Часть 20

Кирисима:       Я рассказал Хикару всё, что нужно: как представиться бригадиру, какие вопросы задавать, на что обращать внимание при осмотре, как проверять замеры и сверять их с проектом. Он слушал внимательно, кивал, иногда переспрашивал. А потом просто взял и сделал. Вышел на объект, поздоровался с бригадиром, спокойно, без дрожи в голосе начал работать.       Я стоял чуть поодаль и наблюдал. Следил за каждым его движением и оправдывался перед самим собой, что это просто проверка. Я должен убедиться, что он всё делает правильно. Но на самом деле я просто не мог оторваться. Он уверенно брал замеры, сверял их с чертежами, хмурился, когда что-то не сходилось, и тут же перепроверял. Его пальцы, ещё вчера дрожавшие от одного моего взгляда, сейчас спокойно держали рулетку и лазерный дальномер. Он даже поговорил с одним из подсобников – о чём-то незначительном, но говорил легко, свободно, без заиканий.       Я заметил, что вживую ему гораздо легче, чем по телефону. Он видит человека, его лицо, его реакцию – и это даёт ему уверенность. Он не боится живого общения. Боится только голоса в трубке. И я мысленно сделал пометку: надо будет давать ему больше выездных задач.       А ещё я чувствовал гордость. Настоящую, тёплую, почти отцовскую. Мой стажёр. Мой Хикару. Он справляется. И да, я не просто проверяю его работу. Я любуюсь им. Хикару:       День прошёл отлично. Я безумно радовался внутри – получается! У меня! По-настоящему! – но снаружи, конечно, этого не показывал. Держал лицо, как научился у Кирисимы. Но внутри всё пело. Я сам делал замеры, сам сверял чертежи, сам разговаривал с бригадиром и даже с одним из подсобников. И никто не кричал на меня, никто не жаловался, никто не просил позвать «нормального специалиста». Я справлялся.        Когда бригадир с командой направились на обед, я повернулся к Кирисиме. Он стоял чуть поодаль и смотрел на меня каким-то теплым взглядом, непривычным. Я вдруг понял, что краснею. Но не отвёл глаз. Потому что в этом взгляде было что-то, от чего мне становилось не неловко, а... приятно. Как-то... приятно осознавать, что я нравлюсь такому человеку.       — Ты большой молодец, — произнёс он. — Я знал, что ты справишься.       Я смущённо отвёл глаза, не в силах сдержать улыбку.       — Я ведь даже не закончил ещё... — буркнул я, хотя внутри всё трепетало от похвалы.       — И что? Зато начало отличное. Идём, тоже пообедаем.       Он развернулся и направился к кафе неподалёку, а я пошёл следом, всё ещё улыбаясь. Может, это и есть то, что называют счастьем? Когда у тебя получается, а кто-то важный стоит рядом и говорит, что ты молодец.       Мы сидели в небольшом кафе недалеко от объекта. Кирисима, как всегда, взял себе американо, а мне заказал латте, даже не спрашивая. Он смотрел в меню, а я смотрел на него, как он хмурится, выбирая блюдо, как его пальцы скользят по строчкам. И вдруг он спросил:       — Что ты любишь больше всего? Из еды.       Я задумался. А потом ответил:       — Чапччэ. Особенно то, что вы заказали в отеле.       Он поднял на меня глаза и удивлённо приподнял брови. — Правда? Мое тоже, — произнёс он.       Я застыл. Тоже? Мы оба любим одно и то же. Это так странно. Странно, что мне было приятно.        Я слегка улыбнулся и хотел заказать мороженое на десерт, но Кирисима нахмурился:       — Ты не замёрзнешь? Здесь холоднее, чем в Сеуле.       Я завис с открытым ртом. Он мне запрещает мороженное? Или таким образом волнуется?        — Ладно, —буркнул я, но когда официант уже собирался уходить, я быстро добавил: — И фисташковое мороженое, пожалуйста.       Кирисима нахмурился и посмотрел на меня взглядом «ты серьёзно?».       — Ты же замёрзнешь.       — Ну я же не на улице его буду есть, а в кафе. Здесь тепло, — я улыбнулся, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем я себя чувствовал.       Он вздохнул, но ничего не сказал. Только махнул рукой официанту, мол, несите уже это дурацкое мороженое. Я победно улыбнулся и стал ждать. После обеда я взял ложечку и начал есть мороженое, наслаждаясь. И заметил, что Кирисима почему-то смотрит на меня, наблюдает, как я ем. Его взгляд был странным. Он злится, что я не послушал его?        — Вы хотите что-то сказать? — неловко спросил я, замирая с ложкой в руке.       — Нет, — он отвёл глаза и сделал глоток кофе. Кирисима:       К вечеру я заметил, что голос Хикару изменился. Сначала он просто стал чуть ниже, с лёгкой хрипотцой, но потом он начал чаще прочищать горло – коротко, сдержанно, словно пытался скрыть, что ему больно глотать. Я видел, как он мельком косится на меня – проверяет, заметил ли я. Заметил. Ещё как. Вот же... Я же говорил ему. У меня внутри всё сжалось от раздражения. Я злился на него и на себя за то, что не настоял. За то, что растаял от его улыбки. Хикару:       В номере я снова тихо кашлянул, и Кирисима не выдержал:       — Я же говорил тебе. Не надо было есть мороженое.       Я нахмурился. Он мне маму напоминает. Сейчас начнется…        — Это не из-за мороженого. Я просто много говорил сегодня. С бригадиром, с подсобниками, с вами...       — От разговоров горло не болит так, — отрезал он.       — А от холодного – тем более. Горло болит только от микробов! — выпалил я, сам не зная, откуда взялась эта уверенность.       Кирисима резко развернулся и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Я дёрнулся от этого звука и уставился на закрытую дверь. Что это было? Он... разозлился? На меня? Я же просто сказал правду…       Я сидел на кровати и чувствовал, как внутри разрастается тревога. Я его разозлил. А он ведь просто волновался… Я вздохнул и откинулся на подушку. Горло болело. И на душе было погано. Кирисима:        Я вышел из отеля, застегнул пальто и направился в аптеку. Времени до закрытия было мало, и я шагал широким шагом. Взял таблетки от боли в горле, противовирусное, спрей.       На улице срывался дождь, и я поторопился обратно.        Когда я открыл дверь номера, Хикару уже стоял в коридоре, видимо, услышал шаги и вышел навстречу. У него было виноватое выражение лица, как у щенка, который напакостил и ждёт наказания. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но осёкся, уставившись на пакет в моей руке. Его глаза расширились, брови поползли вверх, и виноватое выражение сменилось ошарашенным.       — Это... что? — тихо спросил он.       — Лекарства, — коротко ответил я, проходя внутрь и протягивая ему пакет, чтобы разуться.       Он всё ещё смотрел на пакет, потом на меня, потом снова на пакет.       — Так вы… не злились?       — Немного. — честно признался я, снимая обувь. — Но не на тебя. На себя, что разрешил тебе это тупое мороженое.       Он опустил глаза, и на его лице снова появилось то самое виноватое выражение. Я вздохнул.       — Идем.        Я поставил чайник, заварил чай с лимоном и имбирём, пока Хикару брызгал горло спреем. Он морщился от горького ментолового вкуса, но терпел.       — Брызгать нужно после еды, а не перед, — произнёс я, наблюдая за ним. — Ты же сейчас чай будешь пить.       — Ну, значит уже не буду, — неловко произнёс он и отодвинул кружку.       — И кому я наливал?       — Ну вы же сказали, что нельзя пить.       Я раздраженно вздохнул, сжав зубы.       — Выпей, потом снова прыснешь. Это не смертельно.       Он кивнул и двумя руками взял кружку. Сделал глоток, скривился, видимо, переборщил с имбирем или лимоном, но он ничего не сказал. Просто пил. А я сидел рядом и смотрел, как он греет руки о горячую кружку, как дует на чай, как его щёки постепенно розовеют от тепла. Хикару:        Кирисима напичкал меня всеми возможными таблетками и теперь стоял, скрестив руки, наблюдал, как я брызгаю горло, и ворчал, что я делаю это неправильно.       — Почему неправильно? С чего вы взяли? — недовольно спросил я, стараясь не встречаться с ним глазами.       — У меня отец медик, — коротко ответил он. — Ты брызгаешь на язык, а надо на гланды.       — Так тоже нормально.       — Не нормально. Открой рот шире и язык высунь. Ещё. Глубже носик спрея подставь, ты же так не попадёшь.       — У меня рвотный рефлекс! — вспылил я, сам не ожидая, что повышу голос.       И тут же закусил язык. Кирисима вдруг надвинулся на меня с хмурым лицом. Я попятился назад, но упёрся ногами в кровать и рухнул на неё спиной. Он вырвал спрей из моих рук и навис сверху:       — Открывай, — произнёс он таким страшным голосом, что я инстинктивно закрыл рот двумя руками.       — Открой, говорю, — повторил он, и я замотал головой.       Кирисима рывком перехватил мои руки и свёл их за головой, удерживая одной ладонью. Я зажмурился, отворачивая лицо от приближающегося спрея:       — Я же говорю, у меня рвотный рефлекс!!       — Со мной не будет, — тихо произнёс он. — Я аккуратно.       Я вдруг покраснел как черт. Слова Кирисимы прозвучали так... пошло. Я на секунду забыл, что мы вообще-то про спрей говорим. А он, воспользовавшись моим замешательством, отпустил мои запястья, одной рукой сжал мои щёки, а другой поднёс спрей к лицу.       — Я сам могу! — попытался возразить я, но из-за того, что Кирисима сжимал мои щёки, получился какой-то невнятный набор звуков.       — Послушай меня, — спокойно произнёс он, игнорируя мои протесты. — Дыши носом. Я пшикну на выдохе.       Я зажмурился и открыл рот. Он всё ещё держал моё лицо, а я вцепился пальцами в его запястья.        — Высунь язык. Ещё.       Я послушался. Сердце громко колотилось, но не от страха, а от чего-то другого.        — Выдыхай.       Я выдохнул и почувствовал, как горький спрей осел на гланды. Горло неприятно защипало, я закашлялся. Кирисима тут же отпустил меня и отступил на шаг.       — Ничего страшного не произошло. Видишь? Могу идти работать медиком.       Я недовольно взглянул на него, потирая щёки:       — Не медиком, а полицейским. Скрутили меня, как преступника. Кирисима:       Я неловко отошёл к столу, чувствуя, как горят уши. Зачем я его скрутил? Зачем ляпнул ту чушь? Это же прозвучало как... Но он не испугался. Даже пошутил про полицейского. Я улыбнулся и пошёл в душ.       Когда я вернулся, Хикару уже сидел на кровати, закутавшись в одеяло так, что наружу торчала только макушка. Он листал фильмы на телевизоре и выглядел при этом до невозможности по-домашнему. Я достал из аптечки термометр и молча протянул ему.       — У меня не болит голова, — приподнял он брови.       — И что? На всякий случай.       Он недовольно сунул градусник под мышку, а я тем временем прибавил тепла на сплит-системе и полез в чемодан. Где-то на дне лежал тёплый свитер, который я взял с собой на всякий случай, просто потому что привык всё предусматривать.       Хикару включил фильм. Я с первых же кадров понял: опять ужастик. Я недовольно вздохнул.       — Опять?       — А что не так? — он выглянул из своего кокона. В этой горе одеяла, с растрёпанными волосами, он смахивал на цыплёнка. — Это триллер, а не ужастик.        — Одно и то же. Опять не усну ночью, — тихо буркнул я и присел на край кровати, взял у него градусник. Тридцать шесть и девять. Субфебрильная. Я сжал челюсти. Вот же...       — Что там? — спросил он, заглядывая в градусник.       — Нормально, — соврал я и, не дав ему опомниться, натянул на него свой свитер. Он дёрнулся от неожиданности, запутался в рукавах, а когда я дёрнул свитер вниз, его голова наконец показалась из высокого воротника. Волосы смешно наэлектризовались и торчали во все стороны.       — Зачем? — фыркнул он, пытаясь пригладить волосы.       — Чтобы не замёрз, — коротко ответил я и отвернулся к телевизору, стараясь не показывать, как меня забавляет его вид. Хикару:       Я недовольно поворчал, поправляя свитер, который Кирисима бесцеремонно натянул на меня, как на ребёнка. Воротник был таким высоким, что я едва выглядывал из него, а волосы наэлектризовались и торчали во все стороны. Но свитер был тёплым, мягким и пах им. Я нахмурился и снова укутался в одеяло. Меня почему-то трясло.        На экране что-то громко зажужжало. Я дёрнулся от неожиданности и услышал, как рядом вздрогнул Кирисима. Я вспомнил его слова: «Опять не усну ночью». Он плохо спит после ужастиков и всё равно сидит со мной, смотрит этот фильм, просто потому что я его включил? Я взял пульт и переключил на какой-то старый детектив. Кирисима бросил на меня короткий взгляд, но ничего не сказал.       Он лежал рядом, на другой половине кровати, поверх одеяла, и я чувствовал тепло его тела даже через слои ткани. Детектив был скучным, тягучим, и я боролся со сном, но веки тяжелели, и в какой-то момент я просто уснул, укутанный в его свитер, под размеренное дыхание рядом. Кирисима:        Я выключил телевизор. Этот нудный детектив меня уже утомил. Я взглянул на Хикару. Он спал, закутавшись в одеяло и мой свитер, и выглядел при этом до невозможности мило. Я аккуратно коснулся тыльной стороной ладони его лба. Вроде бы не горячий. Хорошо. Значит, температура не поднялась.       А вот я сам зажарился так, что вспотел. Этот дурацкий кондиционер, который я сам же и включил на полную мощность, теперь превратил номер в сауну. Я второй раз сходил в душ и вернулся в комнату, оставшись в одних боксерах. Всё равно жарко. На матрас идти категорически не хотелось. Спина до сих пор ныла, а завтра ещё целый день на объекте. Я прилёг на край кровати, подальше от Хикару, и достал телефон. Полежу немного, проверю почту, а потом перелягу на матрас. Ну, как и ожидалось, через пять минут я уже спал. Хикару:       Я проснулся раньше будильника. Состояние было отличное, горло почти не болело, голова не кружилась, я даже выспался, что со мной случалось редко. Ещё не открывая глаз, я почувствовал, что лежу не один. По спине пробежали мурашки. Я осторожно, боясь дышать, приоткрыл глаза. Опять я его обнимаю? Боже, мне уже стыдно заранее...       Но нет. Я лежал на боку, ровненько, на своей половине кровати. А вот Кирисима... Его рука была под моей головой, вместо подушки, а я дышал ему прямо в обнаженную грудь. Сердце забилось с двойной скоростью. Он меня обнимает. Его свободная рука тяжёлым, тёплым грузом лежала на моей талии, прижимая меня к себе. Его дыхание было ровным и глубоким, и я чувствовал его прямо у своей макушки.       Я сплю в одной кровати со своим начальником! А он ещё и обнимает меня! Я аккуратно, на пару сантиметров, приподнял голову и увидел его лицо. Спокойное, расслабленное, без обычной хмурой складки между бровей. Красивый. Я замер, боясь разбудить его, и просто смотрел. А потом он пошевелился во сне и прижал меня к себе чуть крепче. Я зажмурился. Сердце заколотилось. Я лежал, как в коконе, и не мог понять, хочу ли я вырваться или остаться здесь навсегда.       А потом я почувствовал... Утренний стояк. Мой собственный, предательский, упирающийся прямо в его пах. Я зажмурился от стыда. Боже, почему именно сейчас? Почему я не могу просто тихо выскользнуть из постели и сделать вид, что ничего не было? Я попытался отодвинуться, но он только крепче прижал меня к себе во сне. И я почувствовал, что у него тоже стоит. Через тонкую ткань боксеров, прямо напротив моего. Они слегка соприкасались –горячие, твёрдые, – и от этого ощущения у меня перехватило дыхание. Мне было стыдно. До дрожи. Но мне было и приятно. Так приятно, что я не мог заставить себя отодвинуться.       Я снова поднял глаза и посмотрел на него. Его тело было... красивым. Я раньше не рассматривал его так близко. Широкие плечи, рельефная грудь, мышцы на животе, которые проступали даже в расслабленном состоянии. Я никогда не видел мужчину так близко. Я аккуратно провёл пальцами по его груди, по выпирающим мускулам, по тёплой коже. Он не проснулся. Только дыхание на секунду сбилось, а потом снова стало ровным.       Я отдёрнул руку, чувствуя, как горят щёки. Что я делаю? Я глажу своего начальника, пока он спит? Я зажмурился и уткнулся лицом в его горячую грудь. Мне было стыдно. Кирисима:        Я проснулся не от будильника. Не от света. А от тепла. Оно было повсюду – вокруг меня, подо мной, рядом. Я ещё не открыл глаза, но уже чувствовал: что-то не так. Вернее, наоборот. Что-то слишком «так». Моя рука лежала на чём-то тёплом и живом. Моё лицо утопало в чужих волосах – мягких, пахнущих чем-то сладким и знакомым. А напротив моего паха, через тонкую ткань боксеров, упиралось что-то твёрдое. И я знал, что это... Точнее, кто.       Хикару спал в моих объятиях, прижавшись ко мне всем телом, как котёнок. Его утренний стояк упирался прямо в мой, и они соприкасались через тонкую ткань. Мой дернулся от такой близости и потерся о его горячую плоть. Я закусил губу, боясь пошевелиться. Я чувствовал каждую деталь: каждую вену на его члене, тепло его кожи, его дыхание на моей груди, его пальцы, которыми он слегка упирался в мой бок. Я был в одних боксерах, он – в моём свитере и своём белье, но этого было достаточно, чтобы сойти с ума.       Я приоткрыл глаза и посмотрел на него. Его лицо было спокойным, расслабленным, губы чуть приоткрыты. Он спал. Такой спокойный, красивый, почти ангел. А я лежал и боялся пошевелиться, потому что малейшее движение — и я бы уже не смог сдержаться. Я хотел его. До дрожи. До боли. Я закрыл глаза и заставил себя дышать ровно. Это было самое трудное утро в моей жизни. И одновременно самое прекрасное. Хикару:       Я «проснулся» первым, нарочито резко, слишком громко, пробормотал что-то про «ой, уже утро» и буквально скатился с кровати на свою половину, запутавшись в одеяле. Сердце колотилось. Я слышал, как он зашевелился, как пробормотал «доброе утро» хриплым, низким голосом, от которого у меня мурашки побежали по спине, и ушёл в ванную. Вода шумела долго. Я лежал, уткнувшись лицом в подушку, и не мог перестать думать о том, что случилось. Мне было одновременно стыдно и... приятно. Очень приятно.       За завтраком мы сидели в тишине. Я не мог поднять на него глаза. Просто не мог. Каждый раз, когда я пытался, перед глазами вставала картинка: его тело, его рука на моей талии, наши стояки, соприкасающиеся через ткань. Я краснел и утыкался в свою тарелку. Он, кажется, тоже чувствовал себя неловко, смотрел куда-то в сторону.       — Сегодня последний день, — вдруг произнёс он. — Надо приехать пораньше. Закончим быстрее – вернёмся в Сеул в пятницу.       Я молча кивнул, не поднимая глаз. Кирисима:       Я вышел из ванной после холодного душа. Он уже сидел за столом – красный, взъерошенный, со смешным отпечатком после сна на щеке. Я сел напротив и сделал вид, что очень занят завтраком. Мы ели в тишине. Я чувствовал, как между нами висит что-то невысказанное, но не знал, как к этому подступиться. Да и стоит ли? Вдруг он жалеет. Может, ему было неловко. Может, он вообще думает, что это случайность, и не хочет об этом вспоминать. Я сжал челюсти и уставился в свою кружку.       — Сегодня последний день, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Надо приехать пораньше. Закончим быстрее – вернёмся в Сеул в пятницу.       Он кивнул, не поднимая глаз. Его щёки всё ещё горели. Что ты чувствуешь? О чём ты думаешь? Ты тоже это почувствовал?        Вслух я, разумеется, ничего не сказал. Просто допил кофе и встал. Надо работать. Может, это отвлечёт нас обоих. Хотя вряд ли. Хикару:       День в принципе прошёл хорошо. Мы почти не разговаривали о том, что случилось утром, и, наверное, это было к лучшему. Работа отвлекла меня. Я делал замеры, сверял чертежи, общался с бригадиром и на какое-то время даже забыл о том, как проснулся в его объятиях.       Кирисима стоял неподалёку, я видел его краем глаза. Он не вмешивался, не подсказывал, но я знал, что в любой момент он готов подорваться на помощь. Просто стоял и смотрел. И от этого было как-то  спокойно. Как будто у меня за спиной была стена, о которую можно опереться.       Мы немного не успевали, поэтому не стали обедать. Живот сводило от голода, но я не жаловался – хотелось закончить всё до вечера. И мы закончили. Подписали документы, пожали руки бригадиру, собрали вещи. Можно было возвращаться домой.        Мы быстро собрали вещи. Поезд был в час ночи, так что к обеду пятницы уже должны были приехать в Сеул. Я сидел на кровати рядом с чемоданами, чувствуя, как в животе предательски урчит. Весь день на ногах, без обеда, и теперь организм напоминал о себе.       — Прогуляемся перед дорогой? — вдруг предложил Кирисима, поправляя манжеты и даже не глядя на меня.       Я поднял голову. Было бы неплохо. Может, перекушу и куплю что-нибудь в дорогу. Мы оставили чемоданы в номере и вышли на улицу. Уже стемнело, и мокрый снег лип на одежду, на волосы, на ресницы. Я жмурился от летящих хлопьев и почти ничего не видел перед собой, поэтому просто шёл за Кирисимой, доверяя ему дорогу.       А потом мы остановились. Я поднял голову и застыл на месте. Мы стояли не у кафе, а у кинотеатра. Кирисима как ни в чём не бывало уже показывал электронные билеты на входе, а потом направился к стойке с едой.       Я стоял перед баннерами фильмов и не мог понять, что мы здесь делаем. Кирисима уже взял билеты, а теперь стоял у стойки с едой и, не глядя на меня, заказывал.       — Два корн-дога, рисовый бургер, попкорн. Солёный. Две колы.        Я смотрел на него и не верил своим ушам. Два корн-дога? Бургер? Он что, собирается меня кормить?       — Мы... мы разве не в кафе? — тихо спросил я, когда он протянул мне тёплый свёрток с едой.       — Нет, — коротко ответил он. — Фильм посмотрим.       И показал на афишу. Ту самую, на которую я пялился в первый день, когда мы только приехали. Он заметил? Тогда, на улице, когда я остановился у витрины? Он запомнил?       — Но вы ведь не любите ужастики, — прошептал я, всё ещё держа в руках корн-дог.       — И что, — спокойно ответил он, забирая у кассира попкорн. — Идём. Сеанс через десять минут.       Я поплёлся за ним и не мог поверить. Он купил билеты. На ужастик. Для меня. Зная, что будет плохо спать. Зная, что боится. И он купил мне ужин сам, не спрашивая, просто потому что я голоден... Кирисима:       Я видел, как загорелись его глаза, когда он увидел афишу. Тот самый баннер, на который он смотрел в первый день, замерев у витрины. Я тогда заметил этот взгляд – восторженный, такой детский. Он хорошо поработал. Он справился. И мне захотелось в последний день, пока мы ещё здесь, пока мы ещё вдвоём, сделать для него что-то приятное. Пусть это будет дурацкий ужастик, от которого я потом не усну. Плевать. Одна бессонная ночь – не такая уж большая цена. Его горящие глаза стоят гораздо больше.       Я делал вид, что это совершенно обычный вечер. Что я не планировал это заранее, не вспоминал о том баннере весь день. Он смотрел на меня с недоверием и тихо спросил: «Но вы ведь не любите ужастики». Я пожал плечами. Не люблю. Но он хотел.       Мы сидели в зале, разделённые одним подлокотником и большим стаканом попкорна, и я смотрел на его лицо, освещённое экраном. Он улыбался. И ради этой улыбки я готов был не спать всю ночь. И не только эту.       Фильм начался странно. Сначала какая-то мутная сцена, слишком откровенная, совсем не похожая на хоррор. Я нахмурился, но решил, что это, может, такой заход. Потом началась расчленёнка. Грязная, мерзкая, какая-то абсолютно бессмысленная. Я заметил, как Хикару хмурится и отводит взгляд.       — Страшно? — тихо спросил я, аккуратно коснувшись его ладони на подлокотнике.       Он вздрогнул от неожиданности.       — Нет... противно.       Я сжал челюсти. Он прав. Это не фильм, а какая-то хрень. И я, как идиот, привёл его сюда. Хотел сделать приятно, а в итоге устроил просмотр дешёвой порнухи с кровью. Додумался же. Я убрал руку и отвернулся к экрану, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Я хотел, чтобы он улыбался. А он сидит и отворачивается. И это из-за меня. Хикару:       Я не дождался конца фильма. Аппетит пропал ещё на первых минутах, а теперь меня уже откровенно подташнивало. Все эти хрусты костей, чавканье кишками, мерзкие звуки – это было невыносимо. Я уже не знал, куда деть глаза, и просто сидел, вжавшись в кресло.       — Может, лучше уйдём? — неловко прошептал я, наклонившись к самому уху Кирисимы.       Он нахмурился – кажется, не расслышал, – и приблизил лицо так близко, что я почувствовал его дыхание на своей щеке.       — Пойдёмте отсюда? — повторил я.       Он кивнул. Молча встал, собрал вещи, взял недоеденный попкорн. Я тоже поднялся, чувствуя, как горят щёки. Было неловко. Стыдно. Он потратил деньги, привёл меня сюда, а я ухожу. Но я правда больше не мог. Ещё минута, и меня бы стошнило прямо в кресло. Я шёл за ним к выходу, опустив голову.        Мы вышли на улицу, и холодный ветер сразу ударил в лицо. Я поёжился, застегнул куртку и неловко пробормотал:       — Простите...       Кирисима повернулся ко мне с удивлением:       — За что?       — За то, что... я же сам хотел посмотреть, а в итоге мы ушли. Вы потратили деньги, а я...       — Я тоже виноват, — перебил он. — Должен был прочитать отзывы хотя бы. А не вестись на баннер.       Я поднял на него глаза. Он стоял, засунув руки в карманы пальто, и смотрел на меня. Мокрый снег лип на его волосы, на плечи, но он, кажется, этого даже не замечал.       — Вы хотели сделать мне приятно… — тихо сказал я.       — Хотел, — согласился он. — Но получилось не очень.       Я вдруг улыбнулся. Сам не знаю почему. Может, от того, как спокойно и просто он это сказал. И пусть фильм был ужасным, пусть меня чуть не стошнило, пусть мы ушли, не досмотрев, зато он старался.