Вернутся к фанфику
premiére!
29 апреля 2026, 14:37Ури разлепил глаза, с трудом осознавая, где находится и который сейчас час. Освещенная комната оставалась такой же, как и вечером, и он мысленно понадеялся, что не проспал целую ночь. Почувствов себя подозрительно выспавшимся, он взглянул на наручные часы, обнаружив как раз то время, в которое обычно просыпается. Ури осторожно поднялся и потянул уставшие после целой ночи в согнутом положении мышцы. Опустив глаза вниз, он смутился, заметив себя оголенным ниже пояса. Ури сконфуженно поджал губы, сидя на месте, натянул на себя нижнее белье с брюками и застегнул ширинку. Преспокойно оглядывая комнату и вспоминая события прошлой ночи, он приходил в себя.
Взглянув на мирно спящего и громко сопящего Кенни, Райсс не хотел его будить, как обычно, почти до обеда. Тот так же лежал с приспущенными штанами, и это дико смущало Ури, который решил, что нет идеи лучше, чем осторожно натянуть на него одежду и спрятать все неприглядство. Терзаясь сладкими воспоминаниями, он стесненно отвел взгляд, ухватился за кромку белья и брюк одновременно, попытался надеть их обратно.
— М-м-м... — сонно простонал Аккерман, приподнимая голову. — Что ты делаешь?
Ури резко отдернул руки, открывая ладони, и затряс их в отрицательном жесте.
— Я? Ничего... Я... Ничего. Я просто хотел одеть тебя, — стыдливо отнекивался Райсс, надеясь, что Кенни не надумал себе ничего плохого.
Кенни вздохнул с легким разочарованием и увалился головой обратно на подлокотник дивана, одной рукой лениво натягивая одежду до пояса.
— Погаси свет, когда пойдешь спать, — попросил он, закрывая глаза.
— Сейчас уже утро, — с коротким кивком ответил Ури.
Аккерман недоверчиво нахмурился, глянув на него, и резко с подскоком сел на диван. Ури, зная заранее, протянул ему свое запястье, показывая часы. Сообразив, что показывают стрелки на циферблате, Кенни окончательно проснулся и отвлекся на ужасную боль в спине. Он потянул мышцы и не постеснялся громко взвыть, активно разминаясь. В свои двадцать четыре он чувствовал себя еще хуже, чем его неходячий покойный дедуля. Ури тихо подсел к нему ближе и уложил ладони на плечи, осторожно массируя их аккуратными пальцами. Кенни застонал от удовольствия, и его эмоции ничем не отличались от тех, что выплеснулись прошлой ночью.
— М-м-м, да... Еще... А еще вот здесь, — он еле дотянулся рукой до области между лопаток. — Да, вот здесь хорошо.
Ури вложил все последние силы, чтобы размять его мышцы, пока его ладони быстро не устали от напряжения. Не сводя глаз с его обнаженной спины с небольшими царапинками и парочкой ожогов, он немного отодвинулся. Кенни подхватил зубами сигарету из пачки, накинул рубашку и застегнул брюки, после чего прикурил, как обычно, с помощью спичек. Сделав глубокую затяжку, заставив истлеть около трети сигареты, он блаженно выдохнул.
Райсс не знал, как вести себя после этой ночи. Он ненадолго замешкался, читая эмоции на лице Кенни, который пока всего лишь пытался заставить сознание проснуться. Он очевидно задумывался не меньше.
— Ты только не подумай, — вполтона сказал Ури, нарушая утреннюю давящую тишину. — Я не такой.
Несмотря на произошедшее, он боялся своего секрета перед Аккерманом, потому что они были ничтожно мало знакомы и от него можно было ожидать чего угодно. Кенни нагнулся и вздохнул, продолжив курить и выдыхать дым в другую сторону, наполняя комнату без окон табачной вонью. Ури хотел возразить ему и попросить перестать это делать, но в тот момент дым был последней вещью, что его беспокоила.
— А я такой, — спустя молчание ответил Кенни с легкой грустью, все еще пробуя услышанные слова на вкус.
Ури впал в ступор, не веря своим ушам. Он был опечален тем, что, побоявшись осуждения, не смог сказать прямо, в то время как Кенни с легкостью признавался в том, что уже было поздно отрицать. Он стряхивал пепел в пустое блюдечко для чая и пытался выглядеть спокойным, но жесты выдавали его нервозность. Пока Ури думал над ответом, он покончил с сигаретой и застыл в одной позе.
— По тебе и не скажешь, — Райсс не скрывал удивления в широко распахнутых глазах, — что тебе нравятся мужчины.
— Мне не нравятся мужчины! — перекрикнул его Кенни так, будто на него повесили самое большое оскорбление. — Мне нравишься ты...
Аккерман закрыл лицо ладонями, надеясь провалиться под землю и исчезнуть, чтобы не находиться ни минуты больше в этом кинотеатре, на этом диване, рядом с этим Ури. Он осмыслил сказанное только после того, как с его губ слетело последнее слово, которое нельзя вернуть назад. Больше, чем самих чувств, Кенни боялся их кому-либо открыть и опозориться, прослыв не тем человеком, которым всю жизнь пытался казаться. Он окончательно запутался, не зная, в чем легче признаться — в симпатии к нему одному или в том, что он уже несколько лет заглядывается на всех, с кем попадает в одну баню. Кенни знал о себе все еще с того дня, как понял, что принять даже такое отклонение гораздо проще, чем возможную неполноценность, мешающую ему радовать сельских девчонок. А они, грех скрывать, вешались на него пачками. Высокий, сильный, рукастый и до странного забавный — ну как такой может не понравиться девушке?
Глубоко вдохнув и покраснев, Кенни отвернулся, чтобы не показывать Ури свое лицо. Тот дрожащими от волнения губами едва начал складывать бесформенные звуки в слова:
— Ты тоже мне нрав...
— Это все глупости! — Кенни махнул рукой, пока язык снова опередил мысли. Он продолжил говорить, глядя в стену и напряженно хмурясь. — Я имел в виду... Знаешь... У тебя никого нет. У меня никого нет. От кого нам прятаться? Мы могли бы... Погоди-ка, что ты сказал?!
Аккерман медленно обернулся, пытаясь поймать в воздухе хотя бы обрывок слов, которые, как он надеялся, ему не причудились. Ури улыбнулся, пока тут же не начал нервно хихикать и смеяться, не находя сил говорить. Разговор выдавался до жути неловким. Он только что хотел отвести от себя подозрения, а потом сразу признавался в ответной симпатии, противореча любым своим словам. Ури сам запутался. Он положил руку на его голую грудь под еще не застегнутой рубашкой и укусил себя за нижнюю губу.
— Мы совсем недавно знакомы, — Райсс задумчиво отвернул голову, понимая, что это неубедительный аргумент и для него самого. — А что ты хотел сказать? Что мы могли бы?
— Ты не ответил на мой вопрос, — перебил его Кенни, перехватывая ладонь и медленно поднося к своему лицу в жутком желании поцеловать.
Когда один ответ зависит от другого, ситуация становится патовой для обоих. Ури обхватил Аккермана руками и головой вжался в его грудь, вдыхая мокрый запах. Поразмыслив, он поднял голову и вгляделся в его глаза.
— Прошлая ночь для меня много значит, — стесненно признался Райсс, ощущая, как щеки наливаются теплом. — У меня есть чувство, что ты мой Seelenverwandter. Мы с тобой как две стороны одной монетки, понимаешь?
Кенни схватил его вторую ладонь, цепляясь в замок, и, на миг потеряв дар речи, нагнулся за поцелуем. Ури мысленно признавался себе, что ни за что не захочет, чтобы это заканчивалось. Кенни был на удивление нежным, вкладывая в плавные движения языка тот ответ, который не сможет заставить себя произнести вслух. В один миг все вокруг стало ярким, цветным, теплым, пряным на вкус.
— Как твоя рана? — ласково спросил Ури, отстранившись от Кенни всего на сантиметр и тяжело дыша прямо в лицо.
— Вроде не мешает, — отмахнулся Кенни. — Не знаю. Я ее не трогаю.
Райсс вздохнул и осторожно погладил его чуть ниже больного колена.
— Сегодня много работы, нужно готовиться к премьере.
Если бы Аккерман имел право злиться, он бы злился. Именно в этот день, в который многое прояснилось, его ждали скучные монотонные дела. Он гораздо сильнее хотел бы не подниматься с постели и уединиться в обьятиях с Ури. Узнать его еще лучше, залезть в его душу, увериться в том, что не ошибается и эти позорные «чувства» стоят того. В мыслях он невольно, сам не зная причем здесь это, провел ассоциацию между Райссом и сладкими печеными яблоками. Мягкими и рассыпчатыми внутри, намертво оставляющими мед на языке. Это был его любимый десерт, в то время как свежие и жесткие фрукты он терпеть не мог, считая, что те годятся только на корм лошадям. Странное сравнение, не вылетающее из головы на протяжении оставшегося дня.
Пока Ури отлучился, чтобы принять душ, Кенни вспомнил про свой револьвер, который всегда носил с собой и так и не зарядил. Пока Райсс не видел, он заполнил барабан патронами и спрятал оружие обратно под ремень. Живя в деревне, Кенни всегда носил с собой револьвер и ножик на случай, если на обычной прогулке удастся задеть крупную птичку или мелкую дичь. В городе дела обстояли иначе, и в полном вооружении Аккерман чувствовал себя просто в разы увереннее.
Подготовка к премьере шла полным ходом. Ури запряг Кенни монотонно жарить кукурузу, периодически проверяя и приговаривая, что этого еще слишком мало, чтобы накормить хотя бы одну сотню человек. Затем Аккерман помог ему разгрузить поставку в несколько ящиков газировки, без стеснения выпив одну бутылку, не отрываясь от дела. Сахар в холодном напитке приятно услаждал горло, а Ури, расслабившись после утреннего разговора, гораздо активнее просил у него помощи во всем, где требовалась грубая сила. Боль в его ноге постепенно успокаивалась и становилась едва заметной для Аккермана с высоким болевым порогом. Они вместе проверили исправность рычагов освещения, закрыв кинотеатр, заменили буквы на здании и решили прогуляться до закусочной на другом конце города для позднего обеда (или раннего ужина). По пути Райсс провел для Кенни маленькую экскурсию, показывая и объясняя окрестности, которые тот не видел или не запомнил. За несколько лет жизни в этом городе Ури стал местным и знал те вещи, которые не были известны даже тем, кто жил здесь поколениями. В закусочной на самой окраине, где было мало посетителей, им обоим было трудно смотреть друг на друга, изображая просто друзей. Кенни и Ури — не друзья, но и не возлюбленные, а кто-то между, застрявшие перед невидимым барьером.
На обратной дороге Ури вспомнил, что стоит сходить в аптеку и взять бинты и медицинский спирт.
Вернувшись в кинотеатр в последние пару часов перед премьерой, Ури сказал Кенни, что его рану стоит проверить и обработать. Когда тот сел на диван, он попросил его задрать штанину выше, но крой второй пары его брюк не позволял это сделать. Тогда, чуть смутившись от незванного воспоминания об утре, Ури сказал ему спустить их с пояса.
— Я бы и сам мог это сделать, — проворчал Кенни, чувствуя себя так, будто напрасно утруждает Райсса заниматься его проблемами.
— Позволь мне позаботиться о тебе, — деликатно ответил Ури и сел рядом, ставя на край столика стеклянный бутылек спирта и бинт.
Кенни был изумлен. «Позаботиться». Чтобы один человек «заботился» о другом — это немыслимо. Заботиться можно о детях, о безнадежно больных, о слабаках из жалости; но не о здоровом человеке, — не о Кенни, — который привык делать все сам, начиная с того самого момента, как из единственного ребенка в семье превратился в старшего.
Несмотря на это, он послушно стянул брюки до лодыжек и, насколько было удобно, выгнул колено так, чтобы Ури мог размотать повязку. Пару дней назад он завязал отличные узлы, что даже от активного движения ткань ни на сантиметр не сползла. Кусок старой одежды голубоватого цвета пропитался свернувшейся кровью. Ури смочил руку спиртом и осторожно пощупал кожу вокруг раны, отчего Аккерман еле слышно вскрикнул. Рану стоило бы зашить, чтобы она заживала быстрее и правильнее, но взглянув в недовольные глаза Кенни, Ури заранее понял, что он ответит, скорее всего, так: «Да нахрен мне это надо, я не поеду ни в какую больницу». К тому же, он вполне в состоянии сходить сам и сказал, что она особо не болит, поэтому Райсс облегченно выдохнул, не ощущая больной ответственности. Он промыл рану спиртом и подул, чтобы не сильно щипало, затем оставил флакон на столе и принялся аккуратно бинтовать.
Кенни подобрал бутылек со стола, прищурившись, прочитал этикетку и любопытно вдохнул запах, не поднося сильно близко к лицу.
— Даже не смей это пить! Ты отравишься, — Ури отвлекся на секунду и продолжил перевязывать ногу.
— Ты плохого обо мне мнения, — Кенни молча поставил флакон обратно на стол. — Кто вообще станет пить эту гадость?
— Я бы не удивился, — Ури завязал два узла с обоих сторон и облокотился на кровать.
Кенни громко рассмеялся ему в лицо, не веря своим ушам.
Когда на улице начало темнеть, вестибюль наполнился толпой и очередью, идущей аж за открытую входную дверь на улицу. Кенни, чьи руки уже отвратительно устали делать одни и те же одинаковые движения, периодически вытирал со лба пот. Заранее расфасованные бумажные пакетики были проданы быстро, и он начинал проклинать себя, за то что не расфасовал их все, даже если они заполнили бы весь вход и половину фойе. Люди уже не здоровались, а молча протягивали центы, пока Аккерман насыпал для них попкорн из огромного мешка и, иногда путаясь, выдавал сладкую содовую. Так как поставка была гораздо меньше, чем количество проданных билетов, они подняли цену за бутылку чуть ли не вдвое, и Ури обещал, что это обернется отличной выручкой. Кенни ругался матом себе под нос, когда ему протягивали купюры и приходилось отсчитывать сдачу, и проклинал людей за то, что они пришли сразу таким огромным потоком. Ох уж эти дурацкие люди!
Ури проверял билеты у зала и, несмотря на темп работы, секундно здоровался в ответ всем, кого знает лично. Он грубо хмурился на проходимцев без билета, пытающихся соврать, что потеряли его, и отправлял в кассу за оставшимися. Так перед Кенни образовалась еще одна очередь, и он голословно накручивал расценки, а те соглашались. В толпе, проходящей к залу, он видел знакомые лица, включая Монарха, Олимпию, головорезов и наркоманов из его бара. Вспоминая про ключ, Аккерман мучился идеей, от которой хотел отказаться. Ури был прав: тяжело терять то, что досталось тебе без особых усилий.
Когда люди расселись по местам, Ури закрыл двери зала и скорее отправился наверх. Как они и договорились, Кенни отправился по коридорам, чтобы дернуть нужные рычаги и погасить освещение в зале, а Ури сразу же забежал в проекторную, где уже нагревался мотор, и, увидев полную темноту через окошко, запустил фильм. Обслуживать кинотеатр, еще и в полную посадку только вдвоем было непросто.
Кенни вернулся в темную проекционную, где Ури отдыхал, сидя на старом раскладном стуле. На его лице уже проступил пот, и он внимательно вслушивался в звук фильма, с любопытством заглядывая в смотровое окно сбоку. Помещение наполнялось запахом жженого металла и нарастающим, чутка раздражающим шумом рабочего проектора.
— Еще нужна помощь? — уклончиво спросил Кенни.
— Пока нет, — ответил Ури, не поворачиваясь. — Лучше останься здесь. Возьми табуретку под перемоточным столом.
Кенни послушался и сел рядом, по очереди рассматривая проекторы и тяжело вдыхая пропадающий из будки воздух, смешанный с пылью. Работа была гораздо серьезнее, чем обычная проверка, и если что-то пойдет не так, придется действовать быстро. Аккерман никак не мог успокоиться от мысли, что все люди из «Гелоса», включая шестерок из «Рая», были отвлечены больше чем на час — на время, которое было под контролем. Они ведь уже вошли и смотрят кино, и никакой Монарх не собирается посреди сеанса вскакивать от ревности и запирать свою болтливую любовницу у себя в кабинете.
Нет, это ведь плохая идея, которая плохо закончилась в прошлый раз. И терпение Райсса, в конце концов, не железное.
— Я, конечно, почти ничего не вижу и не слышу, но у меня мурашки по коже, — с оптимизмом сказал Ури. — О «Трех сестрах» столько всего говорили и писали в газетах. Мне очень интересно хоть бы одним глазком зацепить, что происходит на этой пленке.
Кенни кивнул, не выходя из захвативших мозг размышлений. Ему тоже так хочется взглянуть хоть одним глазком на то, что прячет в своем сейфе купающийся в деньгах бутлегер-монополист. После украденного самогона и простреленного колена это стало уже делом принципа.
— Посмотришь потом на большом экране, — Кенни загадочно улыбнулся. — Возьмешь вкусный ужин и разляжешься в зале, как король в своих владениях. А я буду крутить пленку для тебя.
Но проникнуть в логово своего врага, когда ты уверен, что там никого нет, это ведь хорошая идея? Не ломать закрытую дверь, а по правилам открыть ключом — тоже хорошая идея? Сам факт того, что этот ключ у него есть, наполовину намекает, что среди всех подстилок Монарха есть только один человек, который не является для Кенни врагом. Если это, конечно, не обман, придуманный прямиком после того, как он сбежал и ввязался в перестрелку.
Хотя «О.», несмотря на свой образ с обложки журнала, на первый взгляд казалась слишком простушкой, чтобы хитрить и строить интриги под носом.
— Правда? — переспросил Ури, в предвкушении не отрываясь от еле различимых отрывков фильма, которые можно было увидеть и услышать в проекционной будке. Из-за этого он не замечал застывшие эмоции Аккермана.
Нет, это однозначно хорошая идея, но Кенни так сильно не хотел бы снова подводить Ури.
— Правда, — Кенни улыбнулся еще шире, по привычке открывая рот и показывая зубы.
Это ведь и зовется «заботой», правда?
Аккерман не мог собраться с мыслями и, тем более, рассказать Ури о своем желании. Он взвешивал все «за» и «против» и никак не мог думать о работе. Если ему удастся без последствий проникнуть туда и осуществить все, о чем мечтал, то он через некоторое время получит гораздо больше, чем имеет сейчас. И в качестве благодарности за прием, в качестве извинения и клятвы в своей полной верности он отдаст Райссу все до последнего цента. Все, что заработает. Каждый раз, задумываясь об этом, Кенни понимал, что ему самому не так сильно нужны были большие деньги. Он купит приличный дом, великолепную машину, сигары и импортный виски, на этом его желания закончатся, и он с головы до пят и в глубинах сознания останется «необразованной деревенщиной». Кенни Аккерманом, которому все равно где спать, который любит ездить верхом на лошади, курить самокрутки и напиваться дедушкиным самогоном.
Это искусство самообмана, вызывающее радость: мысленно растрачивать деньги, которых у тебя еще нет.
Совесть взыграла в Кенни надолго, а время поджимающе шло. Следя за временем на часах и отметкой на пленке, ровно через двенадцать минут после начала фильма Ури резко встал и тяжелыми рычагами, задействуя обе руки одновременно, выключил один проектор, включая другой. В проекционной стало гораздо жарче. Ури пальцами зачесал свою челку назад, и влажные волосы послушно легли сбоку и на макушке. Он нечеловечески быстрыми движениями отматывал пленку с выключенного проектора и дул на свое лицо. Кенни подал ему коробочку с третьей бобиной и предложил сделать это самому, но Ури отмахнулся со словами: «Это лучше делать быстро, а у тебя медленные руки».
— Я отойду ненадолго, — небрежно сказал Кенни, а после вспомнил, что не хочет волновать Ури, и нежнее добавил: — Хорошо?
— Да, конечно, — Ури быстро закивал головой, не понимая, почему Кенни вдруг стал его спрашивать. Обычно он просто брал и делал.
Кенни вышел из проекционной, быстро дошел до комнаты с диваном, взял ключ из сумки и накинул шляпу с пальто, так как погода вечером обещала быть холодной. Хоть весна и расцветала во всей красе, земля еще полностью не отогрелась после зимы. Он спустился вниз про лестнице, проходя мимо зала и пытаясь не попасться на глаза тем, кто выходил в уборную. Путешествие по знакомой дороге не должно оказаться долгим.
На улице была далеко не глубокая ночь, но людей и след простыл, хотя население городка было в разы больше, чем вмещал кинотеатр. Возможно, даже повторные показы будут собирать полные залы. По пути Кенни заметил парочку бездомных, спящих на асфальте. Раньше он скептично относился к бомжам, считая их глупыми алкашами, которые пропили все состояние. Теперь Кенни смотрел на них иначе, потому что сам чуть не оказался таким. Нет. Он уже такой. И сам оказался без дома, потому что в нем сыграла жадность и святая вера в алкоголь, который принесет деньги. Тогда чем же он отличается от этих «глупых алкашей»? Возможность спать в тепле на диване выдалась Аккерману как удача, благодаря терпению Ури и его собственному, как Кенни сам считал, обаянию.
Через окна виднелось, что кафе «Гелос» было пустым и закрытым, несмотря на ранний для этого час. Эти ребята имеют кучу денег со спиртного — могут позволить себе не беспокоиться и гулять в рабочее время. Кенни решил идти напролом и выбил хлипкую служебную дверь со стороны. На всякий случай он держал руку на револьвере, спрятанном за спиной. Ему хотелось выстрелить по замку, что висел на входе в «Рай», но шум могли бы услышать соседи. Кенни сел на корточки перед дверью и зажег спичку, освещая обзор. Замок висел на металлических дужках, прикрученных к двери и косяку. Аккерман достал нож и попытался поддеть дужку на двери, но она едва поддавалась. Погасив спичку, занимающую свободные руки, он начал медленно откручивать короткие саморезы кончиком ножа. Это было тяжело, и несколько раз он чуть не порезал себе пальцы, но спустя мучительные минуты саморез уже можно было откручивать вручную. Кенни повторил то же самое с остальными и открыл дверь, оставив замок висеть на одном лишь косяке.
Спускаясь в бар, Аккерман надеялся, что обойдется без сюрпризов. Он был рад, что решил выйти пораньше и имел в запасе кучу времени. В кромешной темноте, где не было окон, впускающих лунный свет, Кенни снова зажег спичку и по памяти нашел злосчастный кабинет Монарха. Внутри ничего не изменилось. С закипающим адреналином в крови он воткнул ключ в замочную скважину сейфа, прокрутил его и услышал щелчок. Дверца открылась. Внутри лежала куча бумаг, записная книжка и стеклянная маленькая баночка с белым порошком.
Кенни решил начать с записной книжки и, когда спичка истлела, торопливо зажег новую. В комнате почему-то на видном месте были подсвечники, но не было ни свечей, ни времени их искать. Аккерман все еще не был на сто процентов уверен, что сейчас к нему не войдут и не убьют, не уберут так просто и без особых усилий. В книжке были даты, имена, адреса, суммы и, что самое важное, всякие приписки в духе: «бренди, 2 галлона», «вино, 1,8 галлона», «водка, 17 унций». Кенни обрадовался, сорвав джекпот, и немного расслабился, напевая застрявший в голове джаз с бурлеска себе под нос. Полистав книжку, он довольно убрал ее к себе в карман и решил, что делать ему здесь больше нечего.
Когда он снова заглянул в сейф, то увидел еще одну, очень тонкую книжку. Взяв ее в руки, Аккерман снова поменял спичку и увидел на обложке слово «паспорт». На памяти Кенни это должен был быть какой-то документ, и он любопытно открыл его, надеясь узнать настоящее имя Монарха. На черно-белой небольшой фотографии, неровно обрезанной по краям и вклеенной в угол был другой человек. Олимпия, только с волосами чуть короче, чем сейчас. В темноте было тяжело читать, и Кенни пришлось напрягать глаза.
Имя: Кушель Аккерман
Дата рождения: 20 мая 1911
Место рождения: Санта Барбара, Калифорния, США
Пол: Женский
Рост: 5'4"
...
...
...
...
...
...
Разрешен въезд в Французскую Республику
Двадцатое мая. Кенни все детство завидовал сестре, потому что родители устраивали ей на дни рождения пикники и поездки на природу, чего нельзя было сделать снежной зимой. Кушель. Первой ассоциацией, приходящей на это имя, была гиперактивная девочка с вечно растрепанными волосами, похожими на гнездо. Девочка, которая с отличными актерскими навыками изображает слезы и жалуется маме, что этот противный Кенни слопал ее ужин, за что получает добавку. Девочка, которая прячется под кроватью, пока папа бьет маму. Девочка, которая дерется с братом за игрушки и ябедничает на все его проступки, а на улице всем говорит, что он побьет ее обидчиков. Не девочка, а «куколка». Кенни запомнил ее образ именно таким, ведь с того ничего не предвещающего дня они больше не увиделись. Никакая она не Олимпия. Если бы не фотография, Кенни бы подумал, что какая-то блудница украла имя его сестры или была просто тезкой с такой же фамилией. Его мнение об «Олимпии» перевернулось на сто восемьдесят градусов, и он чуть ли не потерял дар речи. Он тряхнул головой и приблизил уже свежую спичку близко к паспорту, чуть ли не поджигая, чтобы убедиться, что ему не показалось. За стеной показались тяжелые шаги, и Аккерман дернулся от страха, складывая паспорт сестры к себе в карман. Он задул спичку, надеясь остаться незамеченным в темноте, положил руку на револьвер и медленно вышел из кабинета. В коридоре к нему спиной стояла высокая мужская фигура с керосиновой лампой в руках. — Кто ты такой? — прозвучал грубый голос незнакомца. Кенни подрагивающей рукой вытянул оружие в его сторону. Он действовал практически бесшумно, но мужчина, будто почувствовав это, медленно поднял руки, так и не обернувшись. Аккерман округлил глаза. — Не надо, у меня хороший слух, — сказал незнакомец, стоя лицом к непроглядной темноте. — Давай окажем друг другу услугу. Тебя здесь не было, меня тоже. Сечешь? Кенни был сыт по горло этими «услугами», которые перепадали ему в логове Монарха. Но он почти не видел другого выхода, поскольку убийство человека — это крайняя мера, которую он никогда в жизни не испытывал. Ситуация не была настолько опасной, чтобы совершать преступление без чувства вины. — Откуда мне знать, что ты не врешь? — Кенни сделал голос чуть увереннее, мысленно напоминая себе, что оружие — в его руках. — Потом увидишь, — коротко ответил мужчина со снисходительностью. Одним тоном голоса он дал понять, что больше говорить не собирается. Кенни опустил револьвер и, отходя назад, удалился. Глаза немного привыкли к темноте, и он нашел выход. Встреча с неизвестным мужчиной не отпускала его мысли, потому что его грубый хрипловатый голос казался слишком знакомым. Кенни в городе совсем недавно и особо не знает никого, кроме Ури, остальные люди тоже не попадали под описание, чей же это мог быть голос? Тем временем Ури сильно беспокоился, но будучи одним в кинотеатре, не мог отлучиться от работы. Аккерман обещал отойти ненадолго, но все никак не возвращался, пока Райсс готовился запустить уже пятую бобину. Кино, судя по увиденным отрывкам, было не просто интересным, а потрясающим, и, судя по глухо слышимой реакции публики, обещало стать новой звуковой классикой экспрессионизма. Ури не мог цепляться за фильм и не мог работать, сначала побеспокоившись, что с Кенни что-то случилось, а затем заподозрив, что он решил его бросить. Это было бы неудивительно в такой идеальный момент, когда Райсс занят работой, от которой нельзя отвлекаться; возможные свидетели отвлечены фильмом; а Кенни сполна отработал свою вину. В самый вечер после случайного секса под наплывом эмоций и утра, когда Аккерман так и не смог внятно выразить свои мысли. В том, что Кенни на самом деле боится ответственности, Ури не сомневался, но до этого момента он не считал это недостатком. Райсс мысленно молился, что ошибается и ему не придется разочароваться в том, кому он накануне открыл душу. Ури услышал вежливый стук в дверь, после чего та сразу отворилась, впуская незванного гостя. — Добрый вечер, — прозвучал женский голос с легким испугом. Ури обернулся на девушку, после чего в нужный момент переключил проекторы и принялся отматывать четвертый ролик и заправлять шестой. — Вам нельзя здесь находиться, — недовольно сказал Ури, чувствуя, как от переизбытка раздражителей закипает мозг. — Пожалуйста, вернитесь в зал. — Я только хочу спросить, — ответила девушка, качая головой. Ури еще раз посмотрел на нее, узнавая спутницу Монарха, и ничего не сказал в ответ, занимаясь пленкой. Повисла тяжелая пауза. — Только один вопрос, — повторила девушка, потрясываясь так, будто очень сильно торопится. Ури, в сознании уйдя в себя, снова не ответил, и выставил руку, намекая уйти. — Мне нужно поговорить с Кенни. Вы же его знаете? Я видела вас вместе на бурлеске и на кассе. — Я не знаю, где он, — со вздохом ответил Ури. Он не мог решить, хочется ли ему знать или нет. Откуда девушка знает его имя, зачем спрашивает про него, и почему пялилась на него в театре? — Не знаете? Простите, — голос девушки звучал тревожно. Она, переводя дыхание в жаркой комнате, безмолвно простояла несколько секунд прежде чем собраться уйти. Дверь открылась снова, впуская Кенни в проекционную. Девушка удивленно открыла рот, оглядывая его снизу вверх, и дрожащими губами пыталась подобрать слова. Ури молчал. — Я вернулся. Сказал ведь, что ненадолго, — Кенни с грустью усмехнулся, с выжидающим взглядом повернулся к девушке, достал из кармана и протянул ее паспорт. — Это, кажется, твое. Куколка. Кушель трясущейся ладонью взяла документ и открыла, удостоверившись, что он действительно принадлежит ей. Она резко ринулась в объятия Кенни, стоя на носочках и тяжело дыша в его плечо, пока ее сердце бешено стучало в груди. Кенни застыл на месте с поднятыми руками, не зная, как реагировать. Эти нежности уже давно казались ему странными, но его сестра стояла перед ним точно так же, как и много лет назад, когда она плакала и кричала: «Кенни, помоги! Это мальчики меня обижают!» Кенни не успел ответить на ее объятия, когда она резво вынырнула из них. — Ты что, меня узнала? — спросил Кенни в шоке, неотрывно глядя в ее кукольные глаза. — Почти сразу. Когда мы болтали в «Раю», — Кушель закивала головой, не скрывая улыбки. — Тебя трудно не узнать. Кенни подошел к ней ближе и грубо схватил на тонкие плечи. — Ты какого хрена ты молчала, дуреха?! — крикнул он ей прямо в лицо. — Я... Я... Я просто... — Кушель качала головой, по инерции съежившись от страха и выпрямляясь в попытке найти слова. — Мне было очень стыдно... перед тобой. Никто не стал бы гордиться сестрой-шлюхой. Девушка сказала это спокойно, констатируя сухой факт. Ее лице утопало одновременно и в грусти, в восхищении, но ни одна слезинка не стекала по щеке, глаза даже не блестели. Она держалась вполне достойно, словно за прошедшие годы совсем разучилась плакать. — Да хер я клал на то, кто ты такая! Ты же моя сестра! — Кенни пытался вложить в эту фразу всю свою искренность, чтобы она обязательно поверила его словам. — Как ты во все это ввязалась? Ури закончил заправку пленки и, глядя на часы, отсчитывал минуты до следующей смены проекторов. Как бы он ни хотел абстрагироваться, его слух цеплялся за происходящую перед носом драму. Ни Кенни, ни девушку не волновало, что они находятся в неподходящем для разговора месте и мешают ему работать; из-за этого Райсс уже не сомневался, что эти двое — одна семья. Он хотел бы выгнать их из жаркой проекционной, но был настолько обеспокоен происходящим, что решил не прерывать такой момент. Ему было отчасти любопытно и отчасти больно за Кенни, который куда-то пропал. В глубине души он немного завидовал Аккерману, потому что сам не имел семьи под боком и не отвечал на их письма после того, как те начали бредить нездоровой ненавистью к людям, которые отличаются. Одновременно завидовал девушке, «куколке», потому что сам не мог положиться на старшего брата, который когда-то был для него всем. Пока Райсс терзался раздумиями и старался не отрывать глаз от горячих проекторов, «Олимпия» дрожащим голосом рассказывала свою историю. Когда Кенни было десять лет, а Кушель было пять, их отец оказался в тюрьме за мошенничество, которое тщательно скрывал от семьи. Кенни не был сильно расстроен, потому что отец с годами все больше становился мудаком, и так считали все соседи. Однако ему пришлось занять роль единственного мужчины в семье, хоть и удавалось только чаще хулиганить на улице и оставаться безнаказанным, принося одинокой матери больше проблем. Прошло меньше года, она не выдержала постоянную работу и заботу сразу о двух детях в одиночку и решила отдать их родственникам. В конце концов, Кенни, как старший «пробный» ребенок, поехал в Техас один, потому что в глубине души миссис Аккерман никак не могла расстаться со своей подрастающей маленькой «куколкой». Кенни несколько лет злился на нее до тех пор, пока не забыл, что у него когда-то была мать. «С тех пор, как папу посадили, мама работала без выходных почти целыми сутками, влезала в долги, и ей становилось все хуже и хуже. Она постоянно срывалась на меня, пропадала, приходила пьяная и делала странные вещи. Однажды соседи не выдержали, позвали врачей, и ее забрали в лечебницу, а меня туда не пустили. Мне тогда было тринадцать, и чтобы не оказаться в приюте, попросила соседку наврать, что она меня опекает. Сама рано пошла работать: то на рынок, то в швейный цех, а летом — на поля. Я вообще-то очень хотела поехать в Техас к тебе и дедушке, но у меня не было ни адреса, ни города; я искала письма и все остальное, весь дом перерыла, но так ничего и не узнала! Пару лет назад я скопила немного денег и хотела уехать в лучшее место. Там на вокзале я и познакомилась с Монархом — он тогда был побогаче, чем сейчас. Ну, знаешь, кризис, все дела. Мы совершенно случайно разговорились, он показался добрым, а еще ехал туда же, куда и я. Я спросила, не нужна ли ему домработница, сказала, что много чего умею. Он посмеялся и спросил, был ли у меня когда-нибудь жених. Я сказала нет, и он предложил мне другой способ заработать. Я просто не могла отказаться! Понимаешь? Я не могла! Я таких денег не то, что в руках не держала, я их даже не видела! Я зарабатывала один доллар в день, как я могла отказаться?! Я думала, что мне хватит денег с одного раза, но потом он предложил мне еще. Я стала очень зависимой от этих денег! А еще я дура, думала какое-то время, что он в меня влюблен. Он иногда и вправду так себя вел! Покупал мне подарки. Даже возил меня в Париж! Но у него есть жена и даже дети. Да и потом он заставил меня спать еще и с его друзьями, потому что они говорили: «Зачем нам звать не-пойми-кого? У нас своя девочка есть!». Они платят не мне, а ему, у меня нет даже банковского счета, он распоряжается всей моей жизнью. Никуда меня не отпускает. Влюбленные так себя не ведут, наверное. Вот я и здесь, под вымышленным именем, потому что это все — не я». Ури переключил проекторы, показывая шестую пленку, и начал отматывать пятую, чтобы заменить на последнюю, седьмую. Эмоции и мысли не давали ему правильно работать, и он сильно медлил, даже не задумываясь, испортится ли показ для горожан. Ему стало больно так, будто девушка была и его сестрой. В проекционной было невозможно дышать. Кенни молчал какое-то время, осмысливая услышанное. Помимо тяжелой истории о том, как Кушель выживала в одиночку, его зацепило упоминание матери. Может, она не писала письма не просто так? А может, она вообще была не в себе и писала что-то ужасное, а старик все припрятал от него и сжег? Впрочем, какая уже разница. — Ты нюхала кокаин? — внезапно спросил Кенни. Кушель, до этого рассказывающая о своей жизни почти без эмоций, резко изменилась в лице, сделав его более жалобным. — Нет! Нет-нет, никогда. Он предлагал мне, но я никогда... Кстати! А тебе понравились мои сигареты? — девушка ловко перевела тему. — Очень! — Кенни усмехнулся. — По сравнению с ними другие теперь полное дерьмо. — Возьми! Я все равно хочу бросить курить, — девушка с вежливой улыбкой достала из сумочки темно-зеленую упаковку с надписью «Lucky Strike» и двумя руками протянула ее брату. Она осторожно отвела взгляд, будто придумывая причину на ходу. — Я все-таки считаю, что курение не красит девушку. Кенни кивнул и коротко сказал «Спасибо», забирая пачку в карман пальто и радуясь, потому что только недавно хотел начать экономить сигареты. Ури все это время наблюдал за ними, грызя ногти от стресса. Немного помолчав, Кушель снова бросилась в обьятия Кенни. Ей было тяжело говорить. — Помоги мне уехать, — глубоко вдыхая, прошептала Кушель. — Пожалуйста. Я хочу исчезнуть, чтобы меня никто не нашел. Девушка учтиво отпустила его плечи и уставилась взглядом в пол. Она несколько раз открывала рот, будто невероятно сильно хотела рассказать что-то еще, но мысленно себя останавливала. — Я не могу. У меня пока нет денег, — Кенни закатил глаза, злясь на самого себя. Он был настолько ничтожеством, что не мог помочь даже сестре. По крайней мере, Кенни не доставал ее лишними вопросами. Кушель заметно погрустнела и тоскливо улыбнулась, принимая ситуацию. — Да. Прости. Чего это я, — девушка медленно поплелась к выходу. — Я пойду, а то меня уже ждут. — Я что-нибудь придумаю, — внезапно для себя выпалил Кенни, помня о бухгалтерской книжке и при этом полном отсутствии товара. Кушель остановилась в дверном проеме, обернулась к Кенни и подбежала к нему, радостно целуя в щеку. Улыбнувшись, она быстрым шагом ушла. Ури потупил взгляд по проекционной, не прекращая поглядывать на часы. Его волосы были уже мокрыми и лежали так, будто их зализали модным гелем, а потом растрепали сухой рукой. — Это та самая сестра, про которую ты рассказывал? — осторожно спросил он, когда Кенни подошел к проекторам. — Да. Это Кушель, — ответил Кенни, вспоминая, что Ури было неизвестно ее настоящее имя. Райсс кивнул с пониманием и опустился на стул, обмахивая себя ладонью. Он хотел бы что-то ответить, но сильно устал и не мог найти подходящих слов, пытаясь переключиться на работу. Аккерман приблизился и, смотря сверху вниз, положил ладонь на его горячую щеку. — Иди, отдохни. Я все сделаю, — устало проговорил он, привыкая к температуре в помещении. Ури улыбнулся и сначала хотел отказаться, но подумал о том, чтобы лечь на диванчик в прохладной комнате и расслабиться. Он впервые во время премьеры работал полностью один и был измотан до ниточки. Ури успокоился, осознавая, что Кенни все-таки рядом, и терзаясь вопросами о том, что произошло. Он встал со стула, уступая место, и начал расстегивать ремешок своих часов. — Вот, — Райсс протянул часы. — Минут через семь нужно переключить проекторы, это будет последняя бобина. Приглядывай за лампами, запах уже накаляется хуже обычного. Выйдя из проекционной, Ури резко вдохнул воздух в коридоре и решил выйти ненадолго охладиться на улице. Тем временем Кушель через людей пробиралась между кресел к середине ряда — самым лучшим местам. — Ну и где тебя черт носит? Ты все пропустила, — выругался ее спутник, недовольно допивая бутылочку газировки. — Мне стало плохо, — неуверенно соврала Кушель. — Меня тошнило. — Знаешь, что я тебе скажу, цыпочка? Последнее время тебя что-то постоянно тошнит! Оставшийся сеанс они просидели молча, наблюдая за развязкой. Кино, начавшееся простым желанием трех сестер отомстить кровожадному отцу за смерть матери, оборачивалось гораздо более неожиданной и глубокой концовкой. Ури хотел войти в зал и посмотреть на фильм, но остановил себя и решил не портить впечатление, вспомнив, что Кенни пообещал ему устроить личный показ. Когда кино закончилось, некоторые привыкшие к театру люди начали аплодировать стоя. Толпа выходила из двух дверей зала, толкаясь и обсуждая кино. Среди шума можно было услышать как и «Это невероятная картина! У меня мурашки по коже, режиссер настоящий гений!» так и «Кино катится совсем не туда, меня не впечатлил этот бред». Зрители складывали бутылки из-под газировки в специальный ящик и выкидывали мусор в урны, а некоторые свиньи насорили прямо в зале. Через время кинотеатр полностью опустел. Кенни запер главный вход и поднялся в комнату с диваном, где лежал Ури и смотрел в потолок. Его волосы немного высохли, а рубашка была расстегнута, открывая нижнюю майку. Он повернул голову на Кенни и сел на диван. — Хочу тебе кое-что показать, — он встал и жестом руки позвал Кенни в свою спальню. — Твоей сестре можно помочь. Он сел на корточки рядом со шкафом, открыл нижние дверцы и силой вытащил фанерную стенку, показывая стоящие в трех полках бутылки с вином. — Что это?! — воскликнул Кенни, нагибаясь, чтобы заглянуть вниз. Там было три полки по восемь бутылок и такое же количество сзади. — Тетино наследство, — тихо ответил Ури. — Точнее, то, что от него осталось. Небольшая финансовая подушка. Но я не собираюсь ей пользоваться, по крайней мере, пока не получу сертификат. Прошло всего несколько дней в компании Кенни, а его «никогда не преступлю закон» уже превратилось в «по крайней мере, пока...». Кенни подхватил одну бутылку, рассматривая изящную этикетку, напечатанную на машинке. «Райсс» было выведено пафосным шрифтом на пожелтевшей этикетке, будто что-то очень элитное. — Теперь ясно, чего это ты так щедро поливал мою ногу винишком. Погоди-ка. Ты же сказал, что жил на юге Орегона. Как ты это сюда допер? — с недоверчивым возмущением воскликнул Кенни. В подсознании эти тайны Ури заставляли его влюбиться еще больше. — У меня есть свои секреты, — уклонился Ури, интонацией давая понять, что это очень долгая история, которую он желает забыть. — Ты же как-то довез ящик самогона из Техаса. — Не сравнивай Орегон с Техасом! — на полном серьезе воскликнул Кенни. Его очень волновало, что такой безобидный Ури мог нарваться на неприятности, таща алкоголь из соседнего штата. Тем временем, его собственное длинное путешествие с остатками грушевого самогона на горбу не казалось ему опасным. Ури, несмотря на серьезность ситуации, улыбнулся, потому что ему действительно стало смешно. — Эти бутылки старше меня, — пояснил Ури. — Сейчас уже, наверное, не дешевле двадцати долларов за бутылку. Ценители, может, дадут больше. Аккерман округлил глаза, чуть ли не выталкивая их из орбит. Он взглянул на бутылку в руках, снова осмотрел богатства, мирно стоящие у Райсса в шкафу, и попытался применить математику. Как бы плохо у Кенни ни было с математикой, ответ вырисовывался вполне однозначный. Там была едва ли не годовая зарплата. Этот Ури хранил в скрипящем шкафчике огромные деньги и делал вид, что он весь такой правильный и бедный! Эта крайность выбивала Кенни из колеи, но одновременно он был благодарен, начиная понимать, к чему клонит Ури, и вспоминая про украденную книжку. — Ты ведь отличный торговец. Если найдешь, кому можно продать хотя бы несколько бутылок по достойной цене, то все деньги твои, — добавил Ури. — Твоей сестре должно хватить на то, чтобы уехать спокойно и не проживать свой кошмар заново. — Хватит меня нахваливать, — Кенни закатил глаза. — Ты лучше мне скажи, нахрена ты это делаешь? У тебя столько лет это стояло, и тут ты вдруг решаешь отдать это мне. — Я не могу не остаться джентльменом в такой ситуации, — уверенно ответил Райсс. — К тому же, я рассказывал о своем отношении к закону и что я никому не доверяю. В-третьих, с годами вино только дорожает. Кенни с тяжестью вздохнул. Райссу нельзя было задавать вопросы, он всегда находил на них неоспоримые ответы. Он такой умный. Такой надежный, многосторонний, неоднозначный. У Кенни был не такой богатый словарный запас, чтобы описать его; ему легче было бы с безумным лицом кричать «Ури!» и падать ему в ноги. Он чувствовал себя так странно, осознавая, что оказался тем человеком, на которого Ури положил глаз. — Давай-ка выпьем одну? У тебя их все равно много, — с энтузиазмом предложил Кенни, аккуратно подкидывая бутылку в руках. — А давай! — Ури встал с корточек и заметно повеселел. Они устроились на диване, разлив напиток по стаканам. Ури смаковал каждый глоток и время от времени вдыхал аромат, который в беззаботные времена окружал его везде. Раньше выдержанное вино не казалось ему роскошью, и он подсознанием никак не мог вырваться из тех времен. Аккерман пил вино без особого оптимизма. Оно и в прошлый раз было просто вином, но теперь он пытался прочувствовать что-нибудь необычное, вспоминая в голове всякие эпитеты вроде «букет» и «раскрывается». Вино и вправду было очень вкусным и мягко обжигало горло, но не впечатляло как алкоголь. Кенни не видел в себе ценителя и даже ни капли не чувствовал из того, как Ури описывает свое вино. — Так где ты все-таки был? — спросил Ури посреди разговора. — И почему не предупредил меня? Ты мне не доверяешь? — Я рылся в сейфе у Монарха, потому что все были в кино, а Кушель подсунула мне ключ, — признался Кенни. — Ох уж эти дамочки! Если бы я сказал тебе, ты бы мне не позволил. Ури подсел ближе, ставя стакан на стол и глубоко вдыхая с пониманием, что разговор будет серьезным. — Да, я бы не одобрил, — Ури медленно кивнул. — Но я не имею права распоряжаться твоими делами. Я успел уже такого надумать. Думал, ты решил все бросить и уйти. — Ты опять обо мне такого мнения? — Кенни вскинул бровь, расценивая услышанное как оскорбление, и поставил свой стакан тоже. — Тебя послушай, так я в твоих глазах то глупый, то какой-то мудак. — Нет! — Ури заметно разволновался и, коснувшись его плеча, покачал головой. — Нет-нет-нет! Просто от тебя многое можно ожидать, и я не люблю, когда люди что-то умалчивают. Я уже так привык к тебе и не хочу снова оставаться один. В глазах Ури сильно погрустнел, вороша неприятные воспоминания. Когда эмоции выливались через край, его акцент был еще больше заметен. Кенни смотрел на него и с трудом верил своим глазам. Ури только что очень косвенно признался, что не хочет его терять. Кенни до злости в груди не нравилась мысль, что он может подумать, что тот его бросит. — Я тебе клянусь, — медленно отчеканил Кенни. В чем он клялся, было тяжелее сказать вслух, но для Ури этого было достаточно. Он крепко обнял его, сминая рубашку и утыкаясь в плечо. Кенни поцеловал его с той бережностью, что была ему совсем не присуща. Райсс тихо всхлипнул от удовольствия, расползающегося по телу. Невзирая на странные обстоятельства и то, как жизнь стала каждый день приносить не самые приятные сюрпризы, Ури чувствовал себя необъяснимо «glücklich». На губах Аккермана остались капли вина, и Ури пробовал их с еще большим наслаждением. Рано или поздно поцелуй пришлось разорвать, чтобы выпить еще вина и утянуться обратно. Так сладко, что не хотелось прекращать, и так поздно, чтобы не спать. После упорной работы Райсса гораздо раньше, чем обычно, клонило в сон. — Тебе очень неудобно на диване, — изнеженным шепотом сказал Ури. — Ложись со мной. У меня хватит места. В ответ Кенни улыбнулся и не мог отказать, зная, насколько удобная у Ури кровать. Погасив везде свет и раздевшись до белья, они легли в постель. До этого Кенни раздевался только для того, чтобы принять душ и переодеться, но теперь он мог себе позволить скинуть неудобную одежду и предвкушал хороший сон. Ури повернулся к нему спиной и моментально засопел, а Кенни обнял его сзади и почувствовал, насколько холодным стало его тело после отдыха на улице. Он поцеловал Ури в плечо и через недолгое время уснул сам.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!