Qrīdronnor hepvos issa.

Ты проснулась не от солнечного света, пробивающегося сквозь тяжелые шторы, а от ощущения пустоты и холода в постели. Он ушел. Перина еще хранила вмятину от его тела и слабый, но въедливый запах ветивера, морского бриза и… тебя самой. Смесь, от которой слегка кружилась голова. Ты потянулась к его стороне — простыни были уже холодны. Одна. Облегчение? Ты резко перевернулась на спину, и стреляющая боль между бедер напомнила, что нежность ночи была иллюзией. Твое тело чувствовало себя разбитой куклой — мышцы ныли, кожа под одеялом Эймонда была липкой от пота и остатков его ласк, а между ног — тупая, смущающая боль. Ты натянула его плащ выше, словно он мог защитить от стыда и реальности. Мысли метались, как испуганные птицы в клетке: «Стыд. Господи, что я наделала? Отдалась ему, как последняя служанка, поддавшись страху, благодарности и этому проклятому запаху.» — Страх за реакцию твое семьи пугает тебя. Ты укутываешься в одеяло, скрываясь от ветра, что врывается в покои принца Драконов. «Что теперь? Весь замок наверняка знает. Эйгон…» — мысль о его пьяной ухмылке и грязных руках заставила тебя съежиться. Хотя бы не Эйгон. Хотя бы не тогда, у камина. Огонь… Ты машинально провела рукой по бедру, ища несуществующие ожоги. Платье… Сухость во рту заставляет тебя все-таки начать выбираться с кровати. Легкая тошнота появляется когда ты резко двигаешься, напоминая о том, что ты давно не ела. Дрожь в коленях, стоило попытаться сесть. И эта назойливая, глубокая пульсация там, где мужчина владел тобой. Ты была отмечена. И теперь принадлежала Эймонду Таргариену так же необратимо, как сгоревшее платье принадлежало пеплу. Тихий стук в дверь прозвучал как гром. Прежде чем ты успела крикнуть: «Не входить», дверь приоткрылась. Молодая служанка робко заглянула, держа кувшин с водой и чистые полотенца. Ее глаза, широкие как блюдца, мгновенно сделали инвентаризацию комнаты: Ты сидящая на краю его кровати, бледная, в одном лишь одеяле, с растрепанными волосами и синяком от поцелуя на шее. В смятой постеле, с явными следами двоих. Ты прикрываешь глаза, чтобы не выдать себя. Но в комнате твориться хаос. Твое вчерашнее платье — вернее, его обугленные, оторванные остатки — валялись возле камина, рядом с растоптанным, мокрым подолом. Рядом — пустой кувшин. И его плащ — твой единственный покров — был сброшен на пол у кровати. Личная служанка принца замерла, губы ее задрожали. Она не сказала ни слова, но ее взгляд — смесь ужаса, любопытства и немого осуждения — сказал все. Девушка ни как не ожидала увидеть вас в покоях мужчины. Она опустила глаза, покраснела до корней волос и поспешно поставила кувшин на стол, уронив одно полотенце. Поднимая его, она снова бросила быстрый, крадущийся взгляд на обгоревшие лоскутья и на тебя. — Принеси мне платье, но так, чтобы этого не увидела моя служанка, — тихо говоришь, стараешься говорить медленно, надеешься, что голос не дрожит. Очень надеясь, что служанка сможет выполнить поручение. Ты услышала, как за дверью, в коридоре, зашипели другие женские голоса — быстрые, возбужденные шепоты, оборвавшиеся, когда девушка выскочила из комнаты, захлопнув дверь. Слухи. Они уже ползут по замку, как крысы. К полудню о «Северной волчице, что чуть не сгорела заживо в постели Одноглазого принца», будет знать вся кухня. Ты еще не успела опомниться от визита служанки, как дверь снова открылась — без стука. Эймонд. Он был безупречен: черный камзол, высокие сапоги, волосы гладко зачесаны назад. На поясе — кинжал. Он нес поднос с завтраком — хлеб, сыр, фрукты. Вид его был таким… обыденным. Таким уверенным. Он поставил поднос на стол, его единственный глаз холодно оценил тебя, все еще сидящую на краю кровати в завернутую в одеяло. — Писарь будет здесь через час, — заявил он, отламывая кусок хлеба. Голос ровный, деловой. — Ты продиктуешь письмо твоему отцу. О нашей помолвке. И о том, что церемония состоится через две недели. До прибытия его ответа. Ни просьбы. Ни вопроса. Констатация факта. Он протянул тебе кусок хлеба, как будто подкармливая ручного зверька. — Чем скорее мы узаконим наш союз, тем лучше для твоей репутации, Т/и. После вчерашнего… представления Эйгона и пожара. Он подошел ближе, его палец скользнул по твоей щеке. Прикосновение было не нежным, а скорее… проверяющим. Собственническим. — До брака ты будешь жить в своей башне. Под усиленной охраной. И гулять ты будешь с Хелейной. — Его губы искривились в подобие улыбки, но в глазах не было тепла. — После того, что Эйгон попытался сделать… и учитывая твою… впечатлительность, и верность… — его взгляд скользнул в сторону обгоревших лоскутов, — Я не могу позволить тебе бродить одной. Никто не должен подвергать тебя опасности. Слова звучали как забота, но смысл был ясен: Моя собственность. На виду. Его рука легла тебе на плечо, тяжелая и неумолимая. — Ешь. Тебе нужны силы, я неоднократно ночью слышал шуршание твоего тела. Он не ждал возражений. Он просто знал, что так будет. И твое молчание, твой потупленный взгляд были ему единственным нужным ответом. Его контроль был полон. Игра началась по его правилам. — Хорошо, но я могу и самостоятельно написать письмо отцу, — ты съедаешь с тарелки гранат. — Как старшая дочь я имею на это право. И так отец, будет уверен, что это моя воля. Эймонд замер на мгновение, кусок хлеба застыл у его губ. Его единственный глаз, холодный и пронзительный, как ледяная игла, медленно скользнул по твоему лицу. Уголок его рта дрогнул — не в улыбке, а в едва заметном подергивании, смеси удивления и внезапно вспыхнувшего раздражения. Он явно не ожидал возражения, пусть даже столь осторожного. — Право? — Его голос стал тише, но от этого лишь опаснее. Он откусил хлеб, тщательно прожевывая, его взгляд не отрывался от тебя. — Твое право, миледи, вчера вечером чуть не обратилось в пепел вместе с твоим платьем. — Он кивнул в сторону камина, где лежали обугленные лохмотья. — А твоя воля… — Он сделал паузу, наслаждаясь твоей напряженной позой, твоими пальцами, вцепившимися в одеяло. — …твоя воля привела тебя в мою постель. И оставила здесь, отмеченной. Он отряхнул крошки с пальцев и сделал шаг ближе. Тень от его высокого роста накрыла тебя. — Но… — Он протянул это слово, словно пробуя его на вкус. — …ты хочешь собственноручно уверить лорда Старка в своей… добровольности? — В его голосе зазвучала ледяная усмешка. — Очень хорошо. Пиши. Он резко повернулся к столу, где стоял поднос, и смахнул крошки салфеткой с почти театральным презрением. — Перо, чернила и бумага будут здесь с писцом. — Он говорил, не глядя на тебя, его внимание было сосредоточено на аккуратном расположении фруктов на подносе, как будто это было важнейшим делом. — Ты изложишь свою волю на бумаге. Под моим наблюдением. — Он подчеркнул последние слова, повернув голову ровно настолько, чтобы его единственный глаз снова впился в тебя. — Чтобы убедиться, что почерк… читабелен. И что содержание… безупречно. Отец должен получить письмо, не оставляющее сомнений в твоей решимости и в необходимости скорого брака. После вчерашних… событий. — Его взгляд скользнул к остаткам платья, затем вернулся к твоему лицу. — Понятно? Он не спрашивал. Он ставил условия. Его «согласие» было еще одной цепью, еще одним проявлением контроля. Он позволял тебе держать перо, но диктовал каждую букву. Он давал иллюзию выбора, чтобы отнять последние крохи самостоятельности. И он наслаждался этим — твоей вынужденной покорностью, твоей попыткой сохранить лицо перед отцом, которая на самом деле лишь глубже вгоняла тебя в его сети. Его холодная уверенность была непробиваемой стеной. Твое молчание, твой кивок — все, что он ждал и требовал. Комок встал у тебя в горле, но ты лишь сжала пальцы под одеялом, чувствуя, как его «позволение» обжигает сильнее любого пламени. — Но если твое перо дрогнет… — взгляд скользнул к обугленным лоскутьям у камина — …я расскажу твоему благородному отцу, как его «непокорная волчица» умоляла меня спасти ее от Эйгона. Как цеплялась за мой плащ. — Как пауза, слово вонзилось, как лезвие, — извивалась как пламя под моими руками. Он выпрямился, лицо снова стало непроницаемой маской. Поднял кусок граната с вашей тарелки, рассматривая кроваво-красные зерна. — Укрась конец письма. Пару строк. О любви к дому. О тоске по севе́ру. — Уголок его рта дернулся — Отец оценит сентиментальность. Служанка будет здесь через полчаса. Убери дрожь с пальцев к тому времени. Он бросил зерно граната в рот, раздавил его зубами. Выступивший сок окрасил губы в багровый цвет. И ты бы врала самой себе, если бы сказала, что не хочешь поцеловать его. — И смой с себя мой запах, Т/и. — Повернулся к двери, не глядя на вас. Явно давая вам пространство. — Северянам не понять аромат… дракона. В наших обстоятельствах… Первым делом накатила волна тошноты. Ты резко наклонилась, сжимая край матраса, пока спазмы не отпустили. Каждое движение отзывалось тупой болью между бедер, напоминая о власти, которую он утвердил над твоим телом. Мышцы ног дрожали, когда ты попыталась встать. Одеяло сползло, обнажив синяки на бедрах — отпечатки его пальцев, властных и требовательных. Отмечена, пронеслось в голове с новой, леденящей ясностью. Ты была не просто его выбором. Ты была его трофеем, его гарантией против Эйгона, его способом утвердить свою силу перед всем двором… и перед твоим собственным отцом. Ты, к сожалению, не так глупа для девушки. И понимаешь какую политическую монету играешь. Твое северное королевство играет сильную роль, даже с учетом того, что в вашей крови никогда не было «Драконьих наследников». Ты направилась в его личную купальню. Смыть запах — так смыть. Он прав. Нельзя, чтобы на тебе учуяли его аромат. Даже если его аромат, тебе и нравиться, но моральные рамки не допускают этого. Вода была слишком горячей, но ты окунула в нее руки, затем плеснула на лицо, пытаясь стереть не только следы пота и его прикосновений, но и ощущение его взгляда, его собственнического тона. Ты намочила уголок полотенца и с настойчивой тщательностью потерла шею, где синел его «знак». Кожа горела. Северянам не понять… Да, отец понял бы только одно: его дочь осквернена. И теперь ее принуждают к браку. Сначало нужно было заключить брак, а потом отдаваться. Однако инстинкты сыграли карты по другому. И вы имеете, что имеете. Вошла та же девушка, неся простое, но легкое платье темно-синего цвета — ничего лишнего, ничего, что могло бы напомнить о вчерашнем роскошном наряде, превратившемся в пепел. Ее глаза избегали твоих, скользили по полу, по кровати, по остаткам платья у камина. — Она в купальне, — слышишь голос Эймонда. Она вошла и молча принялась за шнуровку. Ее пальцы двигались ловко, профессионально, но прикосновения были безжалостно тугими. Каждое подтягивание шнурка казалось еще одним затягиванием петли на шее. — Плотнее, — услышала ты свой собственный голос, чужим и плоским. — Чтоб дышать едва могла. Девушка дернула шнурок с такой силой, что ты вскрикнула. Боль пронзила ребра, смешавшись с болью внизу живота. — Простите, миледи, — пробормотала она, но в голосе не было ни капли раскаяния. Только холодное исполнение приказа. И вот уже готовая в платья ты присаживаешься за стол Эймонда. Где есть все необходимые вещи для письма. Сам мужчина наблюдает за тобой. Ты чувствовала взгляд Эймонда на затылке, тяжелый и неумолимый. Ты берешь в руки перо и начинаешь свое письмо: «Сердце мое и мысли неотступно в Винтерфелле, среди снегов и чести нашего Дома. События при дворе Его Величества сложились таким образом, что долг и сердце подсказывают мне принять предложение руки и сердца принца Эймонда Таргариена…» — Ты чувствовала, как Эймонд оценивает каждое слово. Его безмолвное давление диктовало почтение. Ты запнулась. Слова «долг и сердце» обжигали ложью. Слово Сердце получилось более сильны. Как, впринципе и было. Эймонд не шелохнулся, но его взгляд стал остре. «Предложение, которое я, как твоя дочь и наследница традиций Севера, с благодарностью и твердой волей принимаю. Церемония бракосочетания состоится через две недели, согласно воле короля и обычаям Дома Дракона. Прошу тебя, отец, прибыть в Королевскую Гавань как можно скорее, чтобы благословить наш союз и разделить с нами радость этого события». Ты сделала паузу, собираясь добавить что-то свое, что-то личное — о тоске по Винтерфеллу, о ледяных ветрах, о тепле очага в Большом Зале… — Достаточно, — отрезал Эймонд. Он сделал шаг к столу. Его тень поглотила тебя. — Подчеркни «согласно воле короля и обычаям Дома Дракона». И добавь… — он наклонился, его дыхание коснулось твоего виска, пахнущее гранатом и холодной решимостью. — «События последней ночи при дворе показали необходимость скорого и неоспоримого закрепления нашего союза, дабы избежать любых кривотолков или посягательств на честь Дома Старков». Пиши дословно. Ты застыла. Это было слишком много. Намек на Эйгона, пожар, на… тебя в его постели. Это бросало тень не только на нее, но и на весь Север. Пальцы сжали перо так сильно, что костяшки побелели. — Эймонд… — прошептала ты, поднимая на него глаза. Взгляд молил, протестовал. Его единственный глаз встретился с твоим. Никакого сочувствия. Только лед. — Пиши, Т/и. Или я продиктую письмо писарю. И в его версии… — он едва заметно кивнул в сторону обугленных лоскутов на подносе у служанки, — …будут упомянуты и пламя, и твои мольбы. Дословно. Выбирай. Мне нет смысла стесняться. Ты сама согласилась. Ты посмотрела на пергамент. Клякса напоминала пятно позора. Твое тело жаждало мужчину. Но ты знала, что это недостойно для леди высших кругов. Медленно, с трудом продолжила выводя каждую букву, ты вписала его слова. Чернила ложились на бумагу, как оковы. «…дабы избежать любых кривотолков или посягательств на честь Дома Старков». — Теперь о любви к дому, — напомнил Эймонд, его голос смягчился на полтона, став почти насмешливым. — Пару строк. Сентиментальных. Чтоб твой отец растрогался. На секунду ты закрыла глаза, и перед твоим внутренним взором возникли серые стены Винтерфелла, крики чаек над Вайт-Харбором и терпкий аромат хвойного леса. «Сердце мое, отец, всегда остается на Севере. Я скучаю по суровым ветрам, по крикам волков в Ледяном Лесу, по теплу наших очагов. Этот брак не унесет меня от родной земли в моем сердце. Пусть зима хранит тебя и Винтерфелл». Последние слова дрогнули. Ты поставила точку. Рука замерла над бумагой. Эймонд протянул руку. Не за письмом. За печатью. Печатью принца Дракона. Он молча взял твое письмо, прочел его беглым, оценивающим взглядом. Его губы сжались, когда он дошел до вставленного им абзаца, но он кивнул. Удовлетворенно. Он нагрел воск над свечой на столе — пламя отразилось в его глазе, — и поставил оттиск дракона рядом с твоей подписью. Красный воск лег поверх слов о чести Дома Старков, как печать одобрения на приговоре. — Достаточно убедительно, — констатировал он, отдавая письмо личной служанке. — Отправь с ближайшим королевским гонцом. В Винтерфелл. Только в руки лорда Старка. Девушка поклонился и поспешно удалился, унося твою судьбу в свитке пергамента. Эймонд повернулся к тебе. Его взгляд скользнул по твоему перетянутой талии, по бледному лицу, по глазам, в которых читалась запутанность в этих действиях. — Хелейна ждет тебя в саду, — сказал он. Его тон снова стал деловым, словно ничего особенного не произошло. — Гуляй с ней. Дыши воздухом. Покажи двору, что Северная волчица не сломлена. — В его голосе прозвучал едва уловимый вызов. — Мои люди проводят тебя до башни. Он не ждал ответа. Сделав свое дело, закрепив союз на пергаменте и в глазах двора, он хотел выйти так же бесшумно, как и вошел, оставив тебя одну. Но остановился. Запах гари смешивался с запахом чернил и дорогих ароматом Эймонда. — Эймонд, проведи меня сразу к Хелейне, — твердо произносишь, чувствуя приятный для тебя аромат. Да, пожалуй ты бессознательно, не хочешь отдалаться от Принца. Ощущение, будто ты только что поставила свою подпись не просто на письме. Ты заключила соглашение о сдаче позиций. И единственное, что осталось непреклонным, — это холодный, яростный огонёк, пылающий где-то глубоко в душе, ярче любого пламени. Этот огонёк шептал, что Север помнит. И что волчица, даже запертая в клетке, всё ещё может нанести удар. И не собирается так легко поддаваться приручению. — Проводить? — его голос, явно выказывал интерес в твоем поведении. Мужчина вдыхает твой аромат хвои, когда наклоняется к тебе, — Не хватило этой ночи? — Тебе, ведь тоже не хватило моих объятий, — ты чувствуешь его состояние, ты помнишь как он расслабленно лежал, когда ты обнимала его. Как блаженно лежал, когда ты гладила его по голове. И именно этот ты точно будешь помнить со своей первой ночи.