Глава 46. Стеклянные глаза

POV Илья Месяц после возвращения в Вирджинию растянулся в тягучую, неровную полосу дней — будто время нарочно замедлило ход, чтобы Илья успел прочувствовать каждую свою ошибку. Илья просыпался ещё до рассвета, помогал Лере с Милой: менял подгузники, укачивал дочь, когда она плакала, готовил завтрак, хотя у него никогда не получалось так вкусно, как у мамы. Он старался. Старался так, что к полудню мышцы ныли не ото льда, а от бесконечной бытовой суеты, от попыток стать нужным. А внутри, под этой суетой, жило подлое чувство, которое шептало ему: «Всё это не имеет значения. Ты уже всё сломал. И никакие старания этого не вернут». Илья смотрел на Милу, когда она спала в своей кроватке, и не мог отделаться от мысли, что пропустил её первый крик, первое мгновение, когда она увидела свет. Он не держал её на руках в те первые минуты, когда она только родилась, не вытирал слёзы Леры, не вытирал слёзы Леры, не бормотал тех нелепых, счастливых слов, которые говорят все отцы в родзале. Его там не было. Он был в Нью-Йорке: улыбался фотографам и давал интервью, в которых старательно делал вид, что жизнь идёт по плану. И эта мысль возвращалась снова и снова, накатывала волнами, и каждый раз ему становилось дурно. Он смотрел на Леру — когда она кормила Милу, когда сидела на диване с книгой, когда она смеялась над чем-то, что сказала Лиза. Он смотрел на её руки, на тонкие пальцы, которые когда-то гладили его лицо, и взгляд каждый раз упирался в пустоту — на её безымянном пальце не было кольца. Он помнил тот номер в Милане до мельчайших деталей. Тогда он даже не понял, что произошло. Думал, что она просто психанула, что завтра они помирятся, и он отдаст ей кольцо, как будто ничего не случилось. Фигурист взял коробочку, сунул в карман куртки и пошёл спать, уверенный, что утро всё исправит. Только утро не исправило ничего. Илья не знал, что делать с этим кольцом. Выбросить? Отправить почтой? Написать записку? Но ни один вариант не казался правильным, и в итоге он просто положил коробочку в сумку и увёз с собой в Нью-Йорк. Коробочка лежала на дне чемодана, заваленная вещами, и он даже не искал её. Она стала чем-то вроде молчаливого укора, который он предпочитал не замечать. А когда вернулся в Вирджинию и разбирал вещи, коробочка выпала, стукнулась о пол и открылась. Кольцо лежало на чёрном бархате, как напоминание о том, что он разрушил. Илья поднял его, долго сжимал в пальцах, чувствуя, как металл постепенно нагревается от тепла его ладони. Он не знал, зачем хранил его все эти недели. Не знал, решится ли когда‑нибудь снова открыть эту коробочку. Но выбросить не мог — будто в этом кольце оставалась хоть крупица того, кем он когда‑то был. Он спрятал коробочку в ящик стола, под стопку бумаг, и старался не вспоминать. Но каждое утро, проходя мимо, чувствовал, как этот ящик притягивает его взгляд, и каждый раз отводил глаза, будто стыдился собственной слабости. Кольцо лежало там, ждало своего часа. Только вот Илья не знал, дождётся ли.  Даже когда Лера улыбалась ему — а она улыбалась, потому что видела, как он старается, как мучается, как пытается быть здесь, в этом доме, в этой новой жизни, — он всё равно чувствовал, что это не та улыбка. Не та, которая была раньше, когда она смотрела на него так, будто он был центром её вселенной, её личным солнцем, вокруг которого вращалось всё остальное. Теперь он был просто отцом её ребёнка. Илья знал, что заслужил это, но от знания не становилось легче.

***

После тренировки, когда лёд под ногами уже покрылся рябью от десятков проехавших по нему коньков, а в воздухе висела та особенная усталость, которая появляется в конце сезона, Илья наконец затормозил у бортика. Рафаэль стоял рядом, скрестив руки на груди, и его лицо было таким же непроницаемым, как в день, когда Илья только пришёл к нему в группу много лет назад. Эта тренировка была последней в сезоне. Завтра лёд начнут заливать для ледовых шоу, а затем наступит долгое, двухмесячное межсезонье — время, когда нет соревнований, чёткого графика и ясной цели. Нужно будет поддерживать форму, но без той внутренней искры. Поэтому сегодня Рафаэль дал задание сделать то, что все фигуристы делают в конце сезона: гонять программу под счёт и отрабатывать элементы до автоматизма. С утра они начали с разминки в спортивном зале: растяжка, силовые, работа над балансом — всё то, что держит спортсмена на льду. Затем перешли на лёд. Илья откатал короткую программу, отбивая каждый элемент, каждую дугу, стараясь вложить в движение всю свою собранность. Рафаэль стоял у бортика и фиксировал ошибки: где‑то недоворот плеча, где‑то запаздывание в группировке. Илья кивал, перекатывался на другой круг и повторял, снова и снова, пока мышцы не начинали гореть. Рафаэль требовал чистоты в каждом переходе, в каждой остановке — не просто технически правильного исполнения, а той эстетики, которая превращает спорт в искусство. После короткой — разбор ошибок, короткая пауза, минуты на глоток воды, и снова на лёд. Произвольная программа была сложнее, и к концу тренировки ноги начинали гудеть сильнее, а дыхание становилось рваным. Но Рафаэль не отпускал. Он требовал, чтобы вращения были четвёртого уровня, каскады — без помарок, дорожки шагов — с хорошей скоростью и чёткой работой корпуса. — Последний лёд в этом году, — наконец сказал Рафаэль, когда Илья снова подъехал. — Чувствуешь разницу с прошлым сезоном? — Какую ещё разницу? — выдохнул Илья, опираясь руками на бортик и пытаясь перевести дыхание. — Обычную. Раньше ты уходил со льда с зудом в руках. Думал, какие каскады усложнить, какую музыку взять, как разорвать всех осенью. А сейчас у тебя взгляд как у побитого пса. Что у тебя в голове? — Сейчас я хочу, чтобы меня никто не трогал, — огрызнулся Илья. Тут же зажмурился, тяжело сглотнул и провёл влажной ладонью по лбу. — Извините, Раф. Я не хотел. Просто… переклинило. Рафаэль даже не моргнул. За долгие годы он привык к срывам своих лучших учеников. — Это из-за Леры? — Да из-за всего! — Илья сжал пальцы на бортике так, что побелели костяшки. — Из-за того, что я облажался по полной. Из-за того, что вел себя как последний эгоистичный ублюдок. — Ты об этом уже говорил. — сухо отрезал тренер. — И скажу ещё сто раз! — вырвалось у Ильи. Голос сорвался на сиплый шепот, и он заставил себя замолчать. — Простите… Я просто не могу. Я прихожу домой, смотрю на них — и меня это убивает. Я пропустил её рождение. Я пропустил всё. Как с этим жить вообще? — А ты не живи с этим. Ты исправляй, — Рафаэль спокойно поправил воротник куртки. — Отличный совет. Очень «простой», — горько усмехнулся Илья. — А я и не обещал, что будет легко. Ты спортсмен, Илюха. Если сорвал прыжок и размазался по льду, у тебя есть три секунды, чтобы подняться и катить дальше, иначе сорвешь всю программу. В жизни всё абсолютно так же. Только падать больно не коленям, а по-настоящему. — А если у меня нет сил подняться? Если я понимаю, что уже не вытяну? — Вытянешь. Куда ты денешься, — Рафаэль впервые за разговор смягчился, в его голосе проскользнула отцовская интонация. — Прошлое ты не перепишешь, хоть костями ляг на этот лёд. Зато ты можешь построить то, что будет завтра. В спорте ты привык к быстрым медалям: откатался — получил оценку. В жизни другие тайминги. Тут результат ждешь месяцами, иногда годами. Нужно тупо пахать день за днем и надеяться. Надежда всегда есть. Просто ты пока глупый, в силу возраста не видишь дальше собственного носа. Он хлопнул Илью по плечу и пошёл к выходу, оставив после себя не наставления, а тишину, в которой можно было подумать. Илья остался сидеть на скамейке один, сжимая в руках коньки и глядя на лёд, который медленно таял под ярким светом ламп. В голове всё ещё крутились слова Рафаэля, и он не знал, сможет ли им поверить. Но впервые за долгое время ему захотелось попробовать, чтобы однажды снова увидеть в глазах Леры то самое отражение, в котором он был её солнцем. Разговор с Рафаэлем немного помог, но ненадолго. Дома Илью снова накрыло. Он зашёл в гостиную, где Лера сидела на диване с Милой на руках и тихонько что-то напевала. Илья застыл в дверях, глядя на них, и почувствовал, как внутри закипает злость на то, что даже сейчас, когда он старается, ему кажется, что он здесь лишний. Что его старания — это просто попытка купить себе место в их жизни. Он подошёл к Лизе, которая сидела на полу и собирала пазл, хотел спросить, не нужна ли помощь, но та только отмахнулась, не отрываясь от ярких кусочков, которые складывались в картинку. Он пошёл на кухню, помыл посуду, хотя мыть там было нечего — мама уже всё сделала. Он разобрал игрушки, которые Мила разбросала по комнате, расставляя их по местам, будто порядок мог как‑то уравновесить хаос внутри него. Он просто пытался занять себя чем-то, чтобы не думать, чтобы голос в голове хоть на минуту замолчал.

***

Вечером, когда все сели ужинать, он сидел молча, уставившись в тарелку, и слушал, как родители обсуждают какие-то свои дела, как Лиза болтает о школе, как Лера смеётся над чем-то, что сказала мама. Звуки сливались в неясный гул, и Илья не слышал ни слова. Он смотрел в свою тарелку и чувствовал, как одиночество становится физическим. После ужина он вышел на крыльцо. В доме было душно от его собственных мыслей, которые копились внутри целый месяц и не находили выхода. Он хотел просто пройтись, проветрить голову. Может, дойти до парка и вернуться. Может, просто посидеть на скамейке у дома, глядя на звёзды, которых почти не было видно из‑за городских огней. Но ноги сами понесли его в сторону знакомой улицы, где он заметил вывеску бара. Он остановился у входа, засунув руки в карманы, и долго смотрел на светящуюся неоном вывеску. Он знал, что не надо заходить. Знал, что это слабость. Знал, что Лера будет разочарована, если узнает. Но внутри, где-то глубоко, тихий, подлый голос шептал: «А какая разница? Ты уже всё разрушил. Ты уже всё равно никто». И он зашёл. Не потому, что хотел напиться. А потому, что устал бороться с голосом в голове. Устал проигрывать самому себе. Илья сидел в углу бара, уставившись в свою рюмку, когда краем глаза заметил движение. Высокая брюнетка с длинными волосами и ярко-красной помадой, которая слишком выделялась даже при тусклом свете, оставила свой столик и направилась к нему. Она двигалась медленно, с лёгкой покачивающейся походкой. Илья же сделал вид, что не замечает, но она уже присела на соседний стул. — Свободно? — её голос был прокуренным. — Занято, — ответил он не поворачиваясь. — А если я всё-таки посижу? — Я же сказал: занято. Девушка лишь ухмыльнулась. Она подалась вперёд, уперевшись локтями в липкую столешницу и демонстрируя глубокое декольте. — У кого-то явно день не задался. — Отвали. — О, драма, — протянула она с искренним любопытством. — Обожаю сломанных мальчиков. Расскажешь? — Нет. — Почему такая скрытность? — Потому что ты — не она. — произнёс он, и в этих словах прозвучала такая боль, что девушка на секунду замерла. — Меня Джессика зовут. А у тебя есть имя? Илья медленно поднял голову. Его взгляд скользнул по её лицу, но он словно бы не видел её. Он искал кого-то другого, кого здесь не было. — Я всё равно не вспомню, как тебя зовут, — чеканя слова, произнес он. — Даже если ты напишешь это у меня на лбу. Брюнетка поджала губы, в её глазах вспыхнула злость: — Ну и грубиян. — Я пытаюсь заглушить мысли о том, что я дерьмовый отец и конченый идиот, — ровным голосом закончил Илья. — А ты сбиваешь мне настрой. Проваливай. Девушка обиженно поджала губы, фыркнула, встала и ушла, громко цокая каблуками. Илья снова остался один — в полумраке, среди чужих разговоров и музыки, которая звучала слишком бодро для его настроения. Он не хотел напиваться. Он просто хотел, чтобы голос в голове замолчал хотя бы на час, хотя бы на минуту. Но после первой рюмки виски голос стал тише, и захотелось второй. После второй исчезла тяжесть в груди, и он потянулся за третьей. После третьей он почти поверил, что всё не так плохо. После пятой перестал считать. Рюмки сменяли одна другую, и спортсмен потерял счёт, растворившись в тёплом, обволакивающем тумане, который, как ему казалось, стирал всё, что было раньше. Он заказал ещё. Потом ещё. Потом перестал заказывать — бармен сам ставил перед ним новые порции, потому что Илья уже не мог говорить. Он смутно помнил, как вышел из бара, как поймал такси, как назвал адрес. Помнил, как зашёл в дом, как поднялся по лестнице, как постучал в её дверь. Лера открыла не сразу — наверное, спала. Но вдруг дверь щёлкнула, и она стояла на пороге в его старой футболке, которая была ей велика, с растрёпанными волосами и испуганными глазами. — Илья?.. Ты что, пьян? — Чуть-чуть… — пробормотал он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Лере пришлось поддержать его за локоть, чтобы провести от двери до кровати. Спортсмен тяжело опустился на край, а девушка заняла место рядом, не отстраняясь, но и не прижимаясь. — Что случилось, Илья? Говори. Спортсмен молчал. Его взгляд был прикован к собственным рукам, к пустому месту на пальце, где когда‑то блестело кольцо, а потом переместился на её тонкие пальцы, тоже лишённые украшения. И в этот момент всё, что копилось внутри целый месяц, всё, что удавалось прятать за дежурными улыбками и попытками помочь, вырвалось наружу. Дальше держать было невозможно. — Я ненавижу себя, Лер, — выдохнул он, и его голос дал трещину, рассыпаясь на сухие всхлипы. — Я смотрю на Милу… и понимаешь, я же просто никчёмный скот. Я пропустил всё. Я смотрю на тебя — и вижу, что растоптал нас своими же руками. Я всё сломал. Всё, до чего коснулся. И я без понятия, как это вернуть обратно… — Илья, тише… — Не надо меня жалеть! — он перебил её, почти моляще глядя в её лицо. — Я не прошу прощения. Я не имею права. Я просто… я хочу, чтобы ты знала. Я не тот урод из Милана. Я не хочу им быть! Слышишь? Я ненавидел себя там и ненавижу сейчас! — Но ты здесь, — тихо, но удивительно твердо произнесла Лера. — Ты вернулся. Ты стараешься. Ты рядом с ней каждый день. Прекрати обесценивать то, что делаешь сейчас. Перестань себя уничтожать. Она накрыла его дрожащую ладонь своей. Это простое, теплое касание пробило его крепче любого виски. Илья не выдержал. Он подался вперед, накрывая её губы своими. Это не было агрессивным порывом — он целовал её трепетно, осторожно, боясь, что она может оттолкнуть. Но Лера не отстранилась. Она замерла на секунду, а затем тихо вздохнула и чуть подалась навстречу. Этот ответ сорвал у него чеку. Илья запустил пальцы в её спутанные шелковистые волосы, притягивая ближе, углубляя поцелуй. Когда они наконец оторвались друг от друга, Илья уткнулся лбом в её лоб, не открывая глаз. — Прости… — прошептал он в её губы. — Я не должен был… Я просто не сдержался. Лера молчала несколько секунд, восстанавливая дыхание. Затем её ладонь переместилась на его щеку. — Илья, послушай меня. Я говорила тебе, что не готова всё забыть и простить. И это правда, мне всё еще больно. Но… я хочу быть готовой. Понимаешь меня? Я искренне этого хочу. Илья попытался что-то ответить, но губы уже не слушались. Алкогольная волна вместе с диким эмоциональным отходняком окончательно накрыла его. Глаза слипались, мысли путались. Он попытался удержать её взгляд, но тело налилось нечеловеческой тяжестью. Не снимая одежды, он повалился боком на её кровать и уткнулся лицом в подушку, пахнущую её шампунем. Сквозь сплошную пелену угасающего сознания он почувствовал, как Лера подвинулась ближе. Её мягкая ладонь легла ему на плечо, заем медленно переместилась на затылок. Пальцы начали нежно перебирать его волосы, распутывая пряди, гладя бережно и успокаивающе. От этого прикосновения в груди Ильи расплылось забытое чувство безопасности. Он уже не понимал, реальность это или пьяный сон. Тьма затягивала его, но тепло её руки на затылке оставалось единственным якорем, держившим его в живых. И с этим ощущением он окончательно провалился в глубокий, беспросветный сон.