Rūso zȳhosy gōvilirose zijo syt pyghas lue prūmie.

***

Тошнота настигла тебя утром, резкая и неумолимая. Не от южного вина или духоты, а от другого, глубокого и тревожного узнавания. Рука инстинктивно легла на живот. В глазах Кригана, когда ты встретилась с ним за завтраком, промелькнуло понимание — северяне знали знаки земли и тела. Он лишь молча пододвинул кувшин с чистой водой и ломтик черного хлеба. Криган не смотрел на тебя. Его пальцы, обычно такие уверенные, когда он точил клинок или вязал узлы, нервно перебирали крошки черного хлеба. Тишина в его шатре была густой, как смола, нарушаемая только твоим прерывистым дыханием и далеким криком ястреба над степью. Он знает. Мысль билась в висках, как пойманная птица. Они все знают. Знаки земли, знаки тела… Ты сделала глоток воды. Она была ледяной, обжигала горло, но не смывала ком подкатившей тошноты и страха. Не от беременности — нет. От того, что это случилось именно здесь. Криган. Молчаливый, свирепый воин, чей взгляд сейчас, казалось, прожигал дыру в грубом полотне шатра, а не в тебе. Он поднял голову. Глаза, цвета зимнего неба перед бураном, встретились с твоими. Ни осуждения, ни гнева. Только… тяжесть. Глубокая, как омут. — Южные женщины, — его голос был низким, чуть хриплым от утреннего безмолвия, — говорят, не любят черный хлеб по утрам. Слишком грубый. Он отломил еще кусок от своего ломтя, медленно прожевал. — Но он успокаивает нутро. И дает силы. Ты же знаешь, — Он протянул тебе еще один кусок, крупнее первого. Рука его не дрогнула, но ты видела напряжение в жилах на запястье. Ты взяла хлеб. Грубый, кисловатый, он застрял в горле. Силы? Какие силы могли понадобиться здесь и сейчас? Силы бежать? Но куда? Силы сказать? Но кому? Твой отец был далеко, его жизнь висела на волоске, обеспеченной верностью Кригана и его людей. — Криган… — Твой голос сорвался в шепот. Он резко поднял руку, останавливая слово. Его взгляд стал еще острее, пронзительным. Он прислушался. К шатру приближались шаги — быстрые, решительные. Чей-то голос окликнул его снаружи, докладывая о том что скоро будет выход северного лорда. Криган встал. В одно мгновение он снова стал Вождем, Воином. Лицо застыло, как резной камень. Только перед тем, как откинуть полог шатра, он бросил на тебя последний взгляд. В нем не было ничего личного. Только предупреждение. И обещание. — Ешь, — бросил он коротко, уже обращаясь к пришедшему. — И расскажи Эймонду первому. Шатер опустел. Ты сидела, сжимая в одной руке кувшин с ледяной водой, в другой — грубый ломоть черного хлеба. Тошнота отступила, смытая волной нового, леденящего ужаса. Он не сказал ничего. Ни слова о ребенке. Но ты знала. Он знал. И это знание висело между вами тяжелее любых оков. Буря собиралась не на горизонте. Она бушевала уже здесь, в твоей плоти, и в его молчании. Да твой брат прав, надо первому сказать мужу.

***

Ты нашла Эймонда на выступе к морю. Солнце только золотило горизонт, окрашивая свинцовые волны в багрянец и ртуть. Он стоял, опершись о каменный парапет, спиной к замку, лицом к бескрайнему простору. Его плащ развевался на резком ветру, словно крыло. Вахгар спала где-то внизу, на скалистом выступе, ее огромный силуэт был едва виден в нарастающих сумерках. Ты подошла беззвучно, но он почувствовал. Его плечи напряглись на мгновение, прежде чем он медленно обернулся. В глазу — усталость, привычная настороженность, и вопрос. Он видел твою бледность, тени под глазами, неестественную скованность в движениях. Он протянул руку, приглашая тебя встать рядом, под защиту его плаща от ветра. Ты приняла его жест, шагнув под тень тяжелой ткани. Его тепло, ветивера и драконьего огня обволакивали тебя. Ты прижалась к его плечу, ища опоры, вбирая его силу. Море ревело внизу, и этот гул стал фоном для твоих слов. — Эймонд, — твой голос был тише шелеста плаща на ветру. Ты подняла глаза, заставив себя встретить его взгляд. Его единственный глаз изучал тебя, уже не вопрошая, а словно предчувствуя. — Помнишь ты говорил, что огонь Таргариенов — это не просто метафора? Ты прижала его руку к тому месту, где уже билось новое, крошечное сердце. Твои пальцы сжали его ладонь, прижимая к себе, к их будущему. Твой взгляд не отрывался от его лица, ловя каждую тень, каждую смену выражения. Эймонд застыл. Даже море, казалось, на мгновение успокоилось. Его глаза, обычно такие живые и проницательные, теперь были неподвижны. Он смотрел не на твою руку, а сквозь неё, словно пытаясь увидеть то, что было скрыто от глаз. Ветер играл с его белыми волосами, но он не двигался. Его дыхание, которое ещё минуту назад было глубоким и ровным, остановилось. Ты видела, как по его лицу пробежала волна чего-то невыразимого. Не ужаса. Не радости. Не гнева. Скорее потрясения. Глубокого, сокрушительного. Как если бы земля внезапно ушла из-под ног. Его рука под твоей ладонью дрогнула. Не отпрянула — скорее, сжалась непроизвольно, как бы защищая то, что под ней. — Riñītsos — Он прошептал слово, словно пробуя на вкус, на вес. Его взгляд медленно поднялся от твоего живота к твоим глазам. В его единственном глазу бушевала буря — неистовая, незнакомая. Ты увидела в ней вспышку первобытного страха, мгновенную тень того мальчика, которого дразнили за увечье, за то, что он выбрал дракона. Увидела острую, режущую тревогу — за тебя, за ребенка, за хрупкий мир, который вы только начали строить. Увидела яростное, почти животное желание защитить. И сквозь все это — проблеск чего-то невероятно хрупкого, теплого, похожего на нанежду. — Ты… ты несешь… — Он не смог договорить. Его губы нашли твои в поцелуе, который был не страстью, не обладанием, а… клятвой. Глубокой, отчаянной, бессловесной клятвой. В нем была благодарность за доверие, ужас перед будущим, ярость ко всему, что могло вам угрожать, и обещание. Обещание стоять стеной. Когда он оторвался, его глаз сиял. Не драконьим пламенем гнева, а каким-то новым, внутренним светом. Он посмотрел вниз, на твой живот, куда все еще была прижата его рука. Потом снова на тебя. — Īlva Rūklon, — прошептал он, и это звучало уже не как название тайны, а как священная истина. Наша Тайна. Наш Ребенок. — Но уже не только наша. — Он кивнул в сторону шатров, где спал Криган и его люди. — Твой брат он знает? — Он догадался, — подтвердила ты тихо. — Велел мне сказать тебе первому. На лице Эймонда мелькнуло что-то похожее на уважение. Короткое, но искреннее. И ты слышишь как подымается Вхагар. Ее взгляд устремлен на тебя. Такой будто она знала все про вас про вас, про ребенка. В принципе ты никогда не сможешь понять, что в голове у дракона. Однако ее глаза, будто говорят за нее. Просто, но с какой-то потребностью защищать. «Драконы знают,» — пронеслось в голове, холодной и ясной мыслью. «Они чувствуют кровь. Огонь. Продолжение.» — Она, знает? — Эймонд почувствовал твою дрожь. Его рука, все еще прижатая к тебе твоей рукой, сжалась сильнее, не отнимая, а утверждая связь. Он тоже поднял взгляд на свою драконицу. Его лицо, секунду назад отражавшее бурю эмоций — потрясение, страх, ярость, зарождающуюся надежду, — застыло в новой маске: сосредоточенной, почти благоговейной настороженности. Он читал Вхагар так же, как она читала вас. — Vhagar, — его голос был низким, тихим, но он резал ветер, как клинок. Не команда. Не вопрос. Констатация. Признание того, что дракон знает. В ответ раздался не рев, а низкий, протяжный гул, исходящий из самой глубины громадной груди драконихи. Он был похож на отдаленный раскат грома под землей, на вибрацию самой скалы. Гул наполнил пространство, заглушив на мгновение шум моря. В нем не было угрозы. Было утверждение. Принятие, будто Вхагар как женщина переживает за женщину.

***

— Дитя драконьей крови требует особой заботы, дочь моя, — голос Алисент был сладок, как отравленный мед. Ее пальцы в изумрудных перстнях коснулись твоего плеча, будто отмечая собственность. — Холодные ветры Севера, их грубая пища, примитивные условия… Нет, это не место для вынашивания наследника Таргариенов и Старков. Вы останетесь здесь, под моим присмотром и надзором мейстров. Ледяная волна прокатилась по твоей спине. Остаться? В этой клетке интриг, под присмотром врага? Пока Кригану придется уехать в скором времени? Нет. — Подожди она запрещает? — Эймонд стоял у окна, спиной к тебе. Его плечи были напряжены, кулаки сжаты. Запах гнева — горячей стали и серы — витал в воздухе сильнее обычного. — Запрещает моей жене ехать в ее дом. Под предлогом заботы о внуке. Она, что считает… Ты подошла, положив руку на его спину, чувствуя дрожь подавленной ярости под камзолом. — Это не забота, Эймонд. Это цепь. Она хочет держать наследника здесь, под своим контролем. Как рычаг влияния. На тебя. На меня. На весь Север через ребенка. — Твой голос был тих, но тверд. — И ее забота? Это душит нас… Это глаза и уши в нашей спальне. В каждом моем шаге. Он резко обернулся. Его единственный глаз пылал. — Я не позволю! Ты поедешь домой. Мы поедем. Это наш ребенок. Наше решение! — Она твоя мать и Королева. Открытый бунт… — ты не договорила. Последствия были ясны: новый виток вражды, обвинения в неуважении, возможно, попытка изоляции Эймонда или давления через слабеющего Визериса. Нужен был ход тоньше стали.

***

Алисент восседала рядом с креслом Десницы, излучая ледяное величие. Висения стояла позади, как тень. Криган был непоколебим, как стена Винтерфелла. Эймонд — напряженная струна, готовая лопнуть. Ты же держалась с достоинством Леди Винтерфелла, диадема сверкала холодным светом. — Ваша забота тронула мое сердце, Ваше Величество, — начала ты, голос звонкий и ясный, лишенный страха. — «Действительно, здоровье будущего наследника — превыше всего.» Видела, как Алисент чуть расслабилась, приняв это за капитуляцию. Отто смотрел внимательнее. — Именно поэтому, — продолжала ты, глядя прямо в глаза Королеве, — покой и безопасность для моего ребенка жизненно необходимы сейчас. Здесь же, в Драконьем Камне… — Ты сделала паузу, давая словам вес. — Воздух пропитан тревогой за здоровье Короля. Шепот заговорщиков слышен в каждом коридоре. Интриги витают гуще смога Королевской Гавани. Разве это место для безмятежного вынашивания дитя? Разве стресс и постоянная настороженность, в которых мы вынуждены здесь жить, полезны для ребенка? Алисент побледнела. Отто замер, его острый ум уже просчитывал ходы. — На Севере, — твой голос обрел силу и теплоту, — воздух чист и свеж. Винтерфелл — неприступная крепость, веками защищавшая своих. Там нет дворцовых склок, только честь и долг. Мой брат, будущий Хранитель Севера, обеспечит безопасность, сравнимую с драконьей охраной. А покой… покой там такой же глубокий, как зимний снег. Разве не спокойствие — лучшая забота для вашего внука или внучки, Ваше Величество? Разве не безопасность родового гнезда Старков — идеальная колыбель для наследника, чья кровь объединит Огонь и Лед? Ты повернулась к Отто: — Лорд Десница, вы — мудрый стратег. Сильный, здоровый наследник, взращенный в силе и традициях обоих великих домов, воспитанный вдали от яда придворных склок, разве это не величайший актив для будущего Семи Королевств? Разве такой союз не будет крепче валирийской стали? Молчание повисло густым клубком. Алисент была в ярости, но твои слова били точно в цель ее же аргумента — «забота о ребенке». Оспорить их значило признать, что Драконий Камень опасен, а ее правление не обеспечивает покоя. Отто медленно кивнул, его глаза блеснули холодным расчетом. — Леди Старк, говорит разумно, — произнес он, взвешивая каждое слово. — Покой и безопасность матери — залог здоровья наследника. Винтерфелл доказал свою неприступность. А союз домов Таргариен и Старк, — он кивнул в сторону Кригана, чье каменное лицо было красноречивее слов, — лишь укрепится, если наследник родится в сердце власти своей матери. При условии, разумеется, наилучшего ухода в пути и на месте. Тем более, когда Лорд Старк будет рядом. — Его взгляд скользнул к Алисент. Это был не вопрос, а решение. Прагматик в нем победил мать. Алисент вскипела: — Отец! Ты не можешь… — Решение принято, Ваше Величество, — Отто перебил ее с ледяной вежливостью. — Безопасность и спокойствие будущего принца или принцессы — наш общий приоритет. Леди Старк отправится на Север в сопровождении сильных людей. — Его взгляд, брошенный на Алисент, ясно говорил: Довольно. Ты проиграла этот раунд.

***

Ветер с моря рвал плащи и знамена. Лошади, готовы к отъезду. Эймонд стоял рядом с тобой, его рука на твоей спине — и защита, и утверждение права. Криган наблюдал за погрузкой последних припасов, его серые глаза сканировали окрестности. Ветер с моря рвал плащи и знамена, трепля черно-красные стяги Таргариенов и серо-белые штандарты Старков, водруженные на повозки. Криган, подобный гранитному утесу в своей кольчуге, отдавал последние приказы своим людям. Его голос, низкий и резкий, резал ветер, не оставляя места для непонимания. Каждое слово — приказ. Каждое движение — уверенность. Его серые глаза, холодные как лед за стенами Винтерфелла, методично сканировали периметр, выискивая тень угрозы, малейший намек на южную хитрость. Он был стражем, воплощением Севера, пришедшего за своей сестрой. Эймонд стоял рядом с тобой. Не позади, не впереди — рядом. Его рука лежала на твоей спине, чуть ниже лопаток. Не просто жест поддержки, а утверждение права, владения, союза. Его пальцы слегка сжимали ткань твоего теплого дорожного плаща — северной шерсти поверх южного сукна. Его единственный глаз не следил за суетой слуг или угрюмыми лицами стражников Алисент. Он был прикован к тебе. К твоему профилю, к твоим глазам, смотрящим на корабли, что покачивались на волнах внизу. — Пойдем, моя леди. Нас ждет Север. Чистый ветер. И компания… — Его взгляд с презрением скользнул по придворным, — достойная твоего духа. А не шептуньи, жалкие перед лицом истинной силы и чести. Ты шла рядом с ним, его шаг подстроен под твой, по дороге к ждавшим коням и носилкам. Криган уже сидел в седле своего огромного северного жеребца, его взгляд встретился с твоим — короткий, жесткий кивок. Готово. Едем. За его спиной выстроились его люди — суровые, молчаливые, в добротных кольчугах и теплых плащах. Щиты с лютоволком были наготове. Они были твоим щитом. Щитом Севера. Глухой, протяжный рев, от которого задрожали камни под ногами и зазвенели стекла. Голос древности. Голос силы. Вхагар. Ты и Эймонд одновременно подняли головы. Желтый глаз, мудрый и всевидящий, был устремлен вниз. На вас. Старая драконица наблюдала. Эймонд остановился. Он не кланялся, не делал покорных жестов. Он просто смотрел вверх, на свою крылатую ярость, на часть своей души. И ты смотрела. Не со страхом, а с тем же уважением и пониманием, с которым прикоснулась к ее чешуе. В этом взгляде был диалог. Благодарность. Прощание. И обещание. — Kostilus, Vhagar. — тихо произносит Эймонд, только для тебя, на валирийском. — Se dōrī jēdar. — Намекая на его свадебную клятву. Твое небо. Его небо. Их небо. Вместе. — Мой принц? — шепотом вырвалось у тебя, сердце колотилось где-то в горле. Идти к ней? Сейчас? — Ты не боишься моей Вхагар? — Его голос был низким, только для тебя, но в нем звучала не насмешка, а вызов. Вызов страху, вызов южным интриганам, вызов самой судьбе. — Она знает тебя. Она знает то, что под сердцем ты несешь ребенка. Она — твое небо, так же как и мое. И она понесет нас. Быстрее ветра. Быстрее лжи. Он остановился в нескольких шагах от гигантской головы. Чешуя Вхагар, тусклая и бугристая, как старая кора, отсвечивала в скупом свете. Пахло серой, камнем, расплавленным солнцем и непостижимой древностью. Эймонд поднял руку — не в приветствии, а в жесте признания равного, партнера по этой немыслимой связи. Его ладонь легла на холодную чешую между огромными ноздрями, из которых вырывался горячий, влажный пар с каждым размеренным дыханием дракона. — Vhagar, — его голос окреп, зазвучал на валирийском, звонко и властно, разносясь над притихшим двором. — Nyke jorrāelagon ao. Kesīr syt iksis ñuha dāria. Syt zaldrīzes dārys hen zaldrīzes. Желтый глаз дрогнул, веко медленно опустилось и поднялось — кивок исполина. Глубокий, басовитый гул, больше похожий на звук сдвигающихся тектонических плит, чем на рык, вырвался из ее груди. Ответ. Согласие. Эймонд обернулся к тебе. Его единственный глаз горел азартом, торжеством, что превращает страх в гордость. Он протянул руку. — Come. Ты берешь его руку и он притягивает тебя к себе. Взбираясь на дракона было так будто ты делаешь, что-то незаконное. Ты — не Таргариен, но Вхагар, спокойна, так словно так и должно быть. Позади тебя Эймонд, что страхует тебя от ненужных последствий. — Т/и? — мужчина видит как ты замираешь перед седлом. — Это вообще законно? — Ты говоришь это тихо, — Как я вообще могу быть на драконе? — Ты часть моей семьи, ты носишь моего ребенка… — он берет твое лицо в свою ладонь, — Вхагар, тоже приняла тебя… Если бы так не было, я бы не зачто не подвергал бы тебя опасности. А она обеспечит сто процентов защиты.

***

Поездка на Вхагар стала легендой, о которой шептались от Винтерфелла до Последнего Очага. Ты — не Таргариен, но принятая драконом, летящая на спине древней ярости, защищенная крылом своего Принца. Север встретил вас чистым, колючим дыханием зимы. Чуть раньше, чем сам Криган. Но Стража узнала тебя и кланяясь отправила за отцом. И вот ты чувствуешь объятия своей семьи и притягиваешь Эмонда в ваш круг. И здесь, среди вековых стен Винтерфелла, под серыми небесами и криками лютоволков, твоя беременность обрела иной ритм. Твой организм отреагировал на суровые северные условия с неожиданной энергией. Тошнота, которая раньше была постоянной спутницей, отступила под натиском ледяного ветра и сытной еды — горячих супов, печеной репы, копченой оленины и грубого, но питательного хлеба,. Воздух, свежий и острый, как лезвие, наполнял лёгкие, а вечная прохлада замка успокаивала жар, который иногда мучил тебя на юге. Ты чувствовала себя… как могучий дуб, который стоит уже много веков у стен крепости. Но для Эймонда адаптация шла тяжелее. Солнце, редкое и бледное, словно водянистое пятно на свинцовом небе, не согревало его кровь. Тоска по южному зною, по реву Вагара над бескрайним морем, превращалась в глухое раздражение. Оно копилось, как пар под крышкой котла. Его гиперопека стала почти невыносимой Его страх за тебя и ребенка превратился в удушающую. Он видел угрозу в скользких камнях двора, в резких движениях собак в питомнике, даже на твоего лютоволка. Но к Вхагар он наоборот пускал с одобрением. «Не ходи туда! , Позови служанку! , Осторожнее, под ноги смотри!» — его предупреждения звучали резко, часто без повода. Его единственный глаз неотрывно следил за тобой, полный немой тревоги, что порой доводило тебя до белого каления. Криган стал незримой стеной между вами в эти моменты. Он не спорил с Принцем открыто. Он действовал. Когда Эймонд начинал «парить» тебя в покоях, Криган появлялся в дверях, мрачный и неумолимый: «Принц. Погода позволяет. Пройдемся по стенам. Обсудим оборону южных подступов.» и «В оружейной новые клинки из Белой Гавани. Твое мнение, как знатока стали, нужно.» Он уводил Эймонда в мужской мир стали, льда и долга, давая тебе глоток свободы. А позже, в кузнице или на замерзшем дворе, началось его «обучение». Криган не учил Эймонда быть северянином. Он учил его выживать и владеть собой в этих условиях. Учил закаляться не только телом, но и духом. Ледяные обливания у колодца, под присмотром насмешливых, но уважительных воинов Старка, которые сначала крутили пальцами у виска, а потом начали кивать в знак одобрения. — Гнев — плохой советчик на льду, Принц, — говорил Криган, его голос ровный, как поверхность замерзшего озера, пока они рубили дрова в лесу. — Он затуманивает взор. Заставляет поскользнуться. Здесь гнев нужно копить. Как угли в очаге. Чтобы гореть долго и жарко, когда придет время. Он показывал Эймонду медитативные техники северных воинов — контроль дыхания в лютый холод, умение замереть и слиться с пейзажем, слушать не только ушами, но и кожей, чувствовать приближение опасности раньше, чем ее увидишь. Это было трудно для пылкого Таргариена, но он старался. Ради тебя. Ради ребенка. Ради того, чтобы не чувствовать себя беспомощным чужиком. Ранним утром небольшая, но отчаянно жестокая банда одичалых, прорвавшаяся сквозь слабый участок охраны, напала на отдаленный хутор у Зачарованного Леса. Вестник примчался в Винтерфелл на изможденном коне. Эймонд действовал без колебаний. Не было ни ярости, ни бравады. Была холодная, выверенная Криганом решимость. Он взглянул на тебя — один взгляд, полный обещания вернуться, — и бросился к Вхагар. Криган и его всадники уже скакали к воротам. Картина над лесом была одновременно ужасающей и величественной. Вхагар, казавшаяся частью грозового неба, обрушила на дорогу перед нападавшую волну пламени. Не слепого уничтожения, а четкого удара, отсекающего одичалых от прятавшихся в амбаре поселенцев. Эймонд, верхом на драконе, координировал действия Кригана на земле. Пламя не давало поля для врага, сталь воинов Старка добивала непрошеных гостей. Это был не карательный налет, а спасение. Они вытащили из амбара перепуганных детей, прикрыли отступающих стариков. Возвращение в Винтерфелл было иным. Северяне, обычно сдержанные до холодности, смотрели на Эймонда не как на чужака-драконьего лорда, а как на воина, пришедшего на помощь. В их взглядах появилось уважение, граничащее с изумлением. Криган, вытирая сажу со щеки, лишь кивнул Эймонду. — Хорошо направленный огонь, Принц. Уберег невинных. — Это было высшей похвалой. Ты увидела его, когда он вернулся — покрытый сажей, пахнущий дымом и пронизывающим ветром, но с новым огнём в единственном глазу. Это был огонь не гнева, а решимости. Он нашёл своё место здесь, в этой суровой красоте, как защитник. Когда он обнял тебя, почтительно обходя твой живот, ты почувствовала не только любовь, но и новую, крепкую связь. Он боролся не только за свои права, но и за ваш дом, за ваших людей. Его преданность стала осязаемой в дыму спасённого хутора. Через несколько дней прибыл гонец с Драконьего Камня. От Рейниры. Не письмо, а ларец. Тяжелый, из черного дерева с инкрустациями из перламутра, напоминающего чешую. Внутри, на мягкой стружке черного дерева. Посылка была небольшой, но невероятно тяжелой по значению. Два драконьих яйца, упакованные в черно-красную парчу. Одно — цвета темной меди, с прожилками, похожими на потоки лавы. Другое — глубокого сине-зеленого, как омут в летнем лесу, с мерцающими золотыми крапинками. Подарок от Рейниры. Прилагалось краткое письмо: «Сестре по судьбе и крови. Пусть огонь наших домов согревает колыбель будущего. Север нуждается в своем пламени. Два сердца — для двойной силы рода. Р.» Ты держала яйца на коленях, ощущая их тепло, странную вибрацию жизни под скорлупой. Почему два? Вопрос витал в воздухе. Просто щедрость? Твоя рука инстинктивно легла на живот. Два? Почему два? Сердце забилось быстрее. Предчувствие? Намек? Дар для наследника и для Винтерфелла? Символ нерушимого союза Огня и Льда? Или… весть о чем-то большем? Взгляд Эймонда, когда он увидел яйца, стал непроницаемым, как валирийская сталь. В его глазах мелькнуло то же вопрошание, что и у тебя, смешанное с тенью старой боли и новой, странной надежды. Рейнира не объясняла. Она лишь прислала их. Тайну, завернутую в чешую. И теперь эти два спящих пламени лежали перед вами, обещая и пугая своей безмолвной загадкой. Ты посмотрела на Эймонда. Он сидел напротив, его взгляд был прикован к яйцам, а потом медленно поднялся на тебя. В его взгляде читалось то же самое, что и у тебя внутри — изумление, благодарность, и глубокая, трепетная догадка, от которой сердце замирало. Два сердца. Двойная сила рода. Возможно ли? Две жизни под твоим сердцем? Две судьбы, сплетенные с самого начала с огнем драконов?

***

Боль пришла не волнами, а как внезапный обвал — резкий, всепоглощающий, вырвавший тебя из тревожного сна, где мерещились зеленые перстни Алисент и холодный расчет в глазах Отто. Ты вцепилась в грубую шерсть одеяла, сдерживая крик, но стон все равно вырвался, эхом отозвавшись в каменной тишине покоев. Эймонд проснулся мгновенно. Не от сна к бодрствованию, а от состояния вечной готовности к бою — прямо в ужас. Его единственный глаз, широко раскрытый в полумраке, отражал первобытный страх, который он так тщательно прятал за маской ледяного принца. — Tala! — Его голос был хриплым от сна и паники. Он сорвался с кровати, голыми ногами на холодный камень. — Позовите мейстера! Сейчас же! — Его крик, непривычно громкий и лишенный всякой выдержки, разнесся по коридорам, будя замок. ймонд, отстраненный от покоев древним обычаем мужчин Старков, метался за дверью, как пойманный зверь. Его шаги, тяжелые и нервные, были громче стонов ветра. Каждое твое сдавленное рычание, каждый призывный крик повитухи заставляли его вздрагивать, будто от удара кинжалом. Его драконья ярость была бесполезна здесь, перед дверью, за которой решалась судьба всего его мира. — Пустите меня! — его голос, обычно звонкий и властный, сорвался на хриплый шепот, полный животного страха. Он бил кулаком в дубовую дверь, но северные стражи Кригана, непоколебимые, как статуи, лишь каменели еще больше. — Она, если что случится?! Она рожает раньше срока! Криган появился как тень. Не утешать, не уговаривать. Его рука, тяжелая и твердая, легла на плечо Эймонда. — Стой, — одно слово, высеченное из льда. — Твоя битва — здесь. Держать строй. Для нее. Для них. — Его серые глаза, холодные и пронзительные, встретились с единственным горящим глазом Принца. В них не было сочувствия, но было понимание. Понимание долга воина перед родом. — Женщины Винтерфелла крепки. Он сделал шаг назад, прислонился к холодной стене, сжав челюсти до хруста. Больше он не кричал. Не командовал. Он стоял. Молча. Напряженный, как лук перед выстрелом, бледный, с каплями пота на лбу, несмотря на холод. Его взгляд, пригвожденный к двери, стал его единственной связью с реальностью, молитвой и кошмаром одновременно. И когда казалось, что силы на исходе, что ледяное дыхание зимы само проникает в кости, заглушая жизнь, снаружи донесся вой. Не одинокий, а хор голосов, поднявшийся от лютоволков. Дикий, пронзительный, древний как сами стены Винтерфелла. Он вибрировал в камнях, вливаясь в комнату, смешиваясь с твоими стонами. И в ответ — издалека, сквозь толщу снега и ветра, донесся глухой, протяжный гул. Не рев, а скорее могучий вздох, вибрация самой земли. Вхагар. Она чувствовала. Она знала. И в этот миг, под аккомпанемент волков и дракона, мир раскололся на «до» и «после». Сначала явился он — маленький, сморщенный, с громким, негодующим криком. Темные, почти черные волосы Старков, мокрые и пушистые, покрывали его головку. Мейстер бережно передал его тебе, и ты, сквозь туман боли и изнеможения, увидела его глаза. Они были широко раскрыты, ясные и удивленные, и цвета глубокого аметиста, фиалки в сумерках. Огонь Таргариенов, зажженный в сердце зимы. Но твое тело не дало передышки. Новая волна, еще более мощная, смыла миг облегчения. Казалось, прошла вечность борьбы, криков, ледяных компрессов и жгучего дыхания боли. И тогда явилась она. Тише, словно нехотя. Белоснежные, как первый снег, кудри обрамляли личико, такое же утонченное, как у отца. Она не кричала, а тихо кряхтела, открывая глазки. Один глаз — серый, как летнее небо над Штормовым Пределом. Второй — фиалковый. Глаза как у брата и отца. Гетерохромия, редкий дар и печать крови дракона. Маленькая ручка сжалась в кулачок. Дверь отворилась. Повитуха, лицо ее сияло усталостью и триумфом. — Два благословения Старков и Драконов, принц, — ее голос дрожал. — Мальчик и девочка. Крепкие. Кричали так, что стены дрожали. Эймонд прошел мимо нее, не видя никого, кроме тебя. Ты лежала, обессиленная, волосы, мокрые от пота, прилипли ко лбу, но в глазах горел огонь — огонь победы, огонь материнства. Он рухнул на колени у ложа, его рука, дрожащая, коснулась твоей щеки. Никаких слов не хватило. Только беззвучный шепот твоих имен, смешанный с облегчения, вырвавшимся из самой глубины его души. Он целовал твои пальцы, твои веки, смахивая соленые капли — его или твои, было уже не разобрать. — Посмотри… — ты прошептала, указывая глазами на детей, которых бережно были у тебя руках. Мальчик. Густая шапка темных, почти черных волос Старков. Сначало шок. Темные волосы как у детей Рейниры — озадачивает мужчину. Но когда он, сморщившись, открыл глаза — они были глубокого, чистого аметиста, как у него. Это заставляет улыбнуться и смотреть на него замечая больше. Лицо — твои черты, смягченные младенческой округлостью. Сила Севера и загадка Драконьей Крови. Девочка. Серебристо-белые, как лунный свет, локоны Таргариенов, тонкие черты лица — миниатюрная копия Эймонда. Но ее глаза широко распахнутые, изучающие мир — были такими красивыми. Огонь Дракона в обрамлении Льда Севера. — Riñītsos… — Эймонд прошептал, протягивая дрожащий палец к крошечной ручке сына. Мальчик сжал его с неожиданной силой. — Zaldrīzes... Таких детей… Ты таких детей мне подарила…— взгляд перешел на дочь, его голос сорвался. Он прижался лбом к краю твоего ложа, его плечи тряслись. Весь его гнев, его страх, его железный контроль растаяли, оставив только беззащитную, потрясающую нежность и благоговейный ужас перед чудом, которое вы создали вдвоем.

***

Ритуал у Сердца Дерева был назначен на рассвете, когда граница между мирами истончалась. Морозный воздух кусал щеки, пар валил изо рта. Мать девушки несла мальчика — Теон Таргариен, названного в честь деда. Криган, вместо ушедшего отца, торжественный и незыблемый, нес девочку — Висению Таргариен, названную в честь бабки по отцу, чье имя теперь звучало как вызов южной традиции. Ты шла, опираясь на руку Эймонда, еще слабая, но полная решимости. Он был бледен, его единственный глаз широко открыт, впитывая каждую деталь древнего ритуала. Лицо Вейра, вырезанное в белом стволе, казалось, наблюдало с безмолвной мудростью. Листья дирвуды шелестели, будто шепча древние благословения. Мать девушки поднесла Теона к лицу Вейра, коснувшись его лба к древнему дереву. — Пред Старыми Богами, пред Древом, пред Памятью Земли! — ее голос, скрипучий, но сильный, резал морозный воздух. — Вот Теон Таргариен! Сын Огня и Льда, Крови Волка и Крови Дракона! Прими его, Земля! Прими его, Лес! Прими его, Небо! Пусть будет сильным! Пусть будет мудрым! Пусть чтит старые пути и защищает свой народ! Криган сделал шаг вперед с Висенией. Но прежде чем он начал говорить, его взгляд встретился с Эймондом. Мгновение тишины, тяжелой, как свинец. Потом Криган, не отводя глаз, протянул сверток с маленькой Висенией Эймонду. Тишина стала абсолютной. Даже ветер замер. Северяне затаили дыхание. Никто не ожидал этого. Ритуал — дело северян, семьи Старков. Эймонд замер. Он посмотрел на Кригана, потом на лик Вейра, потом на хрупкий сверток в руках воина. В его глазах мелькнула буря — страх сделать что-то не так, неловкость, осознание невероятного доверия. Он сделал шаг, когда ты подталкиваешь его к действию. Его рука, обычно такая уверенная с мечом или поводьями дракона, дрожала, когда он взял дочь. Он подошел к Древу. Морозный воздух обжег легкие от слишком глубокого вдоха. Он посмотрел на лик Вейра, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих — твой полный поддержки, Кригана — тяжелый и оценивающий, северян — настороженные и ждущие. Он поднял Висению. Солнце, пробиваясь сквозь ветви дирвуды, осветило ее серебристые волосы и необычные глаза. — Пред Старыми Богами… — его голос, сначала тихий и неуверенный, окреп, наполнился странной, торжественной силой. Он говорил на всеобщем, но с акцентом, придающим словам вес древней клятвы. — …пред Древом, пред Памятью Земли! Вот Висения Таргариен! Дочь наша. Jēdar yno toliot. Perzys yno iemnȳ. Syt ao. — Он коснулся лба дочери к холодному дереву рядом с местом, где коснулись лба Джораха. — Прими ее, Земля! Прими ее, Лес! Прими ее, Небо! Пусть будет сильной! Пусть будет мудрой! Пусть чтит старые пути и защищает свой народ! Пусть ее огонь согревает очаг и не сжигает то что дорого сердцу. Последние слова прозвучали как личная клятва, как осознание ответственности. Он сделал шаг назад, все еще держа Висению, его глаз внимательно наблюдал, но голос не дрогнул. Ритуал был завершен. Северяне переглянулись. Затем пожилой оруженосец лорда Старка первым почтительно приложил кулак к груди — это был северный жест, выражающий глубочайшее почтение. Затем последовали другие удары. Звук, похожий на далёкие удары сердца земли, наполнил богорощу. Это было не громкое приветствие, а тихое, но сильное признание. Криган подошел. Он посмотрел на Эймонда, потом на детей в его руках и в руках матери. Его каменное лицо не дрогнуло, но в глубине серых глаз что-то изменилось. Ушла последняя тень отчуждения, осталось лишь суровое принятие. — Кровь моей крови, — произнес он хрипло, кладя свою огромную руку сначала на голову Теона, потом — на голову Висении в руках Эймонда. Потом его рука легла на плечо Эймонда, тяжело и твердо. — Твоя семья. Твой очаг. Твой долг. — Он посмотрел Эймонду прямо в глаз и наконец улыбнулся. — Наш долг. Эймонд кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он прижал Висению к себе, его взгляд нашел тебя. В его единственном глазу горели огни, но и новый, несокрушимый свет. Он стоял у Сердца Дерева, Принц Таргариен, держащий свою дочь, признанный Старком и Старыми Богами. Он больше не был чужим. Он был Отцом. Он был частью этой суровой, прекрасной земли, которую теперь должен был защищать — ради тебя, ради этих двух крошечных сердец, эхом отозвавшимся в его собственной крови. Буря только начиналась, но у него теперь было что защищать.