Часть 21

Хикару:       Поезд мягко покачивался на стыках рельсов, унося нас обратно в Сеул. За окном медленно кружились редкие снежинки, ночь была тихой и какой-то вязкой, как будто время специально растягивало эти последние часы перед возвращением. В вагоне пахло едой из вагона-ресторана: жареным рисом, кимчи, чем-то сладким. Я сидел, поджав ноги, и доедал остатки попкорна, который мы так и не прикончили в кинотеатре. Странно, но сейчас он казался вкуснее, чем в зале.       Кирисима сидел напротив и смотрел в окно. Вернее, в тёмное стекло, за которым ничего не было видно, кроме редких огней и наших собственных отражений. Его лицо было уставшим, но спокойным, без обычной хмурой складки между бровей. Он молчал, и я молчал, и тишина эта была не неловкой, а какой-то... уютной.       И всё же я спросил. Сам не знаю, почему. Может, потому что в этой тишине было слишком много места для мыслей, а мои мысли всё равно крутились вокруг него.       — Почему вы не стали медиком, как ваш отец?       Он повернулся ко мне не сразу. Сначала я подумал, что он не услышал или не хочет отвечать. Но потом он медленно отвёл взгляд от окна и посмотрел на меня.       — У меня не хватило терпения, — тихо ответил он.       Я удивлённо приподнял брови. Ему? Терпения? Он же может часами проверять чертежи, выискивая ошибку в десятых долях миллиметра. Может терпеливо, пусть и не всегда умело, объяснять мне одно и то же по несколько раз. Может ждать, пока я перестану заикаться в трубку, и стоять рядом, подсказывая шёпотом.       — Врач должен уметь успокаивать, — продолжил он, не дожидаясь моей реакции. — Объяснять, повторять одно и то же по десять раз. Улыбаться, даже когда устал. Держать за руку, когда больно. А я не умею. Я слишком нетерпеливый. Слишком... — он осёкся, подбирая слово, — резкий.       Он замолчал, и мне показалось, что он не хочет продолжать.       — Мой отец военный хирург, — наконец произнёс он, и его голос стал чуть ниже, глуше. — Он всегда говорил, что я хороший специалист, но плохой врач. «Ты не любишь людей», – сказал он мне однажды. И он был прав. Я не люблю людей. Не люблю возиться с ними, утешать, тратить время на разговоры. Не люблю, когда от меня ждут сочувствия, а я не могу его дать. Архитектура дала мне то, чего не могла дать медицина: чёткие линии, расчёты, контроль. С зданиями проще. Они не плачут, не жалуются, не требуют сочувствия. Они просто стоят. Или рушатся, если ты ошибся. И тогда ты просто пересчитываешь заново. С людьми так нельзя.       Он замолчал и снова отвернулся к окну. Я смотрел на его отражение в тёмном стекле и не знал, что сказать.       Он не любит людей? Но он столько сделал для меня. Он помогал мне, даже когда я не просил. Он защищал меня перед клиентом, который орал в трубку. Он хвалил меня. Он купил мне лекарства, когда у меня заболело горло, и сидел рядом, пока я их принимал. Он привёл меня в кино, зная, что не будет спать полночи. Он натянул на меня свой свитер, потому что я замёрз.       Может, он ошибается. Может, он любит людей, просто не всех. Или просто не умеет это показывать. Может, его отец был неправ.       — А ты? — вдруг спросил он, переводя взгляд на меня. — Почему стал архитектором?       Я замер. Вопрос застал меня врасплох, я совсем не ожидал, что он спросит в ответ. Ему правда интересно? Или он просто хочет заполнить паузу?       Я опустил глаза и начал говорить. Сначала тихо, неуверенно, но потом слова потекли сами.       — У меня был дедушка. Он строил дома в нашем районе. Говорил, что дом должен стоять так, чтобы его не снесло ни ветром, ни временем. Я часто сидел у него в мастерской, смотрел, как он работает с деревом. Он никогда не кричал. Даже когда я случайно опрокидывал банку с лаком или путал инструменты. Просто улыбался и говорил: «Ничего страшного, давай попробуем снова».       Я замолчал, чувствуя, как в горле сжимается ком. Кирисима молчал, но я знал, что он слушает – я чувствовал это по тому, как он замер, как его дыхание стало тише и ровнее.       — Я хотел быть мангакой, — признался я, и мои щёки слегка порозовели. — Рисовал комиксы, придумывал истории. Но дедушка умер, когда я был в старшей школе. И я подумал... — я запнулся, подбирая слова, — я подумал, что могу рисовать не только на бумаге. Могу рисовать то, что будет стоять веками. Как его дома. Как память о нём.       Я поднял глаза и встретился с ним взглядом. Его лицо было всё таким же непроницаемым, но в глазах мелькнуло понимание.       — Хороший у тебя был дедушка, — тихо произнёс он.       — Да, — ответил я. — Очень.       За окном падал снег. Я смотрел на белые хлопья, которые таяли на стекле, оставляя мокрые дорожки, и думал о том, что это, кажется, первый раз, когда я рассказал кому-то о дедушке. И я вдруг понял, что больше не плачу, когда вспоминаю дедушку. Может, потому что прошло время. А может, потому что рядом был кто-то, кто понял. Кирисима:       Я припарковался у его подъезда и заглушил двигатель. В салоне сразу стало тихо, только снег шуршал по лобовому стеклу, налипая на дворники. Хикару отстегнул ремень, взял свой рюкзак и замер, держась за ручку двери. Не выходил. Медлил.       — Спасибо вам, — тихо произнёс он, не глядя на меня. — За командировку, за... лекарства, за кино. Мне очень понравилось. С вами.       Он замолчал, и я видел, как его пальцы сжали ручку двери. Он хотел сказать что-то ещё, но не решался. Я ждал. Сердце стучало слишком быстро, но я молчал. Если он хочет сказать – скажет. Если нет – я не буду давить.       — Мне тоже, — ответил я, когда пауза затянулась. — Понравилось с тобой.       Он на секунду замер, а потом быстро, пока не передумал, выпалил:       — Я бы хотел... чтобы мы ещё куда-нибудь поехали. Вместе.       И выскользнул из машины, даже не попрощавшись. Дверь хлопнула, и я остался один. Смотрел, как он бежит к подъезду с рюкзаком наперевес, и улыбался как идиот. Он сказал это. Сам. Не потому что я попросил, не потому что Араи подтолкнул, не потому что был пьян. Он хочет быть рядом. Хочет, чтобы мы ещё куда-нибудь поехали. Вместе.       Это лучшее, что я мог услышать. Лучше любых прикосновений, лучше любых поцелуев. Потому что это искренне. Потому что он, кажется, больше не боится.       Я сидел в машине ещё минут пять, глядя на его окна. Свет на кухне горел, и я видел тени за шторой – наверное, его мама встречала. Потом завёл двигатель и поехал домой.

***

      Я проснулся поздно. В кои-то веки можно было никуда не спешить, не проверять почту, не думать о дедлайнах. Суббота, первый настоящий выходной за долгое время. Но тишина в квартире стояла такая, что звенело в ушах. Я сварил кофе, сел у окна и поймал себя на том, что прислушиваюсь. К чему? К шагам? К голосу? К тихому «ой, я снова перепутал»? Нет. Ничего. Только снег за окном и редкие машины на парковке.       Я скучал. По-настоящему, глупо, по-щенячьи. По его легкому запаху, по его голосу, который дрожит, когда он волнуется, и становится мягче, когда он улыбается. По тому, как он хмурится, когда что-то не понимает, и как его глаза загораются, когда ему что-то нравится. Я привык к нему за эти несколько дней. Привык к тому, что он рядом – в соседнем кресле, рядом на кровати, в соседнем кресле поезда. Привык к теплу его тела, к звуку его дыхания, к тому, как он бормочет во сне.       Я не хотел быть один. Но я не мог просто взять и написать ему. Это было бы... слишком. Слишком навязчиво. Слишком откровенно. «Я скучаю» – что он на это ответит? Смутится, наверное. Или испугается. Нет. Пусть отдыхает. Пусть проведёт выходные с семьёй. Хикару:       Я проспал до полудня. Проснулся, когда солнце уже вовсю заливало комнату, а Манду нагло развалился у меня на груди и мурчал, как трактор. Я потрепал его за ухом, зевая. Наконец-то я дома. Но где-то на краю сознания шевелилась мысль: «А там, в Тэгу, было... хорошо».       Я покормил кота, позавтракал, помог маме с уборкой. Она всё утро ходила за мной по пятам, делая вид, что просто так оказалась рядом – то с тряпкой, то с чашкой чая, то с какой-то кастрюлей. Я знал этот взгляд. Она хотела спросить, но ждала, пока я сам начну.       Наконец, когда я сел на диван перевести дух, она плюхнулась рядом и выжидающе уставилась на меня.       — Ну? Ты расскажешь наконец или нет? Мне же интересно!       Я улыбнулся. Не сдержался. И рассказал всё. Ну, почти всё. Как мы ехали в поезде, как я работал на объекте, как бригадир пожал мне руку и сказал, что я хороший специалист. Как Кирисима хвалил меня, как он купил мне лекарства, когда у меня заболело горло, и как мы ходили в кино. Я старался говорить буднично, но голос сам собой становился теплее.       Я не стал рассказывать, как мы спали в одной кровати. Как я проснулся в его объятиях, как его рука лежала на моей талии, тяжёлая и тёплая. Как наши стояки соприкасались через ткань, и я не мог пошевелиться. Едва я подумал об этом, лицо тут же вспыхнуло.       — Вы точно работали? — мама прищурилась, и в её глазах заиграли те самые хитрые искорки, которые я слишком хорошо знал. — Больше похоже на свидание.       — Мам! — я покраснел ещё гуще, если это вообще было возможно. — Он просто... он очень хороший руководитель...       — А-а, — протянула она, улыбаясь. — Что-то папин начальник ни разу не водил его в кино и не привозил его телефон к нам домой.       — Значит, плохой начальник, — буркнул я, опуская взгляд.       Она рассмеялась, потрепала меня по голове и ушла на кухню. А я остался сидеть на диване, всё ещё красный, и думал о том, что мама, как всегда, видит меня насквозь.       Позже я лежал на кровати и бездумно листал ленту. Картинки мелькали перед глазами, но я не видел ни одной. Я вспоминал, как он натянул на меня свитер – грубовато, но заботливо. Как держал моё лицо, когда брызгал спрей, и его пальцы были тёплыми и уверенными. Как мы спали в одной кровати, и его рука лежала на моей талии, а я уткнулся носом в его грудь. Как он сказал: «Мне тоже понравилось с тобой».       Я думал, мне будет стыдно. Думал, что буду краснеть и прятать лицо в подушку каждый раз, когда вспомню. Но нет. Стыд ушёл. Осталось что-то другое. Мне хотелось, чтобы всё это повторилось. Чтобы он снова был рядом. Чтобы я снова чувствовал его тепло, слышал его голос, видел, как он хмурится и как редко, почти незаметно улыбается.       Я перевернулся на бок и уткнулся в подушку. За окном падал снег. Манду запрыгнул на кровать и устроился у меня в ногах. А я думал о Кирисиме. О том, как он сидел в поезде и говорил, что не любит людей. И о том, что он, наверное, ошибается.       Кажется, я скучаю. Кирисима:       В воскресенье ко мне заявилась Сумин. Без звонка, без предупреждения, просто открыла дверь своим ключом и вплыла в прихожую. Я сидел на кухне с чашкой кофе и даже не вздрогнул, когда услышал щелчок замка. Привык.       Я тут же бросил взгляд на её живот. Такой же плоский, как и неделю назад. Он вообще расти собирается? Я хотел спросить, но осёкся. Потому что она подняла на меня глаза. Красные, опухшие, с размазанной тушью. Такой я её не видел давно.       — Нет у меня больше ребёнка! — выкрикнула она и разрыдалась, уткнувшись лбом в мою грудь.       Я замер на секунду. Руки сами сомкнулись у неё на спине. Она дрожала всем телом, и я чувствовал, как ткань становится мокрой.       — Что случилось?       — У меня выкидыш, — едва разобрал я сквозь всхлипы.       — Из-за этого придурка?       — От стресса. На работе завал, этот мудак орёт на меня каждый день...       — Отмени свадьбу.       Она только сильнее заплакала, и я почувствовал, как её плечи содрогаются под моими ладонями.       — Слышишь меня? Отменяй свадьбу.       Она отрицательно помотала головой, не отлепляясь от меня. Мы продолжали стоять в коридоре, и внутри меня закипало раздражение на того ублюдка, который довёл её до такого.       — Сумин! — я рявкнул громче, чем хотел, схватил её за плечи и слегка встряхнул, заставляя посмотреть на меня. — Отменяй свадьбу!       — Родители не разрешают, — прошептала она. — Они уже всё оплатили. Сказали, что это мой долг.       Я сжал челюсти. Долг? Какой, к чёрту, долг? Она потеряла ребёнка, её жених орёт на неё каждый день, а она должна выходить за него, потому что родители уже заплатили за банкет?       — Плевать на деньги, — процедил я. — Ты себя слышишь? Ты несчастна. Ты потеряла ребёнка из-за стресса, который он тебе устроил. Какой ещё долг? Ты ему ничего не должна.       Она молчала, опустив голову, и слёзы всё ещё текли по её щекам. Я чувствовал себя беспомощным. Я не знал, что делать. Я не умел утешать. Не умел говорить правильных слов. Я мог только стоять рядом и держать её за плечи, надеясь, что это хоть что-то значит.       — Оставайся у меня, — сказал я тише. — Сколько нужно. Пока не решишь, что делать.       Она подняла на меня заплаканные глаза и слабо кивнула.       Я уложил её на диван, принёс плед, заварил чай. Она пила молча, глядя в одну точку. Я сел рядом и не знал, что говорить. Но, кажется, ей и не нужны были слова. Просто кто-то рядом.       А я думал о Хикару. О том, как я сказал, что не люблю людей. И о том, что, наверное, я сам в это верил. Но сейчас я сидел рядом с рыдающей женщиной, которая когда-то была моей девушкой, а потом просто другом, и понимал: я не хочу, чтобы она страдала. Я хочу, чтобы ей было хорошо. Может, я не такой уж безнадёжный. Хикару:       Родители буквально вытолкали меня на улицу.       — Хватит сидеть дома, иди проветрись! — мама всучила мне куртку, папа похлопал по плечу, и дверь за мной закрылась. Я вздохнул, натянул шапку и вышел на улицу. Снег уже не шёл, но было промозгло, ветрено. Я засунул руки в карманы и побрёл по знакомым улицам, сам не зная, куда иду.       Мысли крутились вокруг Кирисимы. Чем он сейчас занимается? Дома? Смотрит телевизор? Работает? А может, снова в клубе? Я засунул руки ещё глубже в карманы. Не моё дело. Вообще не моё. Он взрослый мужчина, он может делать что хочет. С кем хочет. Где хочет.       Телефон звякнул.       Я глянул на экран на ходу и замер прямо посреди тротуара. Минсу. Его имя на экране выглядело чужим, почти незнакомым – столько времени прошло. Сердце пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой. Я открыл сообщение.       «Давай увидимся. Пожалуйста».       Я стоял и смотрел на эти три слова. «Пожалуйста». Минсу никогда не говорил «пожалуйста». Никогда. Он требовал, ставил перед фактом, но не просил так. Это было настолько на него не похоже, что у меня внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия.       Отец сказал, что он в розыске. А теперь он пишет мне. Просит о встрече. Значит, ему некуда идти? Он в отчаянии. Вдруг случилось что-то действительно страшное?       Я сжал телефон в руке. Надо помочь. Просто хотя бы узнать, что случилось. Я же не могу просто взять и отвернуться. Мы дружили десять лет. Да, он был эгоистичным, никогда меня не слушал, но он был рядом. Когда-то.       — Ты где? — написал я и уже развернулся в нужную сторону.       Я шёл быстро, почти бежал. В груди нарастала паника. Он бросил меня, перестал со мной общаться, заблокировал без объяснений. А сейчас просит о помощи. Но как я ему помогу? Что я вообще могу?       Минсу ждал меня в заброшенном гараже, где мы когда-то прятались от дождя. Я не был здесь со школы. Место совсем не изменилось: те же выцветшие граффити на стенах, чужая сломанная тачка, стоящая здесь, казалось, уже лет сто, пыль, вонь, ржавчина. Воздух был спёртым, застоявшимся, и я невольно закашлялся, переступая порог.       Только Минсу был другим.       Он стоял, прижавшись спиной к холодной стене, в грязной толстовке с надвинутым капюшоном. Когда я вошел в гараж, он поднял голову, и я вздрогнул. Синяки под глазами, воспалённые, красные веки. Осунувшееся лицо, щёки впали, скулы заострились. Он похудел. Сильно. Я смотрел на него и не мог поверить, что это тот самый Минсу, который всегда выглядел так, будто только что вышел из салона.       — Спасибо, что пришёл, — хрипло произнёс он, пытаясь улыбнуться. Улыбка вышла жалкой, кривой, совсем не похожей на ту нахальную ухмылку, которую я помнил.       — Что случилось, Минсу? — тихо спросил я, чувствуя, как внутри всё сжимается. Я знал его десять лет. Он никогда не был таким.       Он долго молчал, прежде чем начать. Смотрел куда-то в сторону, кусал губы, переступал с ноги на ногу. А потом заговорил так быстро, сбивчиво, постоянно выглядывая из гаража, словно за ним кто-то должен был прийти.       — Помнишь тот клуб? Куда я тебя водил. — Он сделал шаг ко мне, и я заметил, как его пальцы мелко дрожат. — Я там познакомился с парнями. Мне казалось, что я им интересен. Они говорили, что я особенный. Что им можно доверять. Они были... — он замолчал, подбирая слово, — убедительные.       Я слушал и чувствовал, как холодок бежит по спине. Наблюдал, как он шныряет по углам гаража, не в силах устоять на месте больше секунды. Он был дёрганым, нервным, и это пугало меня даже больше, чем его слова. Я снял рюкзак, поставил на старый стол, который тут же угрожающе скрипнул под весом, хотя рюкзак был почти пустой.       — Лучше переставь, а то полка рухнет, — бросил Минсу, и я послушался: полка и правда прогнулась. Я смахнул ладонью пыль со старой тумбы и поставил рюкзак туда, отряхнул ладони. Пыль была везде, липла к одежде, забивалась в нос.       Минсу продолжил говорить, наворачивая круги по гаражу:       — Сначала было весело. Они угощали меня, давали попробовать... Ну, ты знаешь, всякое. — Он избегал моего взгляда, смотрел в пол и продолжал выглядывать в щель между дверями, будто боялся, что я позвал с собой отца. — Я думал, что могу остановиться в любой момент! Я знал, что могу, Хикару!       Он повысил голос, глядя на меня безумными, воспалёнными глазами. Я вжал голову в плечи. Он выглядел жалко и одновременно пугающе, как загнанный зверь, который уже не контролирует себя.       — Закрой, пожалуйста, дверь, — дёрнулся он, и я аккуратно прикрыл металлическую створку. В гараже стало пугающе темно. Узкие полоски света пробивались сквозь щели. Пыль лезла в нос, застоявшийся воздух душил. Я закашлялся.       Минсу продолжил:       — А потом они сказали, что я должен. За дозы. А денег у меня не было. — Его голос стал глуше, слова путались. — И тогда они сказали: будешь распространять. Просто передавать пакеты. Ничего сложного. Ну я и согласился. Просто чтобы долг закрыть! Я же не собирался... это должно было быть один раз. Но потом... — он замолчал и прижался спиной к стене, словно она могла его защитить. — Меня чуть не поймали. В том районе, где твой отец патрулирует. Я убежал, но я уверен, что они меня ищут. И полиция, и те парни. Они думают, что я сдам их. А я... я не знаю, что делать.       Он поднял на меня красные глаза, полные отчаяния. Я никогда не видел, чтобы Минсу плакал.       — Хикару, ты единственный, кто у меня остался. Твой отец... он ведь полицейский. Может, он сможет помочь? Договориться? Я всё расскажу, сдам тех ублюдков, только бы меня не посадили. Я не хочу в тюрьму. — Его голос сорвался на шёпот.       Я смотрел на него и не знал, что сказать. Внутри всё смешалось: жалость, обида, страх, растерянность. С одной стороны, он был моим другом. Мы вместе выросли, провели половину жизни бок о бок. Я знал его родителей, знал его квартиру, знал, как он смеётся и как злится. Но с другой – то, что он сделал, было неправильно. Опасно. И он пришёл ко мне не потому что соскучился, а потому что ему нужна помощь. Потому что больше не к кому.       — Почему ты меня заблокировал тогда? — тихо спросил я. Этот вопрос сидел во мне всё это время, как заноза.       Он отвёл взгляд. Долго молчал, покусывая губу. А потом нехотя ответил:       — Я разозлился. В тот день я звал и Араи с Кирисимой, и тебя. И вы пошли втроём. Без меня. Мне было обидно, Хикару... — Его голос дрогнул. — Ты впервые отказал мне. Впервые выбрал кого-то другого. Я думал, ты всегда будешь рядом, всегда будешь делать то, что я скажу. А тут... ты просто взял и не пришёл. И я сорвался. Начал... употреблять. Сначала просто чтобы забыться, а потом...       Он замолчал, и я почувствовал, как в груди что-то болезненно сжимается. То есть это из-за меня? Я тогда отказал ему, и он пошёл под откос. Я бы тоже обиделся, если бы мой единственный друг так поступил. Если бы он выбрал кого-то другого. Я опустил глаза, чувствуя, как к горлу подступает ком.       Он продолжал:       — Хикару, я знаю, что я мудак. Я использовал тебя. Я никогда тебя не слушал. Я был дерьмовым другом, и ты имеешь полное право меня послать. — Он поднял на меня глаза, и я увидел в них слёзы. — Но сейчас мне реально страшно. Мне некуда идти. Кроме тебя – никого.       Я сглотнул. Внутри боролись жалость и обида, страх и желание помочь. Я смотрел на него и понимал, что не могу просто развернуться и уйти. Даже после всего, что было. Даже после того, как он меня бросил. Потому что когда-то он был единственным, кто был рядом. И потому что, может быть, я действительно отчасти виноват в том, что случилось.       — Я поговорю с отцом, — наконец произнёс я. — Но ты должен сам всё ему рассказать. Всё, что знаешь. Без утайки. Если ты что-то скроешь, я не смогу тебе помочь.       Минсу кивнул, и по его щеке покатилась слеза. Он быстро смахнул её рукавом, как будто стыдясь своей слабости. А потом вдруг шагнул ко мне и прильнул, обнимая. Я замер на секунду, но потом неуверенно положил ладони ему на спину.       — Спасибо. Я... я правда не заслужил такого друга, как ты, — прошептал он мне в плечо.       Я молча стоял, пока он обнимал меня. В гараже пахло пылью и ржавчиной, где-то капала вода, и было холодно. Но я не отстранялся. Я помогу. Потому что не могу иначе. Потому что когда-то он был единственным, кто был рядом. И потому что, наверное, я правда отчасти виноват.