Глава 10. Свобода, которой нет

POV Илья Аэропорт Флориды встретил их густым, почти осязаемым зноем, пропитанным тяжелой океанской влагой, выхлопами и въевшимся в стены кондиционированных терминалов запахом хлорированной воды. После вымороженной, бесцветной Вирджинии этот воздух не казался свободой — он облеплял легкие, пах разгоряченной резиной и далеким штормом. Илья остановился у стеклянных дверей, щурясь от белого, слепящего полуденного света. Никаких мягких ламп катка. Настоящее, злое солнце резало глаза. — Не замирай на проходе, — сухо ронила мать, не оборачиваясь. Рукоятка ее дорожной сумки тикала в такт быстрым, чеканным шагам. — Нас ждет машина. Отец шел чуть позади, втянув голову в плечи. Он молча перехватил тяжелый баул Ильи, мельком глянул на сына сквозь темные стекла очков, но ни слова не ронил. Сборы в Майами никогда не были про пальмы. Сборы — это пахота. Два льда в день, тренажерный зал до темноты в глазах, идеальное, стерильное покрытие. Но здесь хотя бы за стенами арены дышало море. Илья цеплялся за эту мысль, как за поручень: море не знает, что такое судейские оценки и рваные связки. Отель «Парадиз» оказался блеклой бетонной коробкой, выгоревшей на солнце до цвета кости. Получив пластиковую карту, Илья поднялся на шестой этаж. Номер встретил его гулом встроенного кондиционера и запахом сухой прачечной. Он бросил вещи у порога, подошел к панорамному окну и рывком раздвинул тяжелые шторы. Внизу, за полосой трассы и песка, до самого горизонта простиралась тяжелая, темная вода. Безбрежная. Неуправляемая. — Выплывем, — тихо произнес он в пустую комнату. Голос прозвучал хрипло и чужо.

***

В лобби перед вечерней разминкой было людно, но Илья заметил ее сразу. Лера стояла у высокой стойки ресепшена. Без привычного строгого жакета, без тяжелого блокнота в руках. На ней было простое хлопковое платье цвета полыни, а светлые волосы, обычно убранные в тугой узел, распались по плечам. Без своего профессионального панциря она выглядела неожиданно хрупкой. И слишком молодой. Илья замер у лифта, ощутив, как подкатывает к горлу душная волна. Она повернулась на звук шагов. Их взгляды столкнулись — впервые после той кошмарной, сорванной истерикой ночи в отеле Вирджинии. — Привет, — произнесла она. Голос тихий, ровный, но пальцы, сжимавшие кошелек, заметно побелели. — Привет. Лера мгновенно сбросила контакт, уткнувшись взглядом куда-то в район его ключиц. — Как перелет? — спросил Илья, понимая, насколько глупо и фальшиво это звучит. — Нормально. Спасибо. А вы как разместились? «Вы» Слово легло между ними плотным ледяным блоком. Илья сжал зубы так, что заныли скулы. — Лера... — Валерия Сергеевна, — перебила она. Не громко, но так твёрдо, будто забивала гвоздь. — Извини, мне нужно поднять вещи. Увидимся на арене. Она подхватила небольшой чемодан и прошла мимо. Илья ощутил легкий ветерок и едва уловимый шлейф ее духов. Он так и остался стоять посреди душного лобби, глядя, как закрываются металлические створки лифта.

***

Первый лед был в восемь утра. Каток в Майами оказался жестким, звонким и чертовски быстрым. Илья выехал на арену, чувствуя, как с каждым кругом тело наливается привычной, понятной болью. Мышцы помнили все. Прыжки ложились уверенно, хотя в толчках еще проскальзывала неровность. Рафаэль стоял за бортиком, оперевшись на локти. — Уже лучше, — буркнул он. — Зайди на каскад. Без остановок. Илья толкнулся. Четверной тулуп — тройной сальхов. Выезд чистый, лезвие звякнуло о лед, выбивая ледяную крошку. На трибунах за ним наблюдали. Татьяна сидела в третьем ряду, скрестив руки на груди; ее губы были сжаты в ниточку. Отец рядом методично заполнял графы в дневнике нагрузок. А Лера сидела максимально далеко от них — на самом верхнем ярусе, почти у осветительных ферм. Илья честно пытался не смотреть туда. Он уходил на дуги, набирал ход, но боковое зрение предательски фиксировало каждое ее движение. Вот она подняла к губам бумажный стаканчик с кофе. Вот заправила за ухо выбившуюся прядь. Вот наклонилась вперед, превратившись в холодный, внимательный инструмент, фиксирующий каждое его движение. Для нее он был просто материалом. Деформированным, но перспективным спортсменом. Эта мысль кольнула под ребра. Вход на следующий прыжок вырос мгновенно. Илья зашел на четверной с лишней агрессией, пережал дугу, и конёк выскочил из-под ноги. Удар о лед получился глухим и тошнотворно болючим — бедро вспыхнуло огнем. — Соберись! — рявкнул Рафаэль с бортика. — Где голова?! Илья поднялся, тяжело дыша и не глядя наверх. Отряхнул перчатки. Зашел на круг снова. Прыгнул. На этот раз идеально. Но внутри уже жгла сухая, отравляющая злость.

***

В отельном ресторане шуршал кондиционер и пахло жареными тостами. За их столом царила привычная стерильность. Перед Ильей стояла пиала с безвкусной овсянкой и два белка. — Ты пропустил ужин, — Татьяна даже не подняла глаз от своего грейпфрута. — Я в норме, — Илья заставил себя проглотить ложку каши. На вкус — как мокрый картон. Отец молча двигал вилкой винегрет, делая вид, что полностью погружен в процесс. — Она смотрит на тебя весь завтрак, — вдруг тихо, с затаенным ядом произнесла мать. Илья замер. Он и так знал, что Лера сидит через три стола, у окна. Чувствовал этот взгляд спиной всю последнюю четверть часа. — Она спортивный психолог, мам. Это ее работа — наблюдать. — Ее работа — сделать так, чтобы ты не срывал каскады, — жестко чеканила Татьяна. — А не крутиться рядом с виноватым видом. Она тебя расхолаживает. Я вижу, как ты дергаешься. — Никто меня не расхолаживает, — голос Ильи прозвучал резче, чем нужно. — Надеюсь. Потому что если мне покажется, что её присутствие идет во вред, я поставлю вопрос перед федерацией в этот же вечер. Татьяна аккуратно положила салфетку на стол. Илья опустил глаза. Овсянка окончательно превратилась в клей. Он увидел их пару минут спустя в вестибюле. Татьяна перехватила Леру у стойки с соками. Мать говорила что-то на одном дыхании, почти не разжимая губ, с той холодной, вежливой жестокостью, которую оттачивала годами. Лера стояла прямо. Лицо — застывшая маска. Ни один мускул не дрогнул. Она лишь едва заметно кивнула в ответ. Когда Татьяна ушла в сторону лифтов, Илья сделал шаг из-за колонны. — Что она тебе сказала? — выдохнул он, перегораживая Лере дорогу. Лера даже не вздрогнула. Ее серо-зеленые глаза казались совершенно стеклянными. — Ничего, что выходило бы за рамки моих обязанностей. — Лера, не ври мне. — Валерия Сергеевна, — тяжело, с отвращением к этой словесной игре повторила она. — Пропусти меня, Илья. Нам нужно соблюдать границы. И тебе, и мне. Она обошла его по дуге, даже не задев полой платья. Илья остался один посреди гулкого холла, ощущая, как под сухой кожей закипает глухая, разрушительная ярость.

***

Следующие два дня превратились в пытку молчанием. Они встречались только в кабинете, который отель выделял под медицинский персонал. Сорок минут строго по протоколу. Лера задавала вопросы по бланку, Илья отвечал сухо. Никаких личных тем, никаких срывов. Она выстроила между ними идеальную, непробиваемую стену из профессиональной этики. И Илья понимал: она делает это ради него. Чтобы не разрушить его карьеру, чтобы не дать матери повод уничтожить ее саму. Он понимал это умом. Но когда видел ее в коридоре — тонкую, чужую, подчеркнуто вежливую — внутри все натягивалось до треска. Два дня они почти не разговаривают. Короткие сеансы — только работа. Лера задает вопросы, он отвечает. Без эмоций. Без лишнего. Она держит дистанцию. Вежливая. Холодная. Илья злится — сначала на нее, потом на себя. Потому что понимает: она права. Они не могут. У них ничего нет. Но когда он видит ее на трибуне, в столовой, в коридоре — внутри все переворачивается. Он не может. Он не может делать вид, что ничего нет. На третий день тренерский штаб устроил полувыходной. Группу вывезли на дальний дикий пляж — подальше от отельных комплексов. Илья сидел на горячем песке, поджав колени, и смотрел на океан. Вода кипела у берега белой пеной. Лера стояла у самого уреза воды. Ветер трепал ее распущенные волосы, закручивая их вокруг шеи. В простом темном купальнике и накинутой на плечи льняной рубашке она казалась совсем маленькой на фоне огромного, сердитого моря. Бледная кожа, узкие плечи, тонкая лодыжка. — Ты прожжешь в ней дыру, — произнесла мать, оседая на песок рядом. Илья даже не повернулся. — Не начинай. — Я не начинаю, Илья. Я предупреждаю. — Татьяна смотрит вперед, туда же, где пена лижет ноги Леры. — Ты знаешь, сколько стоит один сезон? Ты знаешь, что сделает пресса, если узнает про эти... нежные консультации? Психолог и спортсмен. Это скандал, Илья. Это конец всему. Тебя сожрут. — Между нами ничего нет, — чеканно выговорил он. — Пока нет. Но ты смотришь на нее так, будто она — твой единственный выход. Запомни: твой единственный выход — это золото. Все остальное — мусор. Татьяна поднялась, отряхнула сухой песок с брюк и пошла к остальным. Илья остался сидеть. В груди жестко, болезненно сжался какой-то важный, жизненно необходимый клапан.

***

К вечеру пляж опустел. Команда уехала в рыбный ресторан в даунтауне. Илья отказался, сославшись на тошноту. Он сидел на остывающем песке, когда сухие стебли уайт-оутса за спиной тихо зашуршали. Лера села рядом. Не слишком близко — на ширину ладони. От нее пахло соленой водой и выгоревшей травой. — Почему не поехал со всеми? — тихо спросила она, не смотря на него. — Не хочу видеть их лица. А ты? — Мне тоже нужно дозировать людей. Она обняла колени, уткнувшись в них подбородком. — Ты сегодня опять валился с толчковой ноги, — произнесла она спустя минуту. — Слишком много напряжения в плечевом поясе. — Хватит, — перебил Илья. Голос прозвучал шероховато. — Хватит включать психолога. Пожалуйста. Лера замерла. Потом медленно выдохнула, и вместе с этим выдохом из ее плеч будто выскочила стальная спица. Она обмякла. — Я не умею по-другому, Илья. Если я перестану быть психологом... я не знаю, кем мне быть рядом с тобой. — Простым человеком, — Илья повернулся к ней. Расстояние между их лицами сократилось до какого-то опасного предела. — Просто Лерой. Которая не смотрит на меня как на сломанную куклу. — Я никогда так на тебя не смотрела. — Тогда как? — он подался вперед. — Скажи мне. Посмотри на меня прямо сейчас и скажи, что тебе всё равно. Что я для тебя — просто работа. Лера медленно перевела взгляд на его губы, потом снова в глаза. В ее серо-зеленом омуте плескался чистый, неразбавленный страх. — Это не имеет значения, — шепотом ответила она. — Ты не понимаешь... Если мы шагнем за эту черту, они тебя уничтожат. Твоя мать... она не остановится. — Пускай попробует. — Илья, нет! — она потянулась, будто хотела закрыть ему рот, но вовремя остановила руку в воздухе. — Пожалуйста. Не ломай себе жизнь. Не ради этого. — Ты — не «это», — жестко отрезал он. Он протянул руку, желая касаться хотя бы края ее рубашки, но Лера резко поднялась на ноги. Пальцы ее дрожали. — Уходи в отель, — проговорила она, глядя куда-то поверх его головы. — Пожалуйста. Не делай только хуже. Она ушла быстро, почти побежала по рыхлому песку. Илья остался сидеть в темноте, слушая, как океан с грохотом рушит берег.

***

В два часа ночи его накрыло. Это была не просто паническая атака — это был плотный, глухой заслон. Легкие отказывались разворачиваться, в груди будто застрял тяжелый, раскаленный кусок свинца. Пот застилал глаза. Илья поднялся с кровати, почти не осознавая своих действий. В одних спортивных штанах и растянутой майке он вышел в пустой, залитый синеватым светом коридор. Шаги давались с трудом. Он дошел до дальнего крыла, остановился у двери 612 и трижды коротко ударил костяшками по дереву. За дверью закопошились. Замок щелкнул. Лера стояла на пороге в пижаме — широких серых шортах и домашней футболке. Без макияжа, с растрепанной косой, она выглядела совсем юной и безумно испуганной. — Илья?.. Что... — Я... не могу, — прохрипел он, хватаясь за дверной косяк. — Воздуха... нет. Она не стала задавать вопросов. Не стала выяснять, что будет, если их увидит кто-то из коридора. Лера просто схватила его за запястье — пальцы у нее были прохладными — и втащила в номер, захлопнув дверь. — На пол, — быстро прошептала она, утягивая его за собой на ковер. — Сиди. Смотри на меня. Илья опустился на колени, тяжело отдуваясь. Его колотило крупной дрожью. Лера села напротив, взяла его ладони в свои и сильно сжала. — Дыши со мной. На счет три. Вдох — раз, два, три... Он попытался. Воздух вошел со свистом и треском. — Молодец. Выдох — раз, два, три... Еще. Вдох. Они сидели на полу в полутьме чужого номера. Вся ее профессиональная отстраненность рассыпалась в прах. Она держала его руки, её дыхание касалось его щеки, а в глазах стояли слезы. — Вдох... — шептала она. — Я здесь. Слышишь? Я здесь. Прошло минут пятнадцать, прежде чем свинец в груди Ильи начал таять. Дрожь утихла. Он поднял глаза на Леру. Их пальцы были переплетены. — Не уходи от меня, — тихо проговорил он. Лера не разомкнула рук. Она осторожно наклонилась и приклонилась лбом к его плечу. Илья почувствовал, как ее тело сотрясает один-единственный, сухой навзрыд. — Я никуда не ухожу, — шепотом отозвалась она. — Но мы не можем... Ты же знаешь, мы не можем. Илья медленно поднял руку и впервые за все это время коснулся ее волос. Мягкие, соленые от морского ветра. — Мне плевать на их правила, — шепнул он ей в макушку. Лера не отпрянула. Она просто сидела, прижавшись к нему, давая ему возможность дышать.

***

Утром её в номере уже не было. На тумбочке стоял запотевший стакан с водой и лежала узкая полоска бумаги. «8:00. Первый лед. Не опоздай. Л.» Он долго смотрел на эти ровные, строгие буквы. Потом аккуратно сложил листок в четыре раза и засунул под чехол телефона.

***

На завтраке Татьяна опять изучала его лицо с пристальностью патологоанатома. — Ты бледный, — констатировала она, аккуратно разрезая омлет. — Опять плохо спал? — Нормально спал, — ответил Илья, не поднимая глаз от чашки с черным кофе. За соседним столиком Лера переворачивала страницу какого-то отчета. На ней не было лица. Она не бросила на него ни одного взгляда. Но под деревянной столешницей Илья чувствовал, как сжат в его кулаке телефон. В кармане ее блузки точно так же лежал ее собственный. Никто из них не отправил сообщение. И оба знали, что сегодня вечером они снова встретятся на арене.