Вернутся к фанфику
this movie is cult!
21 июля 2026, 19:33Ури никогда не закрывал окно в спальне занавесками, чтобы мягко просыпаться с первыми солнечными лучами почти без помощи будильника. В это утро, на удивление, оно было зашторено, глухо пропуская свет, и Ури разлепил глаза в полумрачной комнатке, в первые секунды не понимая, который сейчас час. Взглянув на будильник, успокоился: циферблат показывал лишь позднее утро. Ури поправил растрепанные волосы и потер глаза, вставая с постели и лениво натягивая белье. Кенни рядом не было.
Ури наспех и небрежно оделся во вчерашнюю одежду, после чего вышел в комнату с диваном и с облегчением выдохнул, заметив Аккермана у кофейного столика. Он короткими глотками потягивал утренний кофе, пока вторая порция, истекая паром, ждала Ури на самом краю стола. Кенни явно проснулся не так давно, но был одет полностью, будто недавно пришел с улицы.
— Guten Morgen, — пробормотал Райсс с неловкостью. Подобрав стакан с кофе, он сделал глоток и с любопытством скривился. — Странноватый кофе.
— Да. Добрее не бывает, — Кенни наигранно усмехнулся и выудил из-под стола стеклянную бутылку с прозрачной жидкостью, звучно поставив на столешницу.
Ури поднес свой стакан ближе к лицу и поймал легкий алкогольный аромат. Хотя судя по вкусу, его там было гораздо больше, чем самого кофе.
— Не стоило, — с разочарованием ответил Райсс и вернул стакан на стол. — Я ведь не просил тебя об этом.
— Зато как сразу взбодрился, а!
Аккерман был несвойственно себе слишком веселый, скрывая иные свои эмоции очень неумело.
— Ты с первого дня нашего знакомства пытаешься меня напоить, — в шутку сказал Ури, чуть нагибаясь и заглядывая в его лицо под полами шляпы.
Райсс отчасти не шутил. Он никогда не был большим фанатом крепкого алкоголя, но позволял себе из любопытства пробовать совсем немного. После той ночи, когда этот сумасшедший ворвался к нему с оружием и заставил проглотить около литра нещадящего самогона, его тошнило даже от мысли о чем-то крепче вина.
— Это, оказывается, не так уж и сложно, — ответил Кенни, подливая спиртного в стакан, где осталось еще немного кофе.
Ури не стал поддаваться на его провокацию и тихо цокнул, отворачиваясь в сторону выхода к лестнице. Он попутно вспоминал события прошлого вечера, старался придумать дальнейшие действия, и только после задумался, почему вдруг Аккерман проснулся раньше него и пребывает в таком спокойствии. Утопая в раздумиях, Ури медленно спускался вниз по лестнице и брел по коридору, не замечая, как Кенни медленно шел за ним.
Дверь технического помещения была не заперта, и Ури этому поразился в первую секунду перед тем, как открыл и включил свет. Было пусто. Он нахмурил брови, перебирая в голове сотни вариантов того, что могло случиться, накручивая себе страшные исходы. Райсс на трясущихся ногах сделал шаг назад и обернулся к Кенни, от которого в темном коридоре был виден почти один силуэт. Он подходил ближе, нервно разжевывая свой же язык.
— Где заложники? — последнее слово Ури намеренно сделал тише, хоть и зная, что вокруг никто и так не услышит.
Кенни промолчал, глубоко вздыхая. Он был только чуточку пьян, но голубые глаза Райсса, застывшие в миллионах вопросов, услаждали его затуманенное сознание еще больше. Особенно после проведенной вместе ночи.
— Они сбежали? — неуверенно добавил Ури.
Кенни с самого утра казался ему странным, но Ури списывал его поведение на подмешанную в кофе выпивку. Вдобавок, Ури и сам чувствовал себя слегка подавленно и гадко от воспоминаний о близости прошлой ночью. Несмотря на то, как сильно Райссу было хорошо, он видел в себе безнравственного распутника. Он ненадолго подумал, что и Аккерман может разделять это чувство.
— Ну-у, не совсем, — наконец-то ответил Кенни и тут же замолк.
Ури растерянно опустил голову, и оглядел еле заметные смытые пятна на полу, которых раньше не было. Он прищурился и увидел целую дорогу этих пятен, тянущихся из помещения по коридору в сторону служебного выхода. Его брови мгновенно расслабились, и Ури закачал головой, надеясь не услышать то, что не хочет признавать. Широко раскрыв глаза, он взглянул на Кенни, желая услышать объяснения, но его странное выражение лица подтверждало безумные догадки.
— Нет. Нет. Ты же не... — Ури медленно попятился назад, ощущая дикий необъяснимый страх.
— Послу-ушай, — начал Кенни, подходя к нему, но Ури оказывался быстрее.
— Не хочу! — воскликнул Райсс и, быстро обойдя Кенни, побежал по коридору к лестнице наверх.
Аккерман на секунду растерялся, ожидая несколько иной реакции, а затем последовал за Ури. Он настойчиво убегал по кинотеатру, не прекращая бормотать себе под нос «Я не хочу ничего знать!». Кенни почти догнал его у проекционной, но Ури забежал в нее быстрее и с грохотом захлопнул дверь прямо перед его носом. После чего из-за стены послышался громкий безэмоциональный крик непонимания и отчаяния.
Ури был умен. Даже будучи потрясенным, он тревожился о происходящем вокруг настолько, что ушел кричать в проекционную. Эта комната была построена герметично с хорошей звукоизоляцией специально, чтобы шум проекторов не беспокоил зрителей в зале. Его крик все еще было слышно, но стены явно заглушили собой большую его часть. Кенни чуть преклонил голову и молча стал ждать, пока Райсс не затих. Он молча открыл дверь и исподлобья взглянул на Аккермана с тонким подобием ужаса, будто ожидая самому быть убитым его руками.
— Ты убил человека, — Ури глубоко вздохнул в попытке вновь не взорваться. — Двух! Как ты мог?
— В смысле «как»? Ну, я взял нож и... — Кенни заткнул себя на полуслове, не сразу осознавая, что Ури имел в виду своим вопросом.
— Ты убил двух человек, — повторил Ури. — Ты сделал это у меня дома! И ты так спокойно об этом говоришь!
Плохо причесанная одними пальцами челка Ури окончательно растрепалась, короткими прядями торча в разные стороны. Он стоял в проеме проекционной, впервые в своей жизни не пытаясь подобрать слова. Одновременно с этим его окутывал необъяснимый животный страх и предчувствие, после которого он ни на секунду не сомневался, что Кенни действительно это сделал. Поэтому Ури даже не надеялся на то, что ему просто показалось.
— Зачем? — с последним отчаянием спросил Ури, после чего начал лишь безостановочно ругаться. — Здесь было так хорошо, а ты появился и все испортил! Они бы и не пришли, если бы не ты! Это твои проблемы! Ты меня впутал, испортил мне всю жизнь! Ich hasse...
Когда он начал кричать на чистом немецком, Кенни перестал его понимать. Он медленно подходил ближе и смотрел на него сверху вниз, не пытаясь перебить. Нет, Кенни откровенно пялился на этого странноватого немецкого проекциониста-полурослика и не мог оторвать глаз, расплываясь в глупой пьяненькой улыбке. В этот момент он был даже рад, что не понимает ни единого его слова и не может обидеться — судя по тону, там было на что обижаться.
А может, Ури настолько думал о своих действиях, что намеренно не хотел причинять ему боль своими словами, даже если сам был окончательно разочарован.
Кенни вскинул руки, и те мягко легли на плечи Райсса. Он прижал его голову к своей груди без шанса вырваться, пока у Ури закончились слова и он пытался отдышаться, ощущая еле заметный прилив гормонов счастья от пальцев, перебирающих его волосы.
— Нельзя никого убивать, — тише процедил Ури, не сопротивляясь столь неожиданным объятиям. — Нельзя! Они тоже люди.
— Угу, — подначил его Кенни. — Че-то мне не думается, что они сказали бы то же самое о тебе. Я всего-то хотел защитить теб...
— Klappe! — перебил его Ури. — Хватит.
Ури нечего было возразить, хоть и его моральные установки были категорически против происходящего. Он беспокоился одновременно обо всем на свете, до жути боясь сойти за пособника и забыть об американском гражданстве раз и навсегда, пока фантазия уже вырисовывала суды, тюрьму, да и все на свете.
То, что сказал Кенни, даже на фоне его эмоционального штурма никак не выходило из головы. Ури прокручивал мысли, которые накладывались одна на другую, словно десятки пленок на одном экране, а эти слова жирными титрами влезали на передний план. Кенни с самой первой их встречи выглядел эгоистом, но вновь подтверждал собственные намерения на ту защиту, которой Райссу иногда действительно не хватало. Ури одновременно хотел и послушать еще, и не жалел, что заткнул ему рот и позволил себе поблуждать в лабиринте собственных мыслей.
Аккерман не отрицал, что с непривычки начинал пьянеть, но здравое, по его мнению, суждение прочно въелось в его сознание. Он не мог не согласиться с тем, что испортил Райссу его тихую и скучную жизнь, и после такого по справедливости ему следовало все исправить. Идей, как сделать это, у него было мало; если быть точнее, то только одна — добровольно отправиться в тюрьму вслед за папашкой и оставить Ури в покое.
Какая дурацкая идея.
Кенни отпустил его, и Ури не нашел других слов, кроме как тех, что ему нужно время подумать. Он ушел по коридору вниз к вестибюлю, оставив Аккермана наедине со своими раздумиями, при этом не сказав ничего конкретного. Кенни улыбнулся. Была мизерная надежда остаться непойманным, насколько бы это ни было трудно в таком маленьком городе.
Когда Райсс пожарил кукурузу и открыл оставшиеся запасы газировки, перед кинотеатром выстроилась целая очередь с вопросами о том, когда показы снова начнут крутиться каждый вечер. Ури, как ни в чем не бывало, улыбался им и задумывался о том, чтобы устроить вечер европейского кино. Для этого ему стоило перебрать коллекцию выкупленных фильмов, чего он, мечтая отвлечься от утреннего разговора, не мог дождаться сквозь очередь и сразу побрел в складское помещение, молча оставив работу на Кенни. Найдя пленку с одним из его любимых иностранных триллеров «Жилец», Ури мельком вспомнил его сюжет и без раздумий решил включить в следующий вечер.
Вернувшись в вестибюль, Ури увидел уже разошедшуюся толпу и Кенни, смирно подметающего пол за стойкой. Ури подошел к ней и вытащил небольшой календарь, изучая возможные даты, как вдруг колокольчик на двери звякнул, впуская неожиданного гостя. Он выглядел непохожим на себя: в его слишком жалобном виде и мятой одежде сложно было разглядеть местного героя-злодея.
— Вы ее не видели? — Монарх даже не стал здороваться, выражаясь тошнотворно пьяным тоном. — Она меня бросила!
Кенни схватил швабру сильнее и сжал челюсть, и Ури ладонью пнул его под стойкой.
— О ком речь? — искренне спросил Райсс, стараясь не подавать виду. Еще немного, и он бы сам начал сходить с ума.
— Моя Олимпия! Она меня бросила! — мужчина говорил с такой драматичностью, что ему можно было легко поверить, не зная историю со стороны девушки. — Потаскуха!
Ури всей силой постарался не скривиться от жути, отлично помня, что девушка прибежала к ним всего лишь вчера поздним вечером, а на улице время едва подошло к обеду.
— А вы уверены, что она вас бросила? — мягко уклонился Ури, желая не выводить подобного человека в таком состоянии из себя. Он еще раз хлопнул Аккермана тыльной стороной ладони по бедру, и тот отвернулся, продолжив мести куда агрессивнее прежнего.
Кенни был так зол, что всерьез подумывал снова испачкать руки в крови, не стесняясь ни Ури, ни оживленной улицы за стеклянными дверьми.
— Конечно! Неблагодарная! А я так сильно ее любил, — заплетающимся языком ответил Монарх, подходя ближе к стойке. — Слушай. Если я заплачу тебе за целый зал, ты покажешь мне что-нибудь про любовь?
— Разумеется, — Ури тихо кивнул, попутно вспоминая все пленки про любовь, которые у него есть. — Подождите немного в зале, там открыто.
Монарх послушно удалился. Кенни, повернувшись к Ури, чуть открыл рот от изумления.
— Тихо, — процедил Ури сквозь зубы, снова пиная Аккермана кулаком в бок. — Это все еще деньги. А сейчас ты возьмешь пленку под названием «Старый Гейдельберг» на верхней полке справа и пойдешь в проекционную.
— Да ты издеваешься, — с утверждением бросил Кенни, закатывая глаза. Еще чего, будет он показывать фильмы этому мудаку.
— Ты хотел у меня работать? — напомнил Ури, хлопая по его рукам, тянувшимся к спрятанному ружью. — Вот иди и работай.
Кенни бросил швабру на пол и пошел выполнять его поручения, по пути ругаясь себе под нос. Монарх с каждым разом вел себя все более странно, но пустой сейф и мертвые дружки его видимо не сильно беспокоили на фоне пропавшей любовницы. Мерзкий тип, но Кенни даже не задавался вопросами, мгновенно списывая его противоречия на наркотики.
Войдя в проекционную с фильмом, Кенни повторил уже знакомые процессы и запустил немую пленку. Он присел на стул, чтобы немного отдохнуть, и вытащил пачку с последней оставшейся сигаретой. Покрутив ее в руках, он осторожно закурил, прямо назло запретам этого моралиста. Не столько было важно, узнает он или нет; Кенни жутко не хватало никотина в голове.
Сделав несколько затяжек, он задумался о том, что это бессмысленно. Оставаясь в кинотеатре, он и вправду лишь испытывает время и подвергает Ури тому наказанию, которого тот не заслужил. Кенни только начал привыкать думать о ком-то другом кроме себя, как начал жалеть, потому что идея просто исчезнуть теперь не казалась ему решением всех проблем. Он больше отчего-то не хотел думать о жизни без Ури и лишать себя того, что он совсем невольно расписал себе на несколько лет вперед, когда не мог уснуть. За эти дни, что они провели вместе, Ури так плотно воткнулся в его привычную жизнь, что отказываться от него было бы еще безумнее, чем навсегда бросить сигареты или пиво. Это было очень странное чувство, которому Аккерман до сих пор не мог найти названия.
Когда Кенни, уже с потным лицом, переключил проекторы, показывая нежеланному гостю последнюю бобину фильма, Ури вошел в помещение.
— Я же сказал тебе не курить здесь, — он сделал замечание и прошел внутрь, размахивая застоявшийся дым ладонью. — Я проверил почтовый ящик, там лежало письмо для тебя.
Ури равнодушно протянул конверт, желая поскорее выйти и продолжить печатать билеты на будущий сеанс.
— Ты ошибаешься. Не жду я ни от кого писем, — уверенно ответил Кенни, даже не взглянув на письмо. Он никого не знал в городе, а получать вести от сестры с нынешней-то почтой было еще очень рано.
— Здесь так написано. Я не знаю других Кенни Аккерманов, живущих здесь, — Ури положил конверт на маленький столик и с той же равнодушностью ушел.
Любопытство взяло вверх, и Кенни схватил конверт, рассматривая его со всех сторон. На нем не было ни имени адресанта, ни его адреса, ни даже поля для этой информации, ни одной почтовой марки. Только его собственное имя как получателя, выведенное угловатым почерком. В первую секунду Кенни смутился, не имея идей, кто из этого города мог бы написать ему письмо: он ни с кем не общался. Во вторую секунду ему стало вовсе не по себе, ведь он никому не представлялся вместе с фамилией, и даже Ури узнал ее лишь прошлым вечером, когда писал документ от его имени.
Кенни распечатал конверт. В нем лежал размокший от грязной воды и уже высохший кусок упаковки сигарет «Wings» — коричневатый, с двумя крыльями и стилизованной буквой «W». Брезгливо осмотрев его, Кенни достал записку на ровном листке бумаги, написанную таким же почерком, что и имя на конверте.
Больше не теряй свои вещи.
Аккерман едва не отбросил эту жуть от себя, приходя в недоумение. Первой его мыслью была дурацкая шутка и отрицание, ведь этот мусор точно не сошел бы за доказательство его вины — мало ли кто еще в этом городе курит эти поганые сигареты, от которых Кенни после любезно подаренных сестрой «Lucky Strike» собирался отказаться. Письмо доказывало совсем другое. Кто-то видел, кто-то на сто процентов знал, что Кенни убил двух придурков и прятал их тела в чужой мусорке. Оставалось ждать тех, кто явится за ним быстрее: ребят из «Рая» или из полиции. Когда фильм окончился, Кенни еще несколько минут тупил в стену, заранее спрятав письмо от Ури. После впечатленной сцены утром, ему не стоило об этом знать. Выходя из кинотеатра через вестибюль, Монарх подошел к стойке, выписал вырванный из книжки чек и вежливо попрощался с Райссом. Открывая дверь, он встретился с парой полицейских. — Опять вы, — раздраженно проворчал Монарх. — Когда вы будете искать мою Олимпию? — Она отсутствует всего меньше суток, пока что нет повода для паники, — канцелярно ответил ему один из офицеров, как по методичке. — Да вы ни хера не хотите работать. Я сам ее найду! — пафосно заключил Монарх и вышел на улицу. Ури нервно улыбнулся, слыша подобные вещи от Монарха — человека, который своим существованием как раз подтверждал правоту этих слов. Парадокс. Полицейские с формальностями поздоровались с Ури, представившись по очереди, и начали деликатную беседу. Райсс вкладывал все силы в то, чтобы не подавать виду. — Уж не подумайте, такого человека как вы тяжело в чем-то подозревать, — по-соседски усмехнулся один из офицеров. Ури был хорошо с ним знаком, ведь они часто пересекались в одном и том же кафе. — Но это стандартная процедура, мы должны задать вам несколько вопросов. — Ради бога, — Ури кивнул головой. — Но позвольте поинтересоваться, что-то случилось? — Надеюсь, это не заставит вас переживать, — ответил первый полицейский. — Сегодня было найдено три тела в мусорном баке за кафе «Гелос». Это недалеко от вас, может, вы слышали что-нибудь странное? — Нет, — ответил Райсс, сглатывая ком в горле. Он посчитал, что ему послышалось, но не выдал удивления. — Чем вы занимались этой ночью? — будничным тоном продолжил полицейский. — Спал, — вынужденно бросил Ури. После происшествия пять лет назад его до мурашек напрягали разговоры с полицейскими. Казалось, что вот-вот — и его силой начнут допрашивать, наплевав на законы, прямо как тогда, после ареста госпожи Райсс. Его мучения только усиливались от осознания, что он в курсе обо всем, что случилось, и косвенно в этом виновен. Ури хоть и был услужливым там, где это выгодно, но честность и справедливость мертвым грузом висели на его душе. Он так хотел прямо сейчас выкрикнуть полицейским в лицо о том, что он знает убийцу лично и его можно взять здесь и сейчас, но не стал. Не губы дрожали, а потому что не хотел терять Аккермана после того, как начал принимать свои теплые чувства к нему. Продолжая молчать, Ури уже из свидетеля записывался в соучастники, и пути назад больше не было. Полицейский кивнул и не стал давить вопросами о свидетелях; он был ему почти соседом и отлично знал, что Ури живет один. Он вытащил из кармана две фотографии и один наспех сделанный портрет. Тогда Райсс понял, что ему не показалось, и офицер действительно сказал «три тела». — Вам ведь знакомы эти люди? Может, припомните, когда и где вы видели их в последний раз? — Конечно, — отрицать было бессмысленно, ведь оба лица Ури видел вплотную вчера перед ужином, да и ранее в «Гелосе» эти люди мелькали постоянно. Он вгляделся в выгоревшую фотографию третьей жертвы, которая была ему хорошо знакома. — Эти двое работали в этом кафе, я часто видел их, но мы не общались. А это... Это же пастор. Он подрабатывал у меня пианистом. С того дня, как он не явился на показ две недели назад, я не видел его. Пастор по имени Ник был настоящей местной знаменитостью. Набожные почитали его, считая настоящим гением и лучшим интерпретатором Христова слова. Людям, знакомым с деятельностью подпольного «Рая», он был известен как самый преданный Монарху человек — его вторая правая рука, посланник и защитник. Эти его качества уже вызывали противоречия, которые ничем нельзя было оправдать. Работая на Монарха, Ник занимался бутлегерством прямо в церкви, разливая более крепкий алкоголь как добавку к легким винам за отдельную плату. Услышав об этом впервые, Ури окончательно разочаровался в вере в бога, но несмотря на это, Ник был талантливым пианистом, которых в городе были единицы. Его изящные пальцы, бегающие по клавишам, превращали сеансы немого кино в настоящее театральное искусство. Когда он внезапно исчез, Ури не придал этому большого значения, посчитав, что он просто уехал в место посерьезнее. Однако, с каждым днем слухи о его исчезновении усиливались среди городских, чего Райсс вовсе не заметил, потому что почти перестал выходить из дома и подолгу вести с кем-либо беседы. И вот он здесь, на фотографии, уже опознан как мертвое тело, что, по словам полицейских, валялось в одной куче вместе со вчерашними гостями. Задав еще пару формальных вопросов, полицейские попрощались и удалились, напоследок предупредив быть осторожнее. Если в городе орудует столь опасный хладнокровный убийца, ночная жизнь в городе стихнет окончательно, оставив на темных улицах только самых бесстрашных алкоголиков и их спонсоров веселья. Ури на секунду задумался, коснется ли расследование людей Монарха, и посмеялся самому себе. Они могли бы прямо перед зданием полиции устроить кровавую бойню и получить за это наказание в виде легкого подзатыльника. Ури был омрачен собственными раздумиями о том, что при другом исходе офицеры сейчас ходили бы по домам с его фотографией и, найдя виновных, махнули бы рукой. Он не злился на Кенни, но ему с каждой минутой становилось все страшнее, и новость об убитом пасторе прибавляла холодка по телу. На ватных ногах Ури поднялся в комнату с диваном и встретился с Кенни, который, что неожиданно, сидел и обрабатывал рану на ноге. — Кого еще ты убил? — Ури специально поставил вопрос так, чтобы услышать историю, а не оправдания. — Эй-эй-эй, ты хочешь еще что-то на меня повесить? — ответил Кенни и тут же отвлекся, прошипев от щекочащей боли. — Полицейские нашли три тела, — еле как не выходя из себя, повторил Ури. — Кто третий? — Да клянусь я, их было двое! — Аккерман, окончательно трезвея, поднял голову и увидел на себе испуганный взгляд. — Что ты заладил, третий да третий. Ури всмотрелся в его искренне удивленное лицо и с трудом верил своим глазам. Он и сам готов был поклясться, что Кенни ему не врет и сам поражен не меньше. Для столь недоверчивого и осторожного человека, как Ури, это ощущение было немыслимым, хоть и после утренних слов он был готов поверить в Кенни даже в том случае, если тот пожелает обратного и начнет лгать ради чужого блага. — Правда? — сказал Ури, подходя к дивану и садясь рядом. — Ты убил только двоих человек? — Сколько их там на тебя напало? Двое? Значит, двоих, — Кенни усмехнулся, на секунду даже усомнившись в собственных воспоминаниях. Он отлично осматривал улицу на предмет свидетелей и не помнил никого, включая автора той пугающей записки. — А кто умер? — Ник. Пастор. Он работал пианистом у меня, — спокойнее обьяснил Ури. — Вы вряд ли были знакомы. Он пропал незадолго до того, как ты приехал сюда. — Тогда это точно не я, — в этом был весь Кенни: повторять вслух очевидные вещи, которые ему только что озвучили, простыми словами. Он хотел добавить что-то еще, но перебился и замолчал, пытаясь сопоставить одно с другим. Третье тело в мусорном баке и записка с намеками не могли быть совпадением, но мотивы человека из тени с каждым разом казались все безрассуднее, запутаннее и все меньше отношения имели к самому Аккерману. Он по-прежнему не мог вспомнить, кому говорил свою фамилию. — И что говорит полиция? — вдруг поинтересовался Кенни, искренне надеясь, что его еще не вписали в подозреваемых. — Ничего особенного. Что-то они явно не хотели расследовать пропажу Ника, так что и убийство обойдет их стороной, — цинично признался Ури. — Я уже давно не верю людям в форме. — Почему? — Кенни перевязал рану свежим бинтом и отпустил брюки до щиколоток. — Они подставили мою Tante, — с обидой выплюнул Ури и отвернул голову, уходя в воспоминания. — Так она, может, приторговывала, пока ты не видел? — с горькой усмешкой подметил Кенни, забывая и о нормах приличия, и о том, с какой трагичностью Ури рассказал ему эту историю. — Что ты несешь?! — воскликнул Ури, не веря своим ушам. Он воспринял это как прямое оскорбление, ведь его язык никогда бы не повернулся назвать ее преступницей. — Не смей так говорить! — Сам посуди, — ответил Кенни, вставая с дивана. Ури задумался о его словах, которые не раз слышал и от других, но не собирался придавать им и значения. В самом детстве образ тети впечатался в его сознание, как что-то единственное, неоспоримое правильное. Госпожа Райсс всегда была дотошной любительницей порядка и закона, поэтому после вступления в силу акта Вольстеда, убившего дело всей ее жизни, она отнеслась к нему со всей серьзностью. Она учила законопослушности и своего названного племянника, для которого, как для иностранца, это была обязанность гораздо сильнее, чем для остальных. Ури боялся везти с собой вино, но коррумпированность полиции успокоила его страх хотя бы за мелкие нарушения. В глазах Ури его Tante никогда бы не стала совершать серьезных преступлений на десять лет тюрьмы. А если бы и стала, то всеми силами постаралась бы обезопасить своего почти приемного сына, не позволив ему сгодиться за свидетеля — спрятав бы от него все. Такова была ее строгая немецкая принципиальность, не ослабшая даже после десятков лет в Штатах. Ури находился в смятении, не желая признавать, что отрицает очевидное. Если даже Кенни (такой близкий, родной и от своих нелогичных поступков больно чуждый) с подобной легкостью предлагал ему эту мысль, то ее пора было осознать. Ури в глубине души совсем чуточку на него обозлился за вскрытие старых сомнений, поэтому молча ушел из кинотеатра и решил пообедать в одиночестве, заодно пройдясь по забытым делам. Его голова ходила кругом, вбивая ужасную, немыслимую, непривычную для Ури правду: все самые близкие ему люди — преступники. Он и сам недалеко ушел.________________
Кенни поначалу никак не отреагировал на его уход, полагая, что Ури скоро вернется. Заперев входную дверь любезно оставленным ключом, Кенни погасил свет и отправился домывать оставленные ночью следы. Еле отличимые контуры пятен и разводов едко впитались в напольное покрытие, что Аккерману пришлось опуститься на колени и всем корпусом на четвереньках оттирать их голыми руками. В непроветриваемом коридоре застоялся головокружительный запах бытовой химии, и Кенни делал перерывы, мысленно коря себя за то, что не успел сходить за сигаретами, когда еще было не лень. К тому же, Ури еще не заплатил ему за услужливость перед ублюдком Монархом, поэтому хватило бы только на мерзкий табак с двумя крыльями. По этой же причине Кенни решил остаться без обеда. После всего сегодняшнего дня, когда Ури пребывал в скачущем настроении, Кенни перестал понимать, в силе ли еще его предложение продать вино. Грустно было бы бросать это дело, учитывая, что Кенни без особых усилий разбалтывал покупателей до максимальной лояльности. Он услышал, что выдержанным вином интересуется еще один человек — попавший проездом богатый турист, которого стоит перехватить раньше, чем тот исчезнет. Отмыв полы до скрипучего блеска, Кенни убрал тряпки и ведра обратно на место и заскучал по Ури. После пробежавших мыслей о тюрьме и возможной последующей жизни, если ему, конечно, не впаяют смертную казнь, Кенни затосковал еще сильнее. Он мог бы это пережить, но не хотел подвергать невиновного Райсса, который уже оказал ему услугу и не сдал полиции. Аккерману было особо все равно на свое будущее и он бы умчал куда глаза глядят, лишь бы оставить Ури жить в его маленьком уютном киношном раю. Если бы это было в его руках, Кенни пожелал бы устроить ему настоящий рай — необъятный, сладкий, исполняющий мечты по щелчку пальца — истинный, сродни небесному рай, а не пропахший спиртом под забытым богом городом «рай» в кавычках. Кенни дернул головой, сам не понимая, как пришел к столь бредовой мысли, и почему Ури, даже обиженный и грубоватый, не выходил из его головы. Он теперь не считал себя засидевшимся гостем, который пользуется чужой добротой, но был уверен, что просто обязан уйти без прощания и оставить Ури в безопасности от самого себя. Аккерман решил это сделать, потому что посчитал, что ему воздастся за это когда-нибудь на суде у Бога, но на самом деле искренне этого не хотел. Он прошелся по пустому кинотеатру в поисках вещей, которые мог случайно разбросать. Здание без присутствия в нем Ури было абсолютно бездушным, будто он одним появлением привносил в него жизнь. Кенни забрал с перил лестницы чуть мятую сырую рубашку, на которой остались розоватые блеклые пятна чужой крови, и отправился обратно в комнату с диваном. Он уложил вещи в сумку и, невзирая на все, поместил в нее одну бутылку вина — урчание голодного желудка и всего пара долларов в кармане давали о себе знать. Одевшись в новые вещи, которые и так не поместились бы в сумку, Кенни еще раз заглянул в спальню и осмотрел ее. Мягкая, так и не заправленная, кровать давала воспоминания о спокойных ночах и той близости, что в конец позволяла Кенни принять себя. Под «принятием себя» Аккерман понимал то, что ему до колкости в сердце настолько нравился Ури, что он был готов доверить ему не только свои мысли, но и себя — свое тело, наплевав на чужие предрассудки. Никого другого Кенни теперь и не представлял на его месте, и не мог вообразить кого-либо чужого на своем месте рядом с Райссом. Кенни тяжело вздохнул и погасил свет, выходя в комнату с диваном и закрывая дверь. Обернувшись, он увидел в дверном проеме у коридора Ури, который вошел настолько бесшумно, что размышления Аккермана его заглушили. В его руках было два бумажных свертка, но он, слегка нахмурившись, оглядывал одетого Кенни с дорожной сумкой на плече. Ури опустил взгляд на пакеты в своих руках. — А. Ты, — еле выдавил из себя Кенни, думая, как бы пройти в коридор мимо него. Ури нарушил его планы, ведь теперь не получится уйти без прощания. — Да, — Ури впервые за день тепло улыбнулся и закивал головой, но с сомнением поджал губы. — Я взял ужин. Подумал, что ты захочешь есть. Тебе же понравилась китайская кухня. Глаза Кенни опустились к пакетам, после чего он все же уловил пряный аромат экзотической пищи. Ему стало так тошно то ли с самого себя, то ли с того, что Ури продолжал о нем заботиться. — Я собирался уйти, — ответил Кенни, не осмеливаясь подходить ближе. — Зачем? Ури задал этот вопрос не с таким тоном, как утром, когда его одолевала истерика. В этот раз он был более мягок и не наезжал с ругательствами, желая по-настоящему услышать ответ. Кенни не знал, как реагировать на его вопрос, потому что не смог ответить даже себе. — Ну. Для тебя же так будет лучше, — спустя длинную, давящую паузу сквозь силу ответил Кенни. — Может, ты позволишь мне самому решать, что для меня будет лучше? — сразу же возразил Ури, ни разу не повышая голоса. Он одновременно и не хотел мириться с происходящим, и готов бы это принять. — А какая разница? — чуть громче спросил Аккерман. — Я уходил подумать. Я много думал о том, что преподносила мне жизнь, — с длинными перерывами отвечал Ури, глядя в пустоту. — И о том, от чего я отказывался. Мои дни стали настолько непредсказуемыми, что я привык к ним, и мне стало некомфортно в стабильной обстановке. Кенни медленно зашагал ближе к нему, пока Ури дрожащими пальцами сжимал пакеты с горячим ужином. — Потому что это не такая жизнь, о которой снимают кино, — продолжил Ури, уходя в романтические мечтания. — Знаешь, что бы ни случилось, я верю, что меня ждет хороший конец. Но чтобы до него добраться, нужно пройти через многое, гораздо более интересное, чем обычная жизнь. На этом моменте Кенни снова перестал его понимать. Ему нравилось заслушиваться тем, как Ури философстует и с огромной верой сравнивает все вокруг себя с кинематографом. Однако Кенни не всегда до конца улавливал его метафоры, а сейчас его голова была занята лишь попыткой понять, что именно он хочет донести. Аккерман подошел к нему ближе, чуть ли не нависая плечами сверху так, будто намекает уйти с прохода. Ури готов был послушно сдвинуться, как Кенни упал перед ним на колени и, наконец, с другого ракурса взглянул в его большие глаза. Под этим светом они казались более темно-голубыми. Кенни залюбовался, понимая, что хотел бы всегда смотреть на Райсса так — снизу вверх. Он, вдруг вспомнив о жестах этикета, которые всегда игнорировал, снял с себя шляпу. — Без тебя кино — это полная дрянь, — признался Кенни и нервно рассмеялся, надеясь, что его сравнение ничем не хуже. И Аккерман считал себя полностью правым, ведь до знакомства с Ури он почти этим не интересовался. Раньше ему не казалось хорошей идеей потратить драгоценное время и маленькие деньги на это странное, набирающее популярность увлечение. В его представлении кино было чем-то дальним и городским, что даже некоторые соседи катались туда только по праздникам. Кенни и продолжил бы так думать, если бы не Ури, его маниакальные рассуждения и немая пленка «Доктора Мабузе». Видя его горящие глаза, Аккерман даже начал интересоваться этим загадочным «Метрополисом», о котором Ури болтал без умолку, и ждал, когда они вместе его посмотрят. Кино без Ури — это та еще дрянь. Райсс переложил один из пакетов в другую руку, чтобы освободить ладонь, и погладил Кенни по влажным, еще не высохшим после душа, волосам. Тот смеялся до конца, пока силы улыбаться не закончились, и его лицо стало серьезным. — Ну прости, — вновь не желая показывать чувства, Кенни наигранно улыбнулся уставшими мышцами щек. — Я не хочу расставаться с тобой, — ответил Райсс, прижимая его голову ближе к себе. — Моему кино нужен главный герой. — Эй? — Кенни заметно повеселел, выходя из объятий. — С хрена ли это я главный герой? Ури не сразу ответил. Он обошел его, прошел к столу и, голодно вдыхая аромат китайской еды, наконец распаковал еду. Кенни последовал за ним. — Главный герой говорит что хочет, делает что хочет, и ему все сходит с рук, — с энтузиазмом подметил Ури, доставая непривычные столовые приборы. — Вот и неправда! — ответил ему Кенни, уже с набитым ртом смакуя острую закуску. — Когда такое было? — Всегда. Разве не так? — с искренним удивлением переспросил Ури, понимая, что до Аккермана действительно долго доходит. — Ты сам виноват, — Кенни закатил глаза, запивая еду кисловатым напитком. — Ты меня избаловал. Тебе нужно было почаще меня наказывать. — Хорошо. В следующий раз я так и сделаю, — любезно ответил Райсс. С полным ртом Кенни попытался бросить ему что-то в духе «Не смей», но его слова были еле различимы. В воздухе все еще витал резко оборвавшийся интимный разговор, который тяжело было продолжить под давлением эмоций и желанием расслабиться. Ури стал спокойнее, отложив мысли о преступлении в тот ящик, который откроется только тогда, когда полиция начнет выходить на их след. Кенни ни о чем не переживал, но с каждым днем все больше готовился к тому, что он его выгонит. Покончив с вкусным ужином, Кенни достал из сумки бутылку вина, которую хотел украсть, и предложил распить. Ури не стал отказываться и принес свободные стаканы. Осторожно чокнувшись хрустальным стеклом, они сделали по паре глотков. — Мне недавно попался один старый европейский роман, — вдруг заговорил Ури, разнюхивая свое вино, — про герцога и женщину-воина. Необычное для того времени чтиво. Там есть глава с героями, похожими на нас. — И чем это они похожи на нас? — скептично спросил Кенни, залпом допивая вино до дна. — Они как мы. Тоже любят друг друга, — чуть тише проговорил Райсс, стесняясь самого себя. — Извини, не удержался. В двух языках, которые я знаю, так и не нашлось другого слова, чтобы это описать. Любят друг друга. Ури слегка покраснел, и его щеки выдали румянец оттенка лишь тусклее, чем багровое вино. Кенни положил ладонь на его колено и пытался ответить что-нибудь связное, но у него выходили лишь бессмысленные наборы звуков. Когда Ури надоело слушать его захлебывающиеся «Э-э-э» и тихие «А-а-а», он накрыл его губы указательным пальцем и услажденно, слегка пьяно прошептал: — Ничего не говори. Аккерман послушно закрыл рот и смотрел в его добрые глаза, казавшиеся отчего-то сильно властными — быть может, Кенни сам хотел, чтобы Ури смотрел на него именно так. Придвинувшись ближе, Кенни позволил ему поцеловать себя, оставляя влажные капли вина на губах, и тогда же впервые распознал виноградный «букет» и те самые «кислые нотки», которыми Райсс описывал творение своей Tante. Даже вино, в таких дозах не доставляющее никакого веселья, не имело смысла без Ури. Тот влажным языком пробовал Аккермана изнутри, пока сладковатый забродивший вкус вина мешался с еле заметными остатками острых специй. Такое невкусное сочетание, противное сродни дыму табака, но вызывающее зависимость. Кенни очень сильно любил Ури, как ни то было парадоксально, это подтверждалось его неспособностью об этом сказать. Когда они отстранились друг от друга, у обоих закончились слова. Ури выпил еще пару глотков вина и принялся читать старую этикетку с таким интересом, будто видел первый раз и будто не приклеивал сотни таких же когда-то от скуки. — А от кого было утреннее письмо? — вдруг вспомнил он. Райсс хотел задать этот вопрос и раньше, но мысли были заняты совсем иным. — Неважно, — протянул Кенни, облокачиваясь на спинку дивана. Он боялся признаться в этом Райссу, но в то же время записка сводила его с ума и заставляла сомневаться в хорошем исходе. Ему необходимо было поделиться этим, и Ури, которого Кенни хотел обезопасить, как назло являлся единственным ему человеком. Вместо того, чтобы делать выводы, он достал из сумки уже помятое письмо и молча протянул его Ури, чтобы тот изучил сам. Райсс принял конверт, аккуратно держа за края кончиками пальцев, и покрутил в руках. Он обрывок пачки сигарет и прочитал записку вслух, после чего осмотрел содержимое как абсолютно незнакомые вещи. — Что это? — нервничая и кусая губы, спросил Ури и нахмурил брови в страшном отрицании. — Письмо. Не знаю, от кого, — Кенни махнул головой. — Я и вправду выронил пачку сигарет по пути. — Кто-то следил за тобой, — вдруг ответил Ури неожиданно спокойно. Его не меньше пугало происходящее, но после недавнего разговора он решил воспринимать все вокруг как приключение. — Может быть, это тот же человек, что расправился с Ником. Он принес тебе твои же улики. — И нахрена? У вас здесь целый город добродеятелей? — резко отреагировал Кенни, но тут же улыбнулся. Ему нравилось, что Ури такой умный и подбрасывал новые мысли по поводу записки. — Уж понимаешь ли, я не местный и никого не знаю. Откуда ему знать мою фамилию? — Не может такого быть, чтобы никто не знал, — возразил Ури. — Тебе нужно хорошо все вспомнить. Ты что, не читал Конан Дойла в детстве? — Ага, как же. У меня дедуля постоянно забирал книги и говорил, чтоб я занялся делом, — ответил Кенни, еще больше расслабляясь на диване. Теперь, поделившись тайной с Ури, ему было больше смешно, чем страшно. — Хотя даже если я и вспомню, что мне это даст? — Вот и я об этом думаю, — вдруг запнулся Ури и задумчиво уставился в угол комнаты. — Если это он убил Ника, значит, это враг Монарха. А враги Монарха на этом свете долго не задерживаются. Ури снова повернулся к Кенни и оглядел его отдыхающее, размякшее после вина и поцелуев тело, осознавая, что на любое правило найдется свое исключение. — С чего ты это взял? — недоумевал Кенни. — Пастор не был плохим человеком, — утверждал Райсс. — Но он, честно говоря, иногда уж слишком сильно почитал Монарха больше, почти как самого Иисуса. Он бы никогда не пошел против людей из «Рая», чтобы его просто так убрали. У нас маленький город, здесь все быстро вскрывается, для убийства должна быть серьезная причина. Ах, этот Ури. Он как всегда знает все наперед. Кенни расплылся в дурацкой ухмылке, вслушиваясь в его быстрые выводы. — Если этот человек так жестоко идет против Монарха и его людей, то и тебя убрать со своего пути ему труда не составит, — закончил Ури и лишь после сказанного по-настоящему испугался. Кенни грозила то тюрьма, то смерть, то тотальное одиночество и жизнь без крыши над головой, но он устал об этом беспокоиться. Он протянул долгое, навязчивое молчание, обдумывая случившееся. Ури ушел в себя. — Давай уедем отсюда, — небрежно предложил Кенни. — Сегодня ночью. Насовсем. Ури с отчаянием лег головой на его плечо, и Кенни потрепал его по волосам. Теперь это казалось ему решением всех проблем. Побег, безусловно, тоже. — А давай, — тихо, еле слышно ответил Ури и смочил горло еще одним глотком вина, чтобы повторить громче. — Давай! Он с еще большей страстью втянул Аккермана в поцелуй, который нужен был лишь для того, чтобы не сорваться на эмоции. Ури и сам не хотел ни тюрьмы, ни смерти, ни тотального одиночества и жизни без крыши над головой, хоть и предложение звучало крайне глупо. Куда уехать? Зачем уехать? На какие деньги? При всей своей рациональности Ури даже не задумался об этом и готов был согласиться на что угодно, принимая, что вместе с подобной идеей Кенни берет на себя ответственность за ее исполнение. И каким бы Кенни порой ни был безалаберным, если дело касалось и Ури, то он хотел превратиться в надежного человека не только на словах. Расплатиться ему за потраченные нервы бесконечной преданностью. Поэтому Райсс больше в нем не сомневался. Кенни, в конце концов, вчера спас ему жизнь. — Мне дали адрес одного человека, который интересуется твоим вином, — веселее добавил Кенни. — До ночи я еще успею к нему наведаться. — Я еще обналичил чек на сто пятьдесят долларов от Монарха, — добавил Ури. — Будет здорово, если ты достанешь нам еще. Для Кенни сто пятьдесят долларов казались невиданным потолком, но он не стал возражать, поскольку в такое тяжелое время чем больше денег, тем лучше. Ури так и не заплатил ему за сегодняшнее унижение перед своим врагом, но внезапно сказал «нам», намекая, что после идеи все бросить и уехать их деньги стали общими. Заходя в спальню к оставшимся запасам вина, Кенни прокручивал это слово в голове. «Нам». «Мы». До чего же эксцентричный этот Ури. Сложив несколько бутылок в глубокие внутренние карманы пальто, Кенни посмотрелся в зеркало, надеясь, что их не видно со стороны. Он не смог уйти, не нацеловавшись вдоволь с Райссом, который весь вечер пребывал в эйфоричном и летном настроении. Так выглядело принятие и последовавшее за ним ощущение свободы. После пережитого в Орегоне и многолетнего осознания своей слепоты и глупости Ури нечего было бояться. Когда Кенни вышел из кинотеатра, Райсс, немного отдохнув и залипнув в потолок, встал и нашел старые кожаные чемоданы с короткими ручками и болтающимися защелками. Раскрыв их и выудив разный мусор, для которого не нашлось подходящего места, он начал наполнять их необходимыми вещами. Приличной одеждой, бельем, документами, лекарствами. Оглядывая спальню и гостиную, Ури не хотел думать о том, что больше не увидит это место. Он обязательно вернется, но теперь даже не может задуматься о том, когда это произойдет. Явно раньше, чем кинотеатр продадут в долг за неуплату налогов, если предоставится возможность. Ури решил сложить вещи компактно, при этом уместив все самое важное, включая мелочи. Он сложил фотографии, которые хранил в комоде и на полках в шкафу рядом с вином, письмо от матери, которое рука не поднималась выбросить, и три металлические коробочки с непроявленными катушками. Ури собирался просто искусить судьбу и бросить уютное место, где хранилось вино его тети, десятки кинопленок, включая редкие и иностранные, его первые воспоминания о взрослой самостоятельной жизни в одиночестве. И город, который, как он готов был признать, совершенно ничего для него не значил. Это абсолютно случайное место, в котором он выбрал жить, сбегая от старого себя. Ури не мог отрицать, что и сейчас происходило то же самое, ведь Кенни был абсолютно случайным человеком. Застегнув чемоданы, Ури оставил их у двери в коридор и вернулся на диван. Он допил вино, помутняя и без того шаткое от эмоций сознание, прилег головой на подлокотник и начал думать о Кенни. Только о нем, не впуская ничего другого в свою голову. Он был им окрылен почти так же, как был вдохновлен кино, поскольку все-таки даже Кенни не мог переплюнуть кино. Ури закусил губу, разглядывая однотонный потолок и мечтая о чем-то по-дурацки невозможном, сравнивая себя с героем упомянутой во время распития вина книги. Райссу, конечно, было до него далеко, но он проводил параллель в похожем ожидании своего возлюбленного. С другой стороны, и герою было куда стремиться — в отличие от Ури, на страницах короткой главы романа он ни разу не задумался о том, чтобы куда-нибудь убежать. Погружаясь в мысли, Ури прикрыл уставшие от света глаза и задремал. Райсс мягко вышел из легкого сна, когда услышал шум и шаги на первом этаже, приближающиеся к лестнице. Время на его наручных часах так незаметно перевалило за полночь, казалось бы, только недавно было девять. Поднявшись в гостиную, Кенни глупо улыбнулся, засмотревшись на его сонное и растерянное лицо. Когда Ури встал с дивана, Кенни сел рядом и демонстративно бросил на кофейный столик между стаканами несколько купюр. — И как тебе только удается? — Ури усмехнулся, пересчитывая деньги и деля их на то количество бутылок, которое Кенни забрал перед уходом. Он видимо сильно накрутил цену, если, конечно, никого не ограбил. — Ничего особенного, — Кенни закатил глаза, не имея ни малейшего понятия, как на это ответить. Он был искренне уверен, что дело в редком вине Райссов, а не в его подвешенном языке. Свою торговлю дедушкиным самогоном в маленьких городах Техаса и почти (почти!) успешное дело здесь он совсем не брал в счет, считая детским лепетом. Кенни и на билеты в кино кидал неплохую наценку, заметную по сравнению с другими билетами, находя для этого отличное объяснение любому. Ури с трудом сдерживал смешки, видя в этом ветреном деревенщине настоящий талант. Аккерман предложил выйти через несколько часов, почти перед рассветом, в самое пиковое время городского сна. Ури согласился, желая подремать немного больше, и позвал его лечь прямо в одежде на заправленную кровать. Перед тем, как улечься в объятия Кенни, Ури на всякий случай завел будильник на подходящее время. Закрыть глаза и расслабиться сразу не получилось — Райсс очень сильно хотел целоваться.________________
После звонка будильника Кенни и Ури едва разлепили глаза, все-таки провалившись на час с лишним в глубокий сон. Придя в себя, Ури встал первым и накинул верхнюю одежду, проверив документы в чемоданах. Он спустился вниз, чтобы наспех дописать к табличке «Закрыто» слова «На неопределенный срок». Вернувшись к лестнице, он увидел, как Кенни уже спустил его полные вещей компактные залатанные чемоданы и стоял с бесформенной сумкой за плечом. Погасив везде свет, они вышли в густую ночную темноту через служебный вход в переулке, который Райсс запер маленьким ключом. Ури лучше знал местность и с незнакомым ранее азартом повел Кенни по незаметным местам в сторону вокзала. — Куда поедем? Есть идеи? — шепотом спросил Ури. — Потом придумаем, — Кенни рассмеялся. Идти по переулку мимо «Гелоса» казалось опасным, но улица выглядела довольно пустой. Они перебежали мирно стоящее здание, под которым, скорее всего, разгоралось привычное незаконное веселье, но громкий звук заставил их остановиться у угла соседнего дома. Почти оглушающий выстрел, прозвучавший словно прямо над ухом, заставил Ури оцепенеть, а Кенни — напрячься. Вместе с этим приблизился шумный мотор редких машин, но под тусклым светом фонарей издалеко было тяжело их опознать. — Нам нужно на ту сторону дороги, — шикнул Ури, не позволяя Кенни высовываться из-за угла. — Тогда надо бежать, — ответил Аккерман громче, позабыв, что лучше не издавать лишнего шума. Райсс снова дернул Кенни за локоть и спрятался за здание, со страхом выглядывая наружу. Раздался еще выстрел, пока из машин, столпившихся в кучку, выходили люди. Прищурившись, Ури узнал полицейскую форму и несколько знакомых лиц. Он удивленно открыл рот и мгновенно прикрыл его кулаком, сжимающим ручку тяжелого чемодана. Офицеры, среди которых некоторые держали длинное ружье, непривычно огромным составом двигались прямо в «Гелос», откуда уже доносились крики и полный переполох. Кенни вырвал один чемодан из рук Ури и схватил освободившуюся ладонь, кожа на которой уже начала натираться неудобной ручкой. Он резко начал перебегать улицу, и у Ури не было иного выбора, кроме как незаметно поспевать за ним. Он стиснул зубы, лишь бы не закричать от прилива адреналина в крови, не понимая, отчего ему так страшно. Он не преступник, но мог бы сойти за него, да и пули гремящих выстрелов могли улететь куда угодно. Убегая, Кенни и Ури могли привлечь к себе лишнее внимание, но полицейские и так бесцеременно врывались в недра «Рая», что могли бы прийти и в кинотеатр. Скрывшись за углом маленького ресторанчика на противоположной стороне улицы, Кенни громко выдохнул и хотел поспешить дальше, но Ури схватил его за рукав и потребовал остановиться. Он с неистовым любопытством разглядывал происходящее у главных дверей «Гелоса». Пока в грудь одного из полицейских попала чужая пуля, другие уже выводили из здания первых людей в наручниках и силой заталкивали их в машину. Некоторым удалось вырваться и бежать через черный ход, за что под их ноги летели пули. На шумной улице казалось, что, перезаряжаясь, оружие щелкает чаще, чем стреляет. Многие арестованные просто склоняли головы. Ури уже видел похожее однажды, прямо у себя дома, но в отличие от бутлегеров «Рая» его Tante не сопротивлялась. На этот раз Райсс не боялся; ему, наоборот, нравилось наблюдать, но он был в смятении. — Это очень странно, — отчужденно сказал Ури. — Сколько я здесь живу, на них просто закрывали глаза. Они хорошо платили, и у них был свой полицейский. — Значит, не доплатили! — с насмешкой добавил Кенни и увел Ури вглубь соседней улицы. Аккерман был так рад, будто ему самому не прилетело бы несколько штрафов и пара лет тюрьмы, если б он не умел хитрить. Пробежав через здания к другой, более пустой дороге, они остановились, заметив пару полицейских. Они, предварительно выстрелив в воздух, безо всякой жалости схватили сбежавшего мужчину в тот момент, как он пытался завести свою машину. Когда плечистые офицеры уводили его, забирая пистолет из-под его пояса, под лучом фонаря Кенни и Ури узнали Монарха. Дверь роскошного автомобиля лазурного цвета болталась открытой, совсем без внимания. Глаза Кенни загорелись, и он подобрался ближе, замечая под фонарем блеск оставшегося внутри ключа. Он не стал сдерживать сумасшедшую от радости улыбку и схватил Ури, толкая его вместе с чемоданом к открытой двери. — Ты хочешь нас угробить? — шепотом воскликнул Ури, но, услышав пугающе громкие выстрелы, послушно забрался внутрь. Кенни залез следом и небрежно захлопнул дверь, хватаясь за головку ключа и вертя ее одновременно с ручкой. Машина требовала особенного обращения, но с первого взгляда была в разы удобнее, чем те развалюхи, на которых учили ездить в Остине. Спустя две минуты зазвучал шум мотора и автомобиль с рабочим двигателем начал уверенно покачиваться. Кенни с безумной радостью громко рассмеялся и нащупал педаль газа, ухватившись за большого диаметра руль. Автомобиль двинулся, и Кенни развернул его в противоположную от полицейских сторону, постепенно набирая скорость. Когда Ури закинул чемоданы и его сумку на заднее сидение, Кенни вытащил свой револьвер и бросил на его колени. — Вот тебе, будешь отстреливаться! — в шутку сказал он. На самом деле, оружие просто мешало ему удобно сидеть. — Девяносто на десять, Монарх! Ури трясущимися от волнения ладонями взял тяжелый револьвер и мигом отказался от этой идеи, спрятав его под сидение. Он не мог усидеть на месте и крутился, пытаясь через темноту разглядеть в окнах, не следует ли кто за ними. Стекла показывали ему собственное отражение. — Ты хоть умеешь управлять автомобилем? — с осуждающим лицом спросил Ури, с трудом принимая, что у него нет выхода. — Обижаешь! — Кенни обеими руками по очереди покопался в карманах и достал картонное водительское удостоверение, с гордостью швыряя в Райсса.Водительское удостоверение.
Действительно до 31 декабря 1931.
Имя: Кенни Аккерман
Адрес: Уэбберс-Прери
Город: Остин, ТХ
Возраст: 22 года
Пол: М
Вес: 230lbs
Рост: 6'3"
Цвет волос: темный
Цвет глаз: голубой
Дата выдачи: 8 мая 1928.
Впервые за два года пригодилось по назначению! Прочитав документ, Ури только открыл рот, чтобы что-то сказать, но мгновенно остановился, понимая, что это уже не имеет никакого значения. Тем временем вооруженная, хорошо подготовленная полиция с минимальными потерями взяла подпольную банду в составе тринадцати человек и нескольких пособников. Хоть бутлегерство и было их основным видом деятельности, резидентам бара «Рай» грозили статьи гораздо серьезнее. Судя по успеху, это была тщательно спланированная операция с неоспоримыми доказательствами, новость о которой прогремит на весь штат. — Отличная работа, лейтенант! — оптимистично пропел капитан полиции — полный, низкий мужичок, на котором и форма едва сидела. — Они и вправду велись, что ты один из них. Капитан погладил густые усы и, не получив ответа, удалился к другим коллегам, оставляя лейтенанта одного. О бутлегерстве Монарха и его друзей знал весь город, но даже при тех объемах, которыми он промышлял, ему дали бы срок в разы меньше заслуженного. Другие дела, гораздо более тяжкие и неоправданные он тщательно прятал, без зазрения совести уничтожая свидетелей и пользуясь пересказами чужих исповедей своего верного, с большой буквы Пастора. Его и его друзей необходимо было посадить далеко и надолго. Когда лейтенант, будучи еще простым офицером, хорошо умеющим играть роль наивного дурака, предложил Монарху свою помощь, тот не отказал. Ему было выгодно иметь своего человека в полиции, который будет сообщать ему о готовящихся рейдах, чужих планах и изымать найденные другими доказательства. Дослужившийся с почестями до лейтенанта работал у Монарха охранником, и тот даже спустя много лет не доверял ему и не подпускал близко. У Монарха, наверное, было превосходное предчувствие, ведь все эти годы лейтенант только и делал, что копал под него яму. Когда в городе появился новый человек, было сложно не запомнить простофилю с сокращением в документах вместо положенного полного имени. В тот же вечер встретив его в «Раю» чуть позже, он понял, что этот Кенни Аккерман никуда не собирается уезжать. Лейтенант задумался о новом подставном перед Монархом лице. Его начальник жестоко обращался со всеми, кого подозревал в предательстве, поэтому лейтенанту просто необходимо было создать видимость того, что под его носом шастает кто-то другой, а затем окончательно запутать и свести с ума. Все ради того, чтобы вершить свою месть. У внезапно объявившегося человека с завязанным лицом были другие планы, и, воспользовавшись перестрелкой, лейтенант аккуратно выстрелил ему в ногу, чтобы пометить. Лейтенант действовал аккуратными методами, и ему удалось выкрасть ключ от сейфа, но не удалось выкроить достаточно времени, чтобы его изучить. Подбросив ключ легкомысленной красотке Олимпии, он просто стал ждать, зная, что при всей своей тяге к насилию Монарх не станет убивать — он слишком нездорово и одержимо был в нее влюблен. И каково было его удивление, когда в вечер премьеры «Трех сестер» в «Рай» ворвался незнакомец с хромой ногой со знакомой манерой речи и напыщенной грубостью. Не такая уж и легкомысленная эта красотка Олимпия. Заперев двери обратно, лейтенант решил заставить Монарха помучиться и поискать там, где ничего нет. Забрав из сейфа огромные детали для своего пазла, лейтенант унес их домой для изучения. Этого с лихвой хватало на серьезные обвинения в суде, и если бы любопытный пастор не сунул свой нос в это дело, то остался бы жив. Все это время лейтенант не желал марать руки кровью, но у него не оставалось выбора: действовать приходилось быстро. Лейтенант закурил среднего качества сигареты и устало присел на асфальт, наблюдая, как автомобили по очереди забирают людей, а бойцы успокаивают прикладом особо буйных. Он снял с себя фуражку, с отвращением сорвал с груди жетон и выкинул полицейское удостоверение на дорогу рядом. Лейтенант достал из кармана старую пожелтевшую фотографию со сгибом посередине, что разделял двух человек. Слева был его молодой отец, навечно сохранивший это лучезарное лицо у могильного камня, а справа — человек, еще не носивший прозвище Монарх. Всего через несколько дней после этой фотографии Монарх из-за финансовой недоговоренности и личной обиды безжалостно убил своего друга и его жену — поджег прямо заживо, так и не заметив маленького свидетеля, что прятался в шкафу. Молодой и глупый Монарх, еще не носивший короны, так и не понес наказания за неимением доказательств; позже дело и вовсе закрыли, внезапно выяснив, что это был не поджог, а несчастный случай. А свидетелю, захлебывающимся ненавистью ко всем, однажды надоело сидеть в шкафу. Лейтенант порвал фотографию ровно по сгибу и выкинул правую часть — обыкновенная смерть была бы для этого человека слишком мягким наказанием. Уложив фотографию отца во внутренний карман на груди, лейтенант поднял голову к небу и увидел оранжевый сахарный рассвет. Его начало клонить в сон. Все-таки, филины — ночные существа. Листья редеющих деревьев качнулись от ветра, когда Кенни и Ури проехали приветственную табличку соседнего поселка и двинулись по направлению вперед. Рассветное солнце неприятно било в глаза, а Ури, наконец, перестал крутиться по сторонам, осознав, что до них никому нет никакого дела. Это не мешало ему беспокоиться, зная, что такой дорогой и приметный автомобиль как седан Marmon E-75 обязательно рано или поздно попадет в розыск. И его будет нетрудно опознать. — И куда мы теперь поедем? — задумчиво спросил Райсс, глядя в окно и не скрывая восторга от красивых природных видов. Кенни, тем же временем, никак не мог нарадоваться своей машине. Угнанной и возможно временной, но крутой машине, прямо как в мечтах. — Как это «куда»? В Техас!Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!