Вернутся к фанфику

prequels

29 апреля 2026, 16:09
Ранняя осень всегда радует Портленд непередаваемой атмосферой уходящего теплого лета и еще не торопящейся мягкой зимы. Листья сменили цвет, но им было еще рано опадать, и они слабо держались на ветках, покачиваясь при порывах легкого ветра. Портленд, с ударением на «о», — слово, которое когда-то мгновенно вызывало радость и предвкушение от предстоящих поездок за развлечениями и кино. В детстве Ури постоянно путался и называл его Портленд, с ударением на «е». Последние несколько месяцев этот город не вызывал ничего, кроме напряжения и страха, раздражения и боли от из ниоткуда взявшейся несправедливости. Легкая подростковая наивность навсегда сползла с лица Ури в тот день, когда на его тетушку — на его liebe Tante — в первый раз надели наручники. Он знал о ней не все, но был уверен, что она ни в чем не виновна, с тех пор, как пять лет назад с их фермы ушло много людей, а денег заметно поубавилось. Восемнадцатая поправка не стала проблемой, пока страна активно процветала, иных способов обогатиться и так было не счесть. В Федеральном окружном суде Портленда госпожа Райсс должна была получить наказания. Ури проводил в отелях бессонные ночи, днем проводя с ее адвокатом разговоры, которые всегда начинались и заканчивались одинаково. От незаконного производства спиртного в особо крупных партиях для коммерции и транспортировки в другие штаты госпоже Райсс собирались «впаять» уклонение от уплаты налогов со своей деятельности, сговор и взяточничество. Консервативные следователи, которые вели дело, умело маневрировали терминами, не выдавая вслух еще одну причину, по которой они не могли оставить женщину в покое. Незадолго до суда адвокату удалось выбить для госпожи Райсс свидание со своим несовершеннолетним опекаемым. Услышав от него инструкции, Ури трясущейся рукой сунул в карман охранника немалого номинала купюру, чтобы тот, со злостью поставив круглые часы посреди стола, покинул комнату для свиданий и оставил воссоединившуюся семью наедине. Сквозь протяжную тишину стрелки противно тикали, намекая на утекающее время. Ури не выдержал, разразился вопросами и чуть ли не криками, ненавидя весь окружающий мир за происходящее. Он искренне верил, что все подстроено, а галлоны вина в их доме — далеко не доказательство. Дома ведь все можно! Тетушка, смирно сидевшая в наручниках и держа руки под столом, не была похожа на преступницу. У нее были аккуратно уложены волосы в пучок, отглажена рубашка, а грозный взгляд не показывал никакого страха. Она дышала ровно, ни разу не опуская взгляда и не закатывая глаза, пока перед ней ее подросший приемный сын почти впадал в истерику. — А теперь послушай меня, — она вставила пять копеек в недолгую тишину, когда Ури опустился обратно на стул. Тетя никогда не кричала, но ее строгий тон заставлял встрепенуться и пустить мурашки по коже. — Это неизбежно. Я уже пожила свое и могу отсидеть. Ты — нет. Ты еще очень молод, у тебя все впереди, а если они все-таки вплетут тебя, то и твоя жизнь будет испорчена. — Но я не могу тебя оставить, — Ури жалобно опустил брови. Он не представлял своей дальнейшей жизни хотя бы без связи с человеком, который заменил ему целую семью. Госпожа Райсс, которая никогда не была замужем и не имела детей, приняла его как родного сына. Она почти не была для Ури родственником, вися длинной веточкой в семейном древе через цепочку «сестра мужа племянницы отца...», которая теряла смысл уже на середине. Поэтому Ури называл ее просто тетей, будучи на одной ступени отношений ниже от того, чтобы назвать ее своей мамой. Преградой было только то, что его настоящая мама еще находилась в добром здравии и иногда писала письма, требуя вернуться домой в Германию. Ури переехал к тете, будучи маленьким, пока его родители со старшим братом переживали не лучшие времена и не могли утрудить себя заботой о ребенке. Годы шли, а Ури решил оставаться там, где привык. Госпожа Райсс научила его английскому и воспитала настоящим патриотом Штатов, но, невзирая на это, не дала ему забыть родной язык и стремительную развивающуюся немецкую культуру. До основания винодельни в конце девятнадцатого века она провела юность в Дрездене, и даже спустя годы в Штатах принципиально отказывалась называть свою страну чужим названием. — Можешь, — с неподдельно теплой гордостью ответила женщина. — От этого зависит, в первую очередь, твое будущее. Ты гражданин Deutschland. Если наживешь себе проблем, то вернешься туда, откуда взялся. Ты этого хочешь? Ури отрицательно помотал головой, не находя ответа. Тетя одобрительно кивнула. — Тогда слушай меня, — ее голос стал тихим и более томным. Она немного нагнулась, чтобы юноша мог ее расслышать. — Ты спокойно ответишь на их вопросы на суде. Меня посадят. С тебя должны снять все подозрения. Потом ты вернешься обратно в Розбург и найдешь то, что мы спрятали. Ты уедешь и начнешь новую жизнь. Тебе этого хватит на первое время. Хоть у тебя и домашнее образование, ты умный, тебя возьмут в университет. — А как же ты? Я смогу писать тебе письма? — обеспокоенно ответил Ури. — Даже не смей, — женщина нахмурилась. — К тебе возникнут вопросы. Ничего не пиши. Начни думать о себе, не обо мне. Тебе пора повзрослеть. Ури пригнул голову, глубоко хватая ртом воздух. Он не видел смысла настаивать, ведь если тетя говорит — то должно быть так, как она сказала. Она всегда была великой женщиной, всегда была права и делала все по правилам, не теряя время на глупые авантюры. — Я люблю тебя, Tante, — сказал Ури, глядя ей в глаза с пониманием, что это их последний разговор наедине. Расставаться с родителями в маленьком возрасте было не так больно, как с госпожой Райсс, ведь именно она застала все важные моменты его детства и отрочества. — Ich liebe dich auch, mein Engelchen, — женщина едва заметно, тепло улыбнулась.

_______________

Суд длился мучительно долго, так как до самого конца Ури не оставлял надежды, что приговора не будет. У него кружилась голова и периодически шла кровь из носа, пока заседание только входило в разгар. К нему пока не были предъявлены никакие обвинения в открытую, потому что он был несовершеннолетним и понятия не имел о том, в чем подозревают его Tante. После своей речи Ури вернулся на место, закрыл глаза и уткнулся лицом в свою ладонь. Он перестал что-либо слышать после того, как присяжные, сидящие неподалеку, слишком громко зашептались между собой словами: «Эти немецкие свиньи до сих пор не смирились с поражением и развращают наш народ!» Десять лет. Когда люди получают такой срок по Вольстеду, об этом трубят газеты по всей стране, потому что подобных случаев единицы. Конечно, лишние пять лет были ей докинуты за преступления, высосанные из пальца — по крайней мере, так думал Ури, который буквально жил рядом с этой женщиной и никогда не замечал ничего странного в ее делах после того, как участились рейды. В тюрьму на небольшой срок за соучастие сели так же и ребята, которые работали на винодельне и в их доме, создавая вместе с Райссами подобие небольшой немецкой общины. С личного банковского счета был изъят огромный штраф, а поместье близ Розбурга должно было быть полностью конфисковано. На деле произошедшее было еще страшнее, чем звучало, и Ури послушался тетушку. Ненадолго опередив тех, кто мог бы ему помешать, он забрал припрятанные для выдержки бутылки вина, по доверенности снял немного денег, собрал нужные вещи и документы и на трясущихся ногах решился бежать, пока его, как сиротку, не поймали и не пристроили куда-нибудь до совершеннолетия. Иначе было бы поздно забирать оставшееся имущество, все бы смыли подчистую. У него были огромные тяжелые чемоданы, почти сравнимые с его собственным весом, которые волочились по асфальту. Считая наличные, он полагал, что на дороге экономить не стоит, и платил случайным прохожим за помощь с чемоданами. На их комментарии об их массе он уклонялся коротким ответом: «Инструменты». На одной из остановок в Калифорнии внезапно зашли полицейские с осмотром, пытаясь выявить контрабанду среди пассажиров. Ури был один в своем купе, когда к нему зашел офицер и сходу задал вопросы о больших чемоданах, а после попросил открыть. Ури махнул рукой, приглашая подойти ближе, и открывая сумку, набитую бутылками вина и старой тканью, чтобы не разбились, достал из кармана купюру солидного номинала. Полицейский улыбнулся, кивнул, принял взятку и ушел с видом, что ничего не произошло. От волнения у Ури темнело в глазах, и он мечтал никогда не оказаться в такой ситуации снова после того, что случилось с тетушкой. Ури поклялся себе, что спрячет их у себя дома до лучших времен, так как закон того не запрещает. В один день он высадился в случайном миниатюрном городе, не имея определенной цели своего путешествия. Ури остановился в отеле, где тяжело было уснуть даже при запертых дверях и окнах с большой суммой наличных при себе. Он походил по окрестностям и понял, что после пережитого шока ему все равно где жить, поэтому выбрал обосноваться на первое время здесь и не привлекать лишнего внимания. Городок хоть и был относительно захолустьем по сравнению с тем, где он привык проводить свое время, но казался довольно уютным и спокойным, медленно процветая в век джаза и бум экономики. Ури проверил объявления, взял кейс с наличными и отправился смотреть квартиру с приемлемым для его накоплений ценником — три тысячи долларов. На остальные три тысячи он мог бы некоторое время прожить без работы и поискать местные университеты, а о театральной драматургии в Йеле можно было забыть. Когда он прошелся по нескольким местам, его челюсть едва не отвисла от увиденного. Квартиры были приемлемыми, со сносным ремонтом и нужными удобствами, но стояли далеко от идеала и были совсем не тем, к чему он привык. С последним за день рукопожатием Ури заявил, что ему нужно подумать, и вышел на улицу в бесцельной прогулке, где вдыхал сырой после прошедшего дождя воздух. Он задумывался о крахе своей жизни и том, что больше никто ему не поможет и ответственность лежит только на собственных плечах. Ури всегда был преисполнен сочувствием к другим людям и близко принимал к сердцу чужие истории о потерях, мысленно молясь, что не проживет подобное сам. Перед судом он в последний раз в жизни сходил в церковь, а после суда выбросил карманную Библию в мусорку, с трудом принимая тот факт, что его оставит даже Бог. Важное, что отличало Ури от многих людей в беде — это приличные деньги на первое время и полная семья, которая ждет его «дома», из-за чего Ури еще сильнее ощущал себя неправильным. По сравнению с другими, ему не на что было жаловаться, правда? Другие-другие-другие, ох уж эти другие. Его подростковому сознанию, вырванному из теплого комфорта, пришлось долго приходить к простой мысли: если кто-то будет тонуть глубже тебя, то ты не научишься дышать под водой. Прогуливаясь по улочке, Ури разглядывал людей и невольно выдумывал, какие за ними могут стоять истории. Может, кто-то из прохожих в этом городе пережил подобные трудности и справляется с ними абсолютно один, не имея в кармане хотя бы пары сотен долларов? Этот человек, как и любой из большинства, посмеялся бы над словами «хотя бы пара сотен долларов», потому что с такой подушкой вполне можно короткими шагами выбраться со дна. И если Ури однажды встретит такого человека, похожего на себя, то обязательно протянет ему руку помощи. Он с грустью вздохнул, быстро осознавая из мудростей взрослой жизни: человека нельзя судить по обложке. Ури с самого детства любил театр и кино. Последнее вызывало в нем невероятный детский восторг, и он искренне считал режиссеров и актеров гениями, если они способны на плоской картинке и без слов передать нужные эмоции. Это искусство с годами медленно развивалось, принося в мир что-то новое, и Райсс мечтал в этом поучаствовать. Кино давало немыслимую, фантастичную возможность людям с разных концов планеты взглянуть на один и тот же театр. Насмотревшись пьес, Ури желал, чтобы извечные трагикомедии рано или поздно перенеслись на пленку. Эти мысли подсказывали, что пора поискать в городе кинотеатр. Если в городе нет кинотеатра, Ури не будет там жить. Увидев здание издалека, Ури с предвкушением подошел ближе, надеясь увидеть в афише гениальную классику или что-нибудь новое. Среди всех штатов именно Калифорния в последнее время радовала новинками.

ПРОДАЕТСЯ

$12000

$10000

$8500

$7900

$5000

Он был закрыт. Здание, выглядевшее модным и современным, словно не так давно пестрело жизнью, было оставленным, грязноватым и блеклым, без единой афиши. Ури с грустью усмехнулся, это совпадение показалось ему до боли в груди забавным. Он чувствовал себя точно так же. Если бы его спросили, какой он видит свою жизнь, он указал бы на этот кинотеатр. Пять тысяч долларов — это удивительный бесценок, за который в двадцатом веке такого сокровища просто не найти. Здесь должен был быть подвох в виде полной разрухи или долгов, но зачеркнутые суммы открыто намекали, что в этом городе либо не интересуются кино, либо рядом есть рыбка покрупнее. Правдой оказалось и то, и то наполовину, наряду с плачевным положением хозяев кинотеатра — семейной парой, где оба одеты небогато, а глаза выдают иное происхождение — люди, похожие на идеальные рекламные плакаты, будто выходцы с богатой родословной. Ури узнавал людей своего сословия издалека, и их неожиданно угасающее положение выглядело печально на фоне личных переживаний самого Райсса. Хозяева провели ему небольшую экскурсию по полузаброшенным пыльным помещениям, показали вполне рабочее оборудование и упомянули, что этому месту не помешал бы легкий ремонт. Они не стали сильно распространяться о причинах закрытия и продажи за такие деньги, лишь вскользь упомянув текущую ситуацию в мире кино и небольшие долги. — Я дам вам наш телефон, если вы надумаете. Не стесняйтесь, мы покажем это место и вашим родителям тоже, — вежливо сказал глава семейства, выходя в темный вестибюль. Ури еле заметно поджал губы от смущения. — Нет-нет, вы не поняли. Я бы хотел купить это место. Я взрослый человек, мне двадцать один, — Ури не знал, от чего ему было больше неловко: от своего вынужденного вранья или его причины. — Меня часто путают с подростком из-за моего роста, но в моей семье все так выглядят. Женщина, стоявшая рядом с мужчиной, стыдливо приложила руку к груди. — Ох. Прошу прощения, — владелец кинотеатра покачал головой. — Я не хотел вас обидеть, но вы правда выглядите очень молодо. Повезло вам с генетикой. Повезло, как же. Если бы эта семейка не оказалась такой простодушной, не желала бы наконец скинуть с себя балласт в виде мертвого бизнеса и получить деньги, то они ни за что бы ему не поверили. Ури никогда не мучился комплексами по поводу своей внешности, но за последние несколько дней устал от того, как другие мужчины случайно задевали его локтем по голове, от косых взглядов в поезде, от своей неспособности самостоятельно носить тяжести. В этом обществе к семнадцати годам уже пора бы приближаться к образу «идеального сильного мужчины», на фоне которых Ури выглядел неполноценным, но никогда не понимал, почему. Люди вокруг не втягивали его в интриги: девочки не смотрели как на любовный интерес, мальчики не видели соперника. С одной стороны, это был плюс, а с другой — еще одна причина одиночества. Может, хотя бы в этом незнакомом городе он перестанет быть для окружающих странноватым немецким мальчиком-полуросликом, который вечно уходит в себя и над чьим акцентом смеются ровесники, пытаясь карикатурно ему подражать? Ури разжевывал во рту слова «До свидания, я еще подумаю», но на полпути от выхода вместо них невольно выпалил: «Покупаю». Это решение определило всю его дальнейшую жизнь, но кинотеатр был таким золотом среди серого мира и казался спасением от всех бед и скуки, что легли на плечи еще не до конца окрепшего разума. Остаток в виде тысячи долларов пришлось растянуть надолго, распределив по пунктам, куда совсем не вписывалась аренда жилья. Кинотеатру требовался косметический ремонт, материалы для показов и реклама. Ури пришлось самостоятельно выяснять причины низкого спроса на местное кино, поэтому он, сжав волю в кулак, перезнакомился чуть ли не с каждым жителем, записывая ответы в маленький блокнот. Эти недели исследования стремительно продвинули его социальные навыки, и Райсс поймал себя на том, что способен разговорить абсолютно каждого, создав нужное впечатление. Даже если в мире найдется самый угрюмый болван, которому не интересно ничего дальше своего носа, то Ури покорит его своим очарованием. Первое время от безысходности и нежелания торопиться Ури спал прямо на креслах в зале, а на утро чуть ли не плакал от боли в спине и делал зарядку. На барахолке он купил длинный старинный диван отличного качества и поставил в пустой комнате с выставленным светом, похожей на самодельную маленькую студию. Еще позже Ури не смог себя сдерживать и покупал разные уютные вещи, кое-как перетащил старые шкафы из маленькой комнатки рядом, пока, в конце концов, это помещение не стало походить на привычную гостиную. Однако, это место никогда не было «гостиной», потому что Ури совсем не ждал гостей. Съездив в Лос-Анджелес, туго экономя деньги, он повидал студии и познакомился с настоящими творцами, развязав их на маленькое сотрудничество. Некоторые из них, к огромному счастью, согласились, и уже к концу осени Ури получил первые пленки для открытия своего кинотеатра. Его реклама и приглашения сработали, и волшебным образом местные жители предпочли сходить на премьеру рядом с домом, а не ехать в соседний большой город. С первой выручки Райсс все же устроил себе вкусный ресторанный ужин впервые за долгое время. Ури пришлось с нуля и без чужой помощи изучать киномеханику путем проб и ошибок. Несмотря на то, что он интересовался ею и раньше, настоящий, «живой» проектор впервые предстал перед его глазами здесь, в Калифорнии. Он только позже найдет человека, который в этом хорошо разбирается, и возьмет его на непостоянную работу в дни показов. Чтобы восстановить финансы, Ури устраивал вечера кино каждый день, крутя одни и те же фильмы, пока не падал спрос и не заканчивалась лицензия. Снежной зимой в самый конец декабря Ури рано ушел с вечера, куда его пригласили чисто формально. В кафе, где во всю играла живая музыка и шло празднование дня, когда земля сделала оборот вокруг солнца, он взял кусочек пирога навынос и отправился домой, по пути стряхивая падающие снежные хлопья с шерстяного пальто. Нетипично для этого края, но к утру атмосфера зимы растает и оставит лужи. Заперев двери кинотеатра, Ури устроился на диване перед кофейным столиком, мысленно думая о том, что оттягивать покупку кровати уже не стоит. Остывший пирог, из которого уже не вытекал вишневый джем, выглядел не таким вкусным, как ароматный штрудель по рецепту тетушки. Воткнув в него свечку, что вспыхнула от прикосновения зажигалки, Ури с уставшими за день глазами погасил свет и вернулся обратно на диван. Когда-то он приехал сюда налегке и редко менял одежду, из-за чего его любимая голубая рубашка выцвела, оставляя лишь легкий оттенок. Райсс задумался о жизни, которую пришлось срочно налаживать, пока не наступило желание ее лишиться. У Ури все получалось так, как никто бы не сомневался, и он даже обзавелся теми, кто проявлял к нему уважение. Если бы только не гложущее одиночество, убивающее такого чувствительного человека, как он, то Ури был бы полностью счастлив. Он больше не молился богу, но клялся самому себе, то лучшее еще ждет его впереди, и одновременно все равно тосковал из-за того, что не может почувствовать это тепло прямо сейчас. Райсс мечтал о любви, о человеке, который поддержит любые его сумасшедшие идеи и будет хранить его секреты. О своем Seelenverwandter. Ури задул маленькую свечку и остался в кромешной темноте. Ему теперь восемнадцать. Тем временем, в Техас-Хиллс канун нового года только-только наступал, однако это не мешало местным жителям преисполниться весельем с самого утра. Недавнее Рождество деревня так же встретила вместе, как одна большая семья, и еще один праздник на неделе прибавлял настроения. Грешно было бы остаться дома и скучать, когда в деревне полно запасов хорошего вина и самогона лукавого господина Аккермана-старшего. Он уже вовсю храпел, не дожидаясь ночи, пока его внук отправился гулять до утра, забыв про домашние дела. Под самый новый год молодежь развлекалась на улице под моросящим дождем, танцуя по одиночке и друг с другом, пока кто-то умелый бренчал на старой гитаре. Кенни, успешно идя по стопам деда, уже лежал полусонный и пьяный на влажном сене, головой на коленках своего друга, который напивался с горла. — С новым годом! — весело прокричала подошедшая к ним девушка. От активных танцев ей стало жарко, и она скинула с себя верхнюю одежду, оставшись в длинном платье и украшениях, которые она разом нацепила в честь праздника. Кенни разлепил глаза, но они с трудом фокусировались на стоящей перед ним фигуре. — О! С но-вым го-дом! — заплетающимся языком выговорил он и покопался в своем кармане, доставая потертые часы на цепочке. — Это тебе! Девушка нагнулась и взяла часы, рассматривая их внимательнее. На них была еле заметная гравировка, которую не было смысла читать, потому что все уже давно знали, что Кенни однажды забрал эти часы у своего отца. — Миленько! — резво ответила она и тут же закрыла рот ладонью, уклончиво посмеиваясь. — Но я бы не стала принимать от тебя подарки. Пастушка Эдна рассказала мне, как ты облажался прошлой ночью. — Ну и дура! — даже сквозь пьянство Кенни серьезно обиделся, сразу понимая, на что намекает девушка. Она протянула часы ему обратно, но он помахал рукой. — Оставь себе. Довольно улыбаясь, девушка взяла часы и вприпрыжку унеслась обратно в танцы, напевая веселое «Спа-си-бо!»

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!