Часть 26

Хикару:       Мы поднялись на третий этаж в полном молчании. Я шёл первым, чувствуя спиной его присутствие. Кирисима поднимался за мной, и каждый его шаг отдавался у меня в висках. Я только что поцеловал его. Почти в губы. А теперь он идёт ко мне домой. На ужин. К моим родителям...        Дверь распахнулась раньше, чем я успел достать ключи. Мама стояла на пороге и сияла.       — Наконец-то! Кирисима-сси, проходите! — она поклонилась, и он ответил вежливым поклоном. — Я так рада, что вы смогли выбраться! Хикару мне все уши прожужжал «позову, позову», а сам...       — Мам! — пискнул я.       — Что? — она уже принимала у Кирисимы пальто. — Проходите, ужин готов. Минсок-а, иди сюда, у нас гость!       Из гостиной вышел отец. Он спокойный, расслабленный, но взгляд его оставался цепким. Он увидел Кирисиму и коротко кивнул:       — Рад видеть снова, Кирисима-сси.       — Взаимно, — Кирисима чуть склонил голову.       — Я Мисон, мама Хикару, — она запнулась, вспомнив, что они уже знакомы, и рассмеялась. — Ой, мы же виделись! Но тогда всё было так быстро... Проходите, проходите, мы вас ждали!       Она провела нас в гостиную, где уже был накрыт стол. Я замер на пороге. Она приготовила чапччэ, кальбичим, несколько видов панчанов, рис, суп. И шоколадный торт, про который она спрашивала ещё две недели назад.       — Вы, наверное, устали, — мама усадила Кирисиму на стул. — Хикару говорил, у вас всю неделю завал.       — Бывает, — Кирисима сел, и я заметил, как он слегка расслабился. — Спасибо за приглашение. Давно хотел зайти.       Я вытаращил на него глаза. Давно хотел? Он хотел? Почему тогда не говорил?       Отец уже наливал себе соджу.        — Ну, с днём рождения, сынок, — отец поднял рюмку. — Расти большой. И отдельное спасибо вам, Кирисима-сси. За то, что нашего оболтуса до дома довозите. И за проект, где он сам справился. Слышал, он там всех впечатлил.       — Он справился отлично, — ответил Кирисима, и я понял, сижу улыбаюсь как дурак. — Я даже не сомневался в нем.       Мама расцвела. Она принялась накладывать еду – сначала Кирисиме, потом мне, потом отцу. Кирисима вежливо принимал добавку и даже похвалил чапччэ – сказал, что оно напоминает ему то, что готовила его бабушка. Мама чуть не прослезилась.       — Кирисима-сси, а как ваши родители? — спросила она. — Хикару говорил, ваш отец – военный хирург. Наверное, очень строгий человек.       — Строгий, — согласился Кирисима. — Но справедливый. Мы не всегда ладили, но сейчас... — он сделал паузу, — сейчас я понимаю его лучше.       Отец кивнул с видом человека, который знает, о чём речь. Он налил себе ещё, кажется, уже четвёртую, и откинулся на спинку стула.       — Знаете, Кирисима-сси, — начал он, и я сразу напрягся, — я тогда, в тот день с Минсу, не сразу понял. Но теперь вижу. Вы о моём сыне заботитесь не как начальник.       Я замер с палочками в руке. Мама перестала жевать. Кирисима медленно поставил стакан на стол.       — А как человек, которому он небезразличен, — продолжил отец и прищурился. — Я прав?       Тишина. Я слышал только стук собственного сердца.       — Правы, — ответил Кирисима спокойно, без тени сомнения.       Отец смотрел на него каким-то оценивающим взглядом, а потом медленно кивнул:       — Вот и хорошо. Я такое уважаю. Главное, продолжайте в том же духе.       — Пап! — я наконец обрёл дар речи. — Ты что...       — А что я такого сказал? — он невинно развёл руками. — Я просто высказал уважение.       Я перевёл взгляд на Кирисиму. Его щёки чуть порозовели. Он смущается? Мне стало так неловко и тепло одновременно, что я уткнулся в тарелку и не поднимал глаз до конца ужина.       После чая с тортом мама бросила на меня многозначительный взгляд и подхватила отца под локоть:       — Ну всё, дорогой, идем. Ты сегодня перебрал.       — Я? — возмутился тот. — Я в полном порядке. Но если надо, я провожу гостя...       — Я провожу! — выпалил я слишком быстро.       Мама улыбнулась и утянула отца в спальню. Мы вдвоём вышли в прихожую. Кирисима наклонился, чтобы завязать шнурки, а я стоял рядом и думал о том, что произошло. О том, как я поцеловал его в машине. О том, что отец, по сути, сказал, что одобряет нас. Как пару. И от этого было так стыдно перед Кирисимой, перед родителями, перед самим собой, что я не знал, куда девать глаза.       Кирисима завязал шнурки, выпрямился и вдруг наклонился ко мне.       Всё произошло как в замедленной съёмке. Его лицо приближалось все ближе и ближе, его глаза смотрели прямо в мои, его дыхание касалось моей кожи. Я зажмурился. Сердце остановилось. Он сейчас поцелует меня. Прямо здесь. В прихожей. В моей квартире. Я ждал. И одновременно боялся, и хотел, и...       Ничего.       Я открыл глаза. Кирисима стоял совсем близко, и на его губах играла улыбка. Он не поцеловал меня. Просто наклонился и прошептал, почти касаясь моего уха:       — Я потом повторю то, что ты сделал в машине. Когда ты будешь готов.       И выпрямился.       Я стоял красный как рак, открыв и закрыв рот. Я готов! Уже готов! Прямо сейчас! Но он уже открыл дверь. Бросил на меня довольный взгляд, с искорками смеха в чёрных глазах и вышел в коридор.       Дверь закрылась. Я остался стоять в прихожей, прижимая ладони к горящим щекам. Он знал. Знал, что я ждал. И специально... специально...       Я уткнулся лбом в стену. Вот же. Издевается. Точно издевается. Но я не мог перестать улыбаться.       Из спальни донёсся приглушённый голос отца:       — Мне нравится этот парень. С характером. Уважаю.       — Тише ты, — зашипела мама. — Они ещё в коридоре, всё слышно.       Я зажал рот ладонью и тихо, почти беззвучно рассмеялся. Кажется, это был лучший день рождения в моей жизни. Кирисима:       Я вышел из подъезда и на секунду остановился, вдохнув морозный воздух полной грудью. Февральский ветер обжёг лёгкие, но было тепло.  Я сел в машину, но не торопился заводить двигатель. Просто сидел, глядя на светящиеся окна их квартиры на третьем этаже, и прокручивал в голове этот вечер.       Его мама – заботливая, с той же лучистой улыбкой, что у Хикару. Она не просто накрыла на стол, она ждала меня. Готовилась. Его отец – суровый, цепкий, но справедливый. «Вы о моём сыне заботитесь не как начальник». Я тогда чуть не поперхнулся. Но ответил как есть. И он принял это. Кивнул. Дал понять, что одобряет.       Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Перед глазами снова всплыло его лицо. Красное, смущённое, когда отец сказал про «кого-то большего». Как он прятал глаза в тарелку. Как он замер в прихожей, когда я наклонился к нему. Как зажмурился, ожидая поцелуя.       А я не поцеловал.       Потому что хотел, чтобы он запомнил этот момент. Чтобы это было не спонтанно, не случайно, не «ой, я нечаянно». Чтобы когда я наконец сделаю это по-настоящему, он был готов. Не испуган. Не растерян. А ждал. Хотел.       И он ждал. Я видел это по его глазам, когда он открыл их и понял, что поцелуя не будет. В них было столько всего: смущение, удивление, разочарование. Он ждал. Он хотел, чтобы я поцеловал его. И от этого осознания было пиздец как приятно.        Я завёл мотор и медленно выехал с парковки. За окном мелькали фонари, редкие прохожие, вывески закрытых магазинов. Я вёл машину и не мог перестать улыбаться. Как идиот. Как самый счастливый идиот на свете.       Его родители одобрили. Он ждал поцелуя. Он надел мой шарф, который я выбирал три дня, пересмотрел десяток сайтов и в итоге купил, даже не глядя на цену. Он сидел рядом со мной за столом, красный, счастливый. И я понимал: я хочу, чтобы так было всегда. Не только по праздникам. Не только когда он забывает телефон или попадает в беду. Всегда.       Я прибавил громкость магнитолы и поймал себя на том, что барабаню пальцами по рулю в такт. Домой ехать не хотелось. Хотелось развернуться, подняться обратно на третий этаж и...       И что? Поцеловать его прямо в прихожей, пока родители спят? Нет. Пусть ждёт. Пусть думает. Пусть в понедельник приходит в офис и краснеет, вспоминая. А я... я буду смотреть на него. И ждать момента, когда он будет готов.       Я свернул на свою улицу и вдруг поймал себя на том, что тихо смеюсь. Один. В машине. Посреди ночи. Как дурак. Но это было самое прекрасное чувство на свете. Хикару:       Воскресенье началось с сообщения.       Я лежал в кровати, лениво гладил кота и думал о вчерашнем вечере. О том, как Кирисима наклонился ко мне в прихожей. Как я зажмурился, ожидая поцелуя. Как его губы не коснулись моих, а голос был такой низкий, тёплый, с искорками смеха. Как он прошептал: «Я потом повторю то, что ты сделал в машине». Я до сих пор краснел, вспоминая этот момент. И злился. Совсем чуть-чуть. Потому что я был готов. Уже готов. А он...       Телефон пиликнул.       «Я заеду за тобой в два. Одевайся теплее.»       Я уставился на экран. Что? Куда? Зачем? Я перечитал сообщение трижды, но вопросов не убавилось. Ни объяснений, ни уточнений, просто короткий приказ.       — Мам! — крикнул я, скатываясь с кровати. — Я сегодня не обедаю дома!       — А куда ты? — она выглянула из кухни.       — Не знаю, — честно ответил я, натягивая свитер.       Она посмотрела на меня, на мой новый шарф, который я уже машинально обматывал вокруг шеи, и улыбнулась той самой хитрой улыбкой, которую я слишком хорошо знал.       — Ну, удачи.       Ровно в полдень знакомая чёрная машина остановилась у подъезда. Я сел, пристегнулся и вопросительно посмотрел на Кирисиму. Он был в тёмно-синем свитере и свободных брюках, будто собрался на обычную прогулку. Но глаза... глаза были другими. Не уставшими, как вчера. Они блестели. Как у человека, который что-то задумал.       — Куда мы едем? — спросил я, когда мы выехали на дорогу.       — Увидишь, — коротко ответил он и больше не проронил ни слова.       Я смотрел в окно, гадая. Ресторан? Нет, для ресторана слишком рано. Кино? Может быть. Парк? Он не был похож на человека, который гуляет по паркам. Я терялся в догадках, пока мы не свернули на парковку возле огромного стеклянного здания. Вывеска над входом гласила: «Ледовый дворец».       — Мы... на каток? — я уставился на него.       — Ты же любишь кататься, — он пожал плечами, будто это было очевидно.       — Откуда вы знаете?       — Видел фото. В инстаграме.       Я застыл на месте. Он смотрел мой инстаграм? Листал мои старые фото? Видел, как я катаюсь с Минсу два года назад? Я открыл рот, чтобы спросить, но он уже вылез из машины.       Каток был почти пустым. Воскресный день, а людей мало. Только пара ребятишек у бортика, которых родители уже собирали домой. Я огляделся и почему-то сразу понял: он специально выбрал такое время. Чтобы никого не было. Чтобы только мы вдвоём.       Мы переобулись, и я неловко шагнул на лёд. Ноги сразу вспомнили: да, я катался. Не бог весть как, но уверенно. Кирисима вышел следом, и я заметил, что он двигается чуть скованно.       — Вы не катаетесь? — спросил я, скрывая улыбку.       — Давно не практиковался, — сухо ответил он.       Я невольно хмыкнул, глядя, как мой руководитель – человек, который контролирует всё и вся! – осторожно перебирает ногами, боясь поскользнуться. Это было так... по-человечески. Так неожиданно мило, что я едва сдержал улыбку.       Мы сделали пару кругов. Я катился впереди, он чуть позади, стараясь держать равновесие. Потом я притормозил и протянул ему руку.       — Давайте помогу. Здесь есть аллея, там лёд ровнее.       Он посмотрел на мою ладонь, потом на меня. В его глазах мелькнуло что-то, чего я не мог понять. Он взял меня за руку. Его пальцы были горячими, несмотря на холод. Кирисима:       Я увидел то фото случайно.       Листал инстаграм от скуки, пока Сумин в очередной раз собирала вещи и хлопала дверьми. Пролистывал ленту, и вдруг попался он. Хикару. На катке. Смеётся, раскрасневшийся от мороза, в дурацкой шапке с помпоном. Рядом с ним Минсу, тогда ещё друг, ещё не предатель. Но я смотрел не на Минсу. Я смотрел на Хикару. На его улыбку, на блестящие глаза, на то, как он держится на коньках. Он был счастлив на этом фото. И я подумал: «Я хочу увидеть это вживую».       Фото было старым, двухлетней давности. Но оно врезалось мне в память.       А вчера, когда вернулся домой после ужина у его родителей, когда сидел в машине и не мог перестать улыбаться, я вдруг понял: зима скоро закончится. Февраль на исходе. Ещё неделя-две, и катки закроются. А я так и не сводил его туда.       Я открыл ноутбук и купил билеты на воскресенье. На дневной сеанс – в это время там почти никого.       Утром я проснулся с ощущением, что сегодня всё изменится. И всю дорогу до его дома думал: «Только бы он согласился».       Он согласился. Сел в машину, смотрел на меня своими красивыми глазами и спрашивал: «Куда мы едем?» А я молчал. Хотел, чтобы это был сюрприз.       Когда мы вышли на лёд, я понял, что сюрприз удался. Его глаза загорелись. Он огляделся, увидел пустой каток, и на его лице расцвела та самая улыбка, ради которой я готов был скупить все билеты на сеанс.       Я не катался лет сто. Серьёзно. Последний раз ещё в университете, и то по настоянию Сумин. Я чувствовал себя неуклюжим, скованным, и он это заметил. Но не стал смеяться. Просто протянул мне руку.       — Давайте помогу.       Я взял его ладонь. Маленькую, тёплую, в смешной варежке. И мы поехали вместе. Я держался за него. Не потому что боялся упасть, а потому что не хотел отпускать. Хикару:        Аллея действительно была пустой. Фонари светили сквозь заснеженные ветки, создавая причудливые тени на льду. Где-то вдалеке играла тихая музыка. Я катился медленно, чувствуя его руку в своей, и думал: «Это похоже на свидание. Опять. Но в этот раз это точно свидание!».       А потом мой конёк попал в выбоину на льду.       Я ахнул, теряя равновесие, и начал заваливаться вперёд. Кирисима рванулся и поймал меня. Мои ладони упёрлись в его грудь, его руки сомкнулись на моей талии. Мы замерли. Его лицо было совсем близко, ближе, чем когда-либо. Я чувствовал его дыхание на своих губах.       Вчера я ждал. И он не поцеловал.       Сегодня я не буду ждать.       Я воровато огляделся – никого. Только мы. Только снег, фонари и тишина. А потом привстал на носочках и прильнул губами к его губам. Легко, невесомо, как пёрышко. Я думал, на секунду, не больше, просто попробовать. Просто узнать, каково это.       Но он не дал мне отстраниться.       Его ладонь мягко легла на мой затылок, не позволяя отодвинуться. Губы прижались к моим крепче, теплее. Я замер, перестав дышать. Это было... не так, как я представлял. Не страшно. Не неловко. А тепло. Горячо. Его губы двигались медленно, осторожно, будто пробовали меня на вкус. Я закрыл глаза и почувствовал, как земля уходит из-под ног. В прямом смысле: коньки снова скользнули, но он удержал меня. Прижал ближе. И поцеловал глубже, и у меня закружилась голова. Кирисима:        Я думал, что моё сердце остановится. Его губы были мягкими, тёплыми, чуть сладкими, кажется, от бальзама для губ. Он хотел отстраниться – я видел это по тому, как дрогнули его плечи. Но я не мог ему позволить. Не в этот раз.       Моя рука легла на его затылок. Я прижал его ближе и поцеловал по-настоящему. Не так, как он – легко, невесомо. А так, как мечтал все эти месяцы. Медленно, глубоко, чувствуя каждое его дыхание. Он не сопротивлялся. Его пальцы вцепились в мой свитер, а губы неуверенно, робко ответили на поцелуй. Я боялся спугнуть его. Боялся, что он отшатнётся, покраснеет и убежит, как в прошлый раз. Но он не убежал. Когда я наконец отстранился, он стоял, закрыв глаза, и его губы всё ещё были приоткрыты.       И я поцеловал его снова. Потому что он был моим. Моим ангелом. Моим Хикару. И я никому его не отдам. Хикару:       Я не знаю, сколько мы так простояли. Может, минуту. Может, целую вечность. Время будто остановилось в этой пустой ледяной аллее, под снежными ветками и светом фонарей. Он держал меня крепко, но нежно, и его губы всё ещё были так близко, что я чувствовал их тепло.       А потом он отстранился. Медленно, нехотя, будто ему самому не хотелось этого делать. Но руки не убрал, они всё ещё лежали на моей талии, поддерживая, не давая упасть.       Я опустил взгляд, уткнувшись носом в его пальто. Оно пахло морозом, его парфюмом и чем-то теплым. Я чувствовал, как горю. Лицо наверняка было ужасно красным. Уши пылали так, что, казалось, они сейчас расплавят снег вокруг.       Я только что поцеловал его. Сам. Первый. Не случайно, как в машине, когда хотел в щёку, а попал в уголок губ. Нет, в этот раз я знал, что делаю. Я хотел этого. И он ответил.       — Всё хорошо? — его голос прозвучал тихо, хрипловато. Он всё ещё не отпускал меня.       — Да, — пискнул я куда-то в его пальто. — Просто... я не знаю, как теперь смотреть вам в глаза.       Он тихо хмыкнул:       — Тогда не смотри. Стой так.       Я стоял. Уткнувшись в него носом, вдыхая его запах, чувствуя, как его ладони всё ещё лежат на моей талии. Они были тёплые, тяжёлые, надёжные.       — Я думал, вы меня поцелуете вчера, — пробормотал я, не поднимая головы. — В прихожей. Когда наклонились.       — Я хотел.       — А почему не поцеловали?..       — Потому что хотел, чтобы это было по-настоящему. Не в спешке. Не в дверях. Чтобы ты был готов.       Я поднял глаза. Он смотрел на меня так, будто я был самым дорогим, что у него есть.       — Я готов, — сказал я снова.       Он улыбнулся и отпустил меня, но только для того, чтобы взять за руку. Его горячие пальцы переплелись с моими.       — Пойдём. Ещё кружок. Только теперь медленно. А то ты опять упадёшь.       — Я не упаду, — возразил я, но руку не отдёрнул.       Мы поехали. Медленно, друг за другом, держась за руки. Коньки тихо шуршали по льду, где-то вдалеке играла музыка, а над головой светили фонари. Людей почти не было, только одинокий мужчина у дальнего бортика переобувался, да пара подростков, которые уже направлялись к выходу.       Я катился и думал: «Мы держимся за руки. Как пара. Мы теперь... пара?» Но спросить вслух не решался. Просто смотрел на наши сцепленные пальцы и краснел.       Кирисима не катался. Он скорее скользил, стараясь держать равновесие, и я невольно улыбнулся. Человек, который контролирует всё и вся, сейчас сосредоточенно перебирал ногами, боясь упасть. И держал меня за руку. Как будто я был тем, кто может его удержать.       — Вы так и не научились кататься, да? — спросил я, пряча улыбку.       — Я не практиковался лет десять, — сухо ответил он. — И вообще, я думал, что буду тебя учить. А вышло наоборот.       — Меня папа учил, — сказал я. — В детстве. Мы часто ходили на каток, когда он был не на дежурстве. А потом... как-то перестали.       Он ничего не ответил, но его пальцы чуть крепче сжали мою ладонь.       Мы сделали ещё один круг. Снег начал снова срываться с неба. Снежинки таяли на ресницах, и я жмурился, но не хотел, чтобы это заканчивалось.       Но всё заканчивается. Когда мы вышли с катка, уже было темно. Мы сели в машину. Кирисима включил печку, и салон начал медленно наполняться теплом. Я смотрел в окно, на падающий снег, и не знал, что говорить.       — Я... я не знаю, как теперь, — тихо произнёс я, всё ещё глядя в окно. — Что теперь?..       Он молчал. Я слышал, как он ровно дышит.       — Ничего не изменилось, — наконец сказал он. — Я всё ещё твой руководитель. Ты всё ещё мой...       Он осёкся. Я повернул голову и увидел, как он хмурится, подбирая слово.       — Ваш кто? — тихо спросил я.       — Мой стажёр, — закончил он, но это прозвучало как-то неправильно. Не так, как раньше. Как будто это слово больше не подходило.       — Мы просто... можем теперь целоваться? — выпалил я и тут же зажмурился, жалея о каждом звуке. Боже. Почему у меня язык работает быстрее мозга?       Повисла тишина. А потом послышался тихий, хрипловатый смех. Я открыл глаза. Кирисима смотрел на меня с улыбкой, которая делала его лицо совсем другим.       — Можем, — сказал он. — Если ты хочешь.       Я хотел. Очень хотел. Но сказать это вслух не смог. Просто кивнул, краснея до кончиков ушей.       Всю дорогу домой мы молчали. Когда мы остановились у моего подъезда, я не стал выскакивать из машины, как обычно. Замер, держась за ручку двери.       — Спасибо, — сказал я. — Это был... лучший выходной в моей жизни.       — В твоей жизни было всего двадцать три года, — заметил он.       — И все они были не очень, — честно ответил я. — Кроме вчера и сегодня.       Он посмотрел на меня, а потом наклонился и поцеловал в лоб. Легко, почти невесомо.       — Тогда завтра будет ещё лучше, — сказал он. — Иди. Замёрзнешь.       Я кивнул и выскользнул из машины. Поднялся на свой этаж, открыл дверь, и тут же в прихожую выглянула мама. Она посмотрела на меня и улыбнулась. Я заметил свое отражение в зеркале и понял, почему она улыбается – я стоял красный, взъерошенный, с блестящими глазами.       — Хорошо погуляли?       — Ага, — только и смог выдавить я.       Она не стала спрашивать больше. Просто улыбнулась, потрепала меня по голове и ушла на кухню. А я прошёл в свою комнату, рухнул на кровать и уткнулся лицом в подушку. Манду тут же запрыгнул мне на спину и начал мурчать.       Он меня поцеловал. Я его поцеловал. Мы целовались на катке, как в дораме… Я зажмурился, всё ещё чувствуя его губы на своих, его ладонь на затылке, его дыхание. И улыбался, как дурак, в подушку.