда! — гнусаво доказывал Демо, мостя поудобнее подушку под грудь. — Температурка, кашель… Делов-то, покорхаем и перестанем! - Как бы вон так не перестать, — Снайпер указал на бессознательное тело Хэви, трубкой из горла соединённое с шумящим аппаратом. — Если с ним такое, несмотря на то, что Медик… То на что уж нам рассчитывать? - На респавн? — бодро предположил Солдат. - Я думал, это всем давно понятно… — устало протянул Инженер. — Ещё когда мы собирались помирать от опухолей из-за телепорта! После естественной смерти респауна не будет. Иначе не парились бы и тогда. - Скаут! — заметил вдруг Шпион, подняв взгляд от книги: почти выкрикнул — и тут же вернулся в обычный свой тон. — Вы посмотрите, кто наконец изволил почтить нас своим скудоумным присутствием. - Он всё кипешил, что ты где-то бегал, лёг и помер, — добродушно пояснил Солдат. - Не дождётесь! — отбрехнулся Скаут; вот по чему он точно не соскучился — так это по надменно скривленной роже Шпиона: этот злыдень небось переживал, что не у него на глазах "любимый" сокомандник долгожданно издохнет. - Дозрел и ты? — откуда вышел Медик — в этом своём комбезе с капюшоном, респираторе и больших защитных очках — устало ссутуленный, вопреки обычной бодрой выправке — было вообще непонятно: будто сгустился из царящего в медблоке хаоса. Но Скаут не вникал в его вопрос. - Какой… какой п**дец! — уже более осознанным взглядом метнувшись по сторонам — койки, баллоны, трубки, капельницы — Скаут понял вдруг весь ужас ситуации: — Все на кислороде теперь, да, все лежачие?! Нас же Синие захватят, как только узнают об этом! - У них сейчас свои проблемы, — Медик протянул на подрагивавшей ладони трубку оптики — явно взятую с винтовки Снайпера. — Взгляни. На базе Синих, через несколько километров просёлочной дороги, светилась только пара окон — медблок. Над воротами размеренно помигивал крохотный голубой огонёк турели. А рядом, будто вырезанная из чёрной бумаги, — нервно шагала туда-сюда тонкая фигурка на фоне неба. Скаут. - У них тоже остался только… — Рэд Скаут опустил оптику и замолчал; секунда работы мысли — и он подскочил: — А если нам их захватить?! Прикроете меня от урона турели, а я этого придурка одной левой раскатаю! Молчание в ответ — не было тишиной: его наполнял шум приборов, бульканье, сигналы тревоги… - Док? - Ты же шутишь, — предположил Медик почти добродушно, почти весело, продолжая смотреть в окно перед собой. — Ты шутишь, да?.. — всё ещё добродушно, только слишком уж бодро — так что Скаут, не уловив в этом истерику, отскочил на метр, когда Медик заорал: — Или ты НАСТОЛЬКО КОНЧЕНЫЙ НЕДОУМОК, СКАУТ?! Что, ЧТО из того, что ты видишь здесь своим безмозглым взглядом, заставило тебя решить, что это уместная идея?! - Я-я… - Вон! ВО-ОН!.. *** "Конченый". Почему-то именно так называли его то и дело все подряд — с раннего детства. Даже чаще, чем "дебил", "отсталый", "растяпа"… Вместо имени, вместо фамилии, которая многие годы была на слуху в городе ещё из-за старших братьев: просто "этот конченый" — и сразу понятно, о ком речь. Как будто настолько плох, что нет надежды вообще хоть на какой-то толк. Теми или иными словами — об этом говорили все до единого учителя, кроме как по физкультуре, разве что… Иногда даже мама, у которой младший сын — светленький и ясноглазый — всегда был любимчиком, сетовала, когда руки совсем опускались над учебниками: "Ну что ж ты у меня такой? Старшие все дети как дети, хоть читать умеют да два плюс два сложить… А папка-то какой интеллигент весь был, в костюме, да при галстуке, не то что у этих — работяги с завода…" Братья, конечно же, услышали и на несколько месяцев — пока не приелось — дали мелкому погоняло "телигент". "Давай быстрей там полощись, телигент, чего телишься? — крики и долбёжка в дверь — обычное дело, когда девять человек делят одну ванную и один туалет. — Циклопедию, что ли, читаешь, ахахахаха!.." "Всё! Я побежал!" — выскочив и схватив кеды, Джереми пулей уносится на улицу. "Фу-у-у-у ма-ам! — сотрясает квартиру мальчишечий вопль уже через две секунды. — Этот конченый насрал, ОПЯТЬ НАСРАЛ В ВАННУ!!!" "Так и что? Убирайте, у вас рук, что ли, нет?! Он вам насрал, а не мне". "Прекрати калякать и пиши, как все! У нас тут не рисование!" Карандаш катится по полу, выбитый из пальцев, а секундная растерянность и обида на чумазой мордашке сменяется наглой лыбой: "Да просто жопу вашу жирную рисовал, ничё ж за ней не видно!" Класса до третьего Джереми ещё пытался хоть что-то делать по учёбе, приспособиться к тому, что буквы не даются, но эти попытки — вместо записей делать картинки — учителя воспринимали как протест и провокацию. А выводить с горем пополам каракули, которые еле складывались в слова, и чувствовать себя бесяче медленным — было невыносимо. Что ещё оставалось, кроме как ставить на уши весь класс? "Только за талант тебя и держим. Что у тебя с головой вообще? Ни слушать тренера не можешь, ни на месте минуту постоять. Ещё и драку устроил. Вылетишь из спорта — так сразу и пропадёшь, как те конченые под забором". Можно ли считать, что "пропал", если официально Джереми не дожил и до восемнадцати, убитый по недосмотру копов в местном сизо? Только одна учительница за всё время усомнилась в его безнадёжной умственной отсталости и даже увлекла учёбой, найдя подход — вдумчиво и с пониманием особенностей… Но для всех было бы лучше, если бы этого вообще не происходило. "Скаут. Приди в мой кабинет, — голос Медика в наушнике, пробившийся сквозь невесёлые мысли, был глух и будто бы надломлен. — Ты… нужен". *** Выплеснув возмущение идиотизмом Скаута в крике, Медик до сих пор ощущал его след в горле мерзким саднением. И во всём теле — свинцовой тяжестью: не поднять ни руку, ни ногу, так и застыл, грузно рухнув за стол. Надо было отправить Снайпера или Солдата — они ещё могут какое-то время жить без кислородной поддержки — разогреть вечерние пайки. Надо было поставить очередные капельницы с кортикоидами. Перебрать анализ артериальной крови у Хэви, скорректировать параметры ИВЛ… Выкроить время, чтоб поискать наконец ответы в разведданных?.. Позже, всё позже, через полминуты. Ещё полминуты украденного покоя, на который Медик, отвечающий один за жизни всех, просто не имел права. Тяжело и потерянно, сутулой бесформенной глыбой — в холодном поту под проклятым спанбондом, из которого сшит был противочумный костюм — Медик застыл над кипой бумаг с базы Синих в тревожной, бессильной безнадёге. Так мерзко и жарко, так… тяжело. Беспросветно тяжело, страшно, и даже задуматься о чём-либо некогда — выходит только бездумно цепенеть от всего, что обрушилось за эти сутки. Даже не анализируя ситуацию, он знал как факт, что не вытащит всех. Даже половину. Если отбросить шелуху вроде служебного долга и лёгкой приятельской сентиметальности — он уже готов был к тому, чтоб потерять, если на то пойдёт, хоть всю команду. Всю, кроме Хэви. Сделать для них всё возможное — точнее, то, что начальство расценит как "всё возможное", — и отпустить ситуацию, сосредоточившись на спасении единственного, что важно. "Я люблю вас не за общечеловеческий гуманизм и чуткую душу, док, — честный прямой взгляд — всеприемлющий и преданный — и, как хрупкую драгоценность, Хэви придерживает сгибом пальца его подбородок. — Не волнуйтесь на этот счёт, я выдержу всё". "Не смотри на моё отношение к другим, — глаза в глаза, руки в кровавых перчатках крепко держат крупную башку, пригнув на уровень своего роста; вокруг, под ногами — сплошь трупы: своих, чужих — плевать. — Ты — не другие. Ты — весь мой, целиком. Тебя я люблю, как себя. Ты — часть моего эгоизма". "Что-то не так. Дышать очень плохо", — он пришёл в медблок сегодня под утро — уже шатаясь, с синими губами. Инженер, застабилизированный на кортикоидах и кислороде, тревожно смотрел со своей койки. "И спина болит, да? И нюх пропал?" Хэви не ответил ему: заходился кашлем. Тяжело осел на кушетку, на несколько леденящих секунд теряя сознание. Именно в этот момент Медик впервые за всё время почувствовал ужас. Вирусная пневмония прогрессировала стремительно, несмотря ни на что: на максимально возможном потоке кислорода сатурация съехала с девяноста двух до восьмидесяти уже к полудню. Положение на животе — для облегчения работы лёгких — помогло совсем ненадолго. Свои последние часы в сознании Хэви провёл в бессильной суете на грани психоза, с отключающимся из-за гипоксии мозгом. Хорошо хоть не бился, не сопротивлялся отчаянным попыткам лечения: даже с умирающим — с ним не сладила бы тогда и вся команда. И перед самым переводом на ИВЛ — когда Хэви уже истратил на борьбу с болезнью и с тяжестью своего тела все силы, и дыхание его стало редким и судорожным… когда Медик, уже подготовив всё для интубации — понимая, что, возможно, прощается навсегда, — убаюкивающе-спокойно сказал: "Сейчас ты будешь спать, и станет легче"… Хэви будто понял всё в каком-то просветлении. Взял его ладонь — осторожно, как и всегда, — страшный, синий, в поту — и сказал очень искренне: "Спасибо, доктор". Медик молча кивнул. Онемевший, оглушённый болью — ввёл тиопентал и начал интубацию трахеи. "Спасибо, доктор". Он сказал "спасибо". Ничего не соображая от гипоксии, готовый уснуть — скорей всего, навсегда — с гаснущим перед глазами светом. Последним порывом — он поблагодарил. Сквозь плотно стиснутые зубы пробился только сдавленный всхлип — всё, чем выдал Медик вслух пропитавшие верхний край респиратора слёзы. Хэви был протезом его с рождения отсутствующей человечности. Хэви был мерой всего. Рубежом, который нельзя сдать, за который нельзя отступить. Тем, что недопустимо потерять. Этот озноб, и першение в горле, и немощная слабость во всём теле — были не от усталости, не от крика. Тяжело повернув голову, Медик взглянул на самодельный экспресс-тест. Время реакции вышло, и тест был положительным. Один — он не вытянет никого. *** - Чего-о?! Вы угораете, что ли?! — Скаут широко взмахнул руками; по серому, осунувшемуся лицу Медика ни за что не поймёшь: реально клемануло его, перетрудившись, или стебётся. - Будешь записывать мои назначения и всех лечить, — повторил Медик ещё раз — медленно, раздельно, только будто уже не терпение за этим стоит, а просто отсутствие сил сформулировать по-другому. - Какое лечить, какое, нахрен, записывать?! — взвыл Скаут — как в захлопнутой ловушке; понял наконец: это всё на полном серьёзе. — Я же тупой, алё! Я читаю-то еле-еле! Теперь все умрут?! - Думаешь, мне легко на такое решиться?! Ты последний, к кому бы я… — Медик осёкся и выдохнул; помолчал пять секунд, глубоко дыша. — Ты не тупой, Скаут. У тебя сохранный интеллект, как бы сильно СДВГ и дислексия ни маскировали это. Твой айкю даже выше среднего. О, точно, Скаут помнил тест айкю, также известный как "сейчас определим количественно твою степень дэбильности": простые задания в картинках. Картинки он понимал, как всегда, отлично и выбирал нужные варианты без труда, даже скорость не снижая по мере усложнения и, конечно, отвлекаясь на болтовню — пока Медик не отобрал раздражённо распечатку: "Достаточно". "Это значит, что я всё-таки умный?" — обрадовался Скаут после проверки результатов: сто пятьдесят или около того… "Это значит, что ты хорошо решаешь конкретно этот тест. Иди бегать!" - …но ты можешь рисовать значки, рисунки, любые обозначения, — вплёлся в мысли голос Медика; чё он там успел сказать за это время?! — Тебе тяжело сосредоточиться, но дисциплина — дело наживное. Дело мотивации. Ты стал лучше за время здесь, но сейчас… этого мало. Нужно больше, и быстро. *** - А можно как-то без вот этого? Кудой тут охлаждаться-то, я ж сварюсь… — Скаут зашёл в медблок боком, топчась вполоборота к Медику — неловко пытаясь проветривать противочумный костюм прямо на себе: тот был ещё мокрый от спиртового дезинфектанта, но уже душный. - Он герметичен для снижения вирусной нагрузки. Если заболеешь, от тебя не будет толку. - Что за маскарад, док? — первым удивился Солдат. — Вы зачем ему отдали свой… - Я уже болен, — перебил Медик; начавший было что-то говорить Инженер осёкся на полуслове. — Скаут — пока нет. Он будет выполнять мои назначения. А вы — молиться за его здоровье и выдержку. Молчание. Наполненное бульканьем увлажнителей, гудением дыхательного аппарата — почти такое же звеняще-напряжённое, как перед выкриком Медика полчаса назад. Никто не решался сказать вслух, что лучше уж сдохнуть быстро, чем мучиться от кривых рук этого балбеса, но по взглядам всё было понятно. Усталые, осуждающие, тревожные, напуганные, презрительно-удивлённые, обречённые — они окружали со всех сторон, будто наползая… Всухую сглотнув, Скаут сделал шаг назад — нога в скользкой бахиле поехала по полу, и пришлось схватиться за дверной косяк. - Что ж, видимо, так я и умру, — озвучил Шпион общую мысль, аккуратно закрыв книгу. И добавил зачем-то вполголоса: — Справедливо. Демо икнул и начал молиться. - На каждой разновидности коробок, конволют, бутылей… ты должен нарисовать для себя значок, чтоб различать их, — невозмутимо обратился Медик к Скауту, протягивая карандаш. — Когда промаркируешь всё, я покажу тебе, как делать уколы.