Глава 47. Всё, что ни делается

POV Лера Утром Лера проснулась от того, что кто-то тяжело дышал рядом. Она не сразу вспомнила, почему кровать продавлена под непривычным веслом. А потом реальность вернулась вместе с запахом перегара и виски, который, казалось, въелся в подушку. Илья спал на её кровати прямо в одежде, раскинувшись так, словно его просто уронили с высоты и он так и остался лежать. Одна его рука лежала на том месте, где ночью была её рука — и Лера, сама не понимая почему, не убрала её, когда вставала. Она села на край матраса, поджав босые ноги. Смотрела на его растрепанную, давно не стриженную шевелюру, на губы, сжатые даже в беспамятстве сна в одну сухую линию. В груди медленно подступало судорожное, тошнотворное чувство. Из тех, когда хочется то ли обнять уткнуться носом, то ли с силой замахнуться и влепить пощёчину. Он ведь ломался у нее на глазах весь этот длинный месяц. Ходил за ней тенью, возился с маленькой Милой, пытал себя этой полезностью, как искуплением. Но каждый вечер, когда за ним закрывалась дверь его комнаты, Лера физически ощущала, как он сдается. Она знала, что он не спал. Почти никогда. В тишине ночи его шаги звучали в коридоре: туда-сюда, от окна к ее двери. У ее порога он замирал. Стоял долго, чуть слышно дыша по ту сторону двери. Ни разу не постучал. Боялся спугнуть? Не хотел показаться жалким? Или просто забыл, какие слова говорят люди, когда хотят, чтобы их спасли? Лера дотянулась до тумбочки, нащупала карандаш и листок из блокнота. Рука чуть подрагивала, выводя на бумаге буквы: «Ушла на работу. В холодильнике завтрак. Кофе в термосе. Лера». Перечитала. Имя на белом листе выглядело чужим, формальным, как роспись под протоколом. Она закусила губу, присела и ниже вывела размашистый постскриптум: «P.S. Проспись. Нам нужно поговорить». Оставив листок прямо на подушке, в сантиметре от его щеки, Лера натянула брюки, подхватила блузку и тихо, старательно избегая скрипучих паркетин, выскользнула из комнаты. У кухонного проема стояла Татьяна Валерьевна. — Там? — кивнула женщина в сторону закрытой двери. — Там, — тихо отозвалась Лера, застегивая пуговицу на манжете. — Пусть отлежится. Вернусь — поговорим. Татьяна Валерьевна ничего не добавила. Лишь на мгновение прикрыла глаза, кивнула сама себе и ушла обратно к плите. Утро было прохладным. Солнце пробивалось сквозь редкие облака, слепило глаза и заставляло щуриться. Лера шла к машине, сжимая в кармане ключи, и мысленно прокручивала каждый свой шаг. Что она делает? Зачем давать надежду тому, кто однажды уже превратил их жизнь в руины? Она не была уверена, что готова простить. Черт возьми, она даже не была уверена, что вообще умеет прощать такие вещи. «Боже, какая же я дура», — подумала она, вставляя ключ в зажигание. Но где-то глубоко внутри уже звучало простое и неизбежное: она все еще любит его. И с этим, похоже, ничего нельзя было сделать.

***

Рафаэль Арутюнян позвонил ей через неделю после того, как Илья вернулся из Нью-Йорка. Лера тогда сидела на кухне, пила остывший чай и смотрела какую-то комедийную передачу по телевизору, когда телефон завибрировал. На экране высветилось имя: «Рафаэль Владимирович». Она удивилась. Они не общались с тех пор, как её уволили, а с Ильёй они больше не работали. Зачем ему звонить? Но она всё равно ответила. — Добрый день, Валерия, — произнёс он в трубку своим сдавленнным басом. — Здравствуйте, Рафаэль Владимирович — осторожно ответила она. — Перейду сразу к делу. Мне в команду нужен спортивный психолог. Дело срочное. Софья Самоделкина. Знаете такую? Лера чуть нахмурилась, вспоминая тренировки, на которых она сидела в начале сезона. — Видела её прокаты. Очень пластичная, сильная девочка. — Сильная, — согласился Рафаэль. — Но сейчас она себя губит. Перестала нормально есть, почти не спит, на тренировках падает с элементарных каскадов, которые раньше делала с закрытыми глазами. Я пробовал с ней говорить — бесполезно. Она меня не слышит. — Он тяжело вздохнул в трубку. — Дело не в физической готовности, Валерия, это голова. А с этим я не справлюсь. Приходите завтра на каток, посмотрите на неё. Может, вам удастся до неё достучаться. Лера согласилась мгновенно, даже не спросив про гонорар. За эти месяцы дома она буквально задыхалась без работы. Она соскучилась по работе. По тому чувству, когда ты можешь помочь человеку разобраться в себе, когда видишь, как что-то внутри него постепенно распутывается и становится легче. Ей нравилось быть полезной. И она знала, что умеет это делать. Так началась их работа. Трижды в неделю, а иногда и чаще, Лера приезжала в тренировочный центр. Соня не замкнулась. Напротив, она оказалась удивительно разговорчивой. Но Лера быстро поняла: эта откровенность была лишь еще одной защитой. Соня тараторила про страх не оправдать надежд, про панику перед контрольными прокатами, про ночные бессонницы, когда в голове на репите крутилось: «Ты толстая. Ты срываешь элемент. Ты подводишь всех». Она легко рассказывала, но не подпускала к сути. Лера слушала, изредка задавала вопросы, позволяя Соне выговориться. Она знала, что девочке нужно не столько решение, сколько пространство, где её страхи не осудят.И Лере предстояло не давать ей готовые ответы, а научить задавать самой себе правильные, честные вопросы. Сегодняшнее утро обещало быть непростым. Лера подходила к спортивному комплексу, Арутюнян уже ждал ее у стеклянных дверей с неизменным черным блокнотом под мышкой, который, кажется, выходил из его рук только на время сна. Он эмоционально говорила с кем-то по телефону, активно жестикулируя кистью, но, заметив Леру, тут же скомкал разговор и сбросил вызов. — Доброе утро, — буркнул он. — Доброе, Рафаэль Владимирович. Они поднялись на второй этаж в его тренерскую. Помещение выглядело спартански: заваленный бумагами массивный стол, пара жестких стульев, вешалка с куртками. Зато огромное окно выходило прямо на арену. Внизу, на сияющем льду, какая-то юниорка отрабатывала вращения, и ледяная крошка с шипением разлеталась из-под лезвий. Арутюнян усадил Леру и сам опустился напротив. — Я просмотрел ваши отчёты за последние две недели, — заговорил он, перелистывая листы. — У Сони появилась динамика. На льду стала собраннее, выдерживает вторую половину программы. Это ваша работа, Валерия. — Она действительно стала стабильнее питаться, — ответила Лера, раскрывая свою папку. — Прогресс правда есть. Завтракает сама, в обед съедает хотя бы половину белковой части. Но… — Что «но»? — Арутюнян вскинул бровь. — Страх никуда не ушел. Она ест из дисциплины, потому что я так сказала. Внутри у нее все сжимается от мысли об углеводах. Арутюнян с досадой нахмурился: — Да откуда в ней это? Она же не в прежней школе, я не изверг! Я требовательный тренер, но не идиот. Я прекрасно понимаю, что организм спортсмена — не машина. Ему нужны силы, чтобы прыгать, падать и вставать снова. Я не требую от Сони невозможного. Мне нужна здоровая спортсменка, а не бегающий скелет! — Это не ваша вина, — мягко остановила его Лера. — Это у неё прежней системы. Она рассказала, как их взвешивали по два раза в день. Прибавка в сто граммов считалась преступлением. Девочек публично стыдили, кричали, что они «жиреют» и «выбирают еду вместо медалей». Рафаэль молчал несколько секунд, затем тяжело кивнул и потер подбородок: — Скоты. Ладно. Работайте дальше. Я вижу, что вы делаете. Лера открыла свой ноутбук: — Мы вели дневник самоконтроля. Раньше она просто пролетала мимо завтрака, а в обед давилась листом салата, «чтобы не толстеть». Сейчас мы ввели правило: перед тем как взять вилку, она задает себе три вопроса: «Я ощущаю физический голод? Чего именно хочет мое тело? Что я сейчас заедаю или заглушаю?» — И каков результат? — Сначала был ступор. Ответ один: «не знаю». Но на этой неделе она впервые сказала: «Я замещаю едой страх перед вечерним прокатом». Это огромный шаг. Арутюнян откинулся на спинку деревянного стула, внимательно глядя на нее: — А что с теми голосами, которые у неё в голове? Вы выяснили? — Пробиваемся через них, — честно ответила Лера. — Вы чертовски хороши в своем деле, Валерия, — неожиданно произнес он. В его обычно жестком, оценивающем взгляде мелькнуло искреннее уважение. — Я не ошибся, когда позвал вас. Лера даже чуть смутилась под этим взглядом, непривычным после стольких месяцев недоверия к себе. Она чуть качнула головой: — Спасибо. Сеанс проходил в небольшой комнате рядом с раздевалками. Из обстановки — стол, пара стульев да плакат с графиком заливки льда. Лера пришла заранее, налила в две кружки горячий зеленый чай и выложила блокнот. Соня уже знала этот порядок и, кажется, даже ждала его — эти простые действия создавали ощущение безопасности, которого ей так не хватало в последнее время. Лера понимала, что иногда именно маленькие привычки помогают человеку чувствовать себя увереннее, и она старалась поддерживать эту стабильность. Она села, взяла ручку и приготовилась как всегда внимательно слушать спортсмена. Самоделкина впорхнула в кабинет спустя десять минут. На ней была яркая спортивная кофта, на губах задорная улыбка, но Лера знала: эта улыбка была маской. — Привееет! — пропела Соня, падая на стул и закидывая ногу на ногу. — Как дела? А у меня тренировка сегодня просто огонь! Ну, почти. На каскаде чуть вывалилась с выезда, но это фигня, доработаем! Лера улыбнулась в ответ. — Я рада, что ты в хорошем настроении. — А чего грустить? — Соня пожала плечами. — Тренировка есть, лёд есть, всё супер! Но Лера заметила, как её пальцы теребят край тренировочного костюма. А взгляд то и дело «залипал» на одной точке на стене. — Соня, — тихим голосом произнесла Лера, когда пауза стала слишком затянутой. — А если честно? Как ты? — Да нормально говорю же… — огрызнулась было Соня, но голос на последнем слове предательски дал слабину. — Соня, — повторила Лера, не сводя с нее теплого взгляда. — Нам не обязательно играть в «у меня всё отлично». И это нормально, когда бывает нехорошо. Самоделкина замерла. Натянутая улыбка на ее лице сначала дрогнула, а потом просто исчезла. Она уткнулась в стол, и Лера видела, как фигуристка борется с собой. — Ты не обязана быть сильной со мной, — мягко добавила психолог. — Я здесь не для того, чтобы оценивать тебя. Соня медленно подняла на нее глаза. В них стояли слезы. — Я так устала, Лера… — шепотом выдохнула она. — Я больше не могу. Лера молчала, давая ей время выразить мысль. — Боюсь, что если я хоть на минуту расслаблюсь… хоть на один день стану обычной… все увидят, что я пустышка. Что если перестану всем улыбаться, все увидят, что я сломалась. И я не знаю, как собрать себя обратно. — А что случится, если они увидят, что ты живая? — Лера подалась вперед. — Что ты можешь уставать? В этом же нет ничего плохого. Соня растерянно моргнула: — Не знаю… Отвернутся. — Или подумают: «Да, она тоже человек»? — предположила Лера. Девочка глубоко вдохнула, смахивая упавшую слезу: — Ты правда так думаешь? — Я знаю это. Но пока ты сама себе не разрешишь быть несовершенной, никакой тренер тебе не поможет. — Я не хочу об этом говорить Рафаэлю Владимировичу, — тихо призналась Соня. — Мне кажется, он во мне разочарован. — А может, он просто переживает, потому что видит, как ты себя ограничиваешь во всём? — Да какая разница… — Соня горько ухмыльнулась, но в этой ухмылке уже не было прежнего пафоса. — Хорошо. Давай вернемся к еде, — предложила Лера. — Когда ты смотришь на тарелку и чувствуешь этот ужасный страх… чей это голос говорит тебе: «Не смей, ты растолстеешь»? Соня притихла. — Просто голос… Внутри. Он говорит, что если я съем этот кусок, то все мои часы на льду пойдут насмарку. Что я стану тяжелой и не больше не смогу прыгать. — Он говорит это прямо сейчас? — Да. — Чей он, Соня? Послушай его тональность. Это твой собственный голос? Фигуристка долго молчала, крутя в пальцах завязку от кофты. Затем медленно покачала головой: — Нет. Это не я. Это… это Сергей Дмитриевич. — Твой первый тренер? — Да, — она сглотнула подступивший к горлу ком. — Я пришла к нему совсем маленькой. Он научил меня пахать. Он говорил: «Хочешь на пьедестал — забудь слово "хочу", есть слово "надо"». И про еду говорил… Если ты не идеальна, ты никому не нужна. И я поверила, что если я наберу хоть полкило, меня просто выбросят, как бракованную куклу. — И ты тащишь эту чужую установку с собой до сих пор? Соня подняла глаза, полные детской беспомощности: — А как ее выбросить? — Для начала — каждый раз, когда слышишь этот шепот, говори себе: «Это говорит Сергей Дмитриевич. А я — Соня. И сейчас я решаю, что нужно моему телу». Лера медленно протянула через стол ладонь и положила ее поверх дрожащих, холодных пальцев девочки. Соня сначала замкнулась, едва не отдернула руку, но затем с каким-то отчаянным порывом вцепилась в лерины пальцы своими, ища хоть какую-то опору в этом мире. Разговор длился еще долго. Они разбирали детство, бесконечные взвешивания, страх перед родителями, перед публикой. Соню штормило: она то тихо плакала, вытирая нос салфеткой, то неожиданно нервно смеялась над какими-то воспоминаниями. Когда сеанс завершился, девочка выглядела опустошенной, но из ее взгляда ушла прежняя загнанность. Она будто наконец-то сбросила тяжеленный рюкзак с камнями, который тащила на себе много лет. — Спасибо вам, — тихо сказала Соня, подбирая сумку. — Пожалуйста, — улыбнулась Лера. — И Соня? — Да? — Попробуй сегодня пообедать. Не ради каскадов и не ради Арутюняна. А просто потому, что твоему организму нужна энергия, чтобы жить. Девочка кивнула и выскользнула за дверь. Лера достала телефон и набрала быстрое сообщение Арутюняну: @valeria_ilatovskaya: «Соня раскрывается. Прогресс есть. Большая просьба: если на вечерней будет срывать элементы — не давите на неё. Ей сейчас жизненно необходима ваша поддержка, а не разбор ошибок». Ответ прилетел почти мгновенно: @rafael.arutyunyan: «Принято. Спасибо, Валерия». Домой Лера вернулась уже в сумерках. Едва отперев дверь, она услышала смех. В гостиной на ковре расположились Лиза и маленькая Мила. Лиза увлеченно махала руками, изображая руками некие пируэты, а младенец в кроватке следил за ней круглыми, удивленными глазами. — …и представляешь! — вещала Лиза, приседая на ковре. — Она с захода делает тройной лутц! Все в шоке! А тренер такой: «Ну ок, а где аксель?». Она, конечно, в слезы… Но ты не ссы, Милка! Я тебя научу прыгать правильно! Мила гулькнула, пустив слюнявый пузырь. — Вот! Ты со мной согласна! — обрадовалась Лиза. — Вырастешь — мы с тобой такой каскад скрутим, все в шоке будут! Ну или хотя бы двойной сальхов! Лера, прислонившись к дверному косяку, тихо засмеялась. Лиза обернулась: — О, Лера! А Илья говорил, ты тоже раньше на коньках каталась! — Было дело, — отозвалась Лера, снимая куртку. — Только давно. — Эх, жалко! — вздохнула Лиза. — Был бы у нас тройственный союз. Ну ладно, мы с Милкой сами справимся, а ты с трибун махать будешь! Из кухни вышла Татьяна Валерьевна с полотенцем через плечо: — Лера, ну что ты разрываешься? Совсем себя не бережёшь. В декрете же официальном, сидела бы дома, отдыхала. — Татьяна Валерьевна, если я буду просто сидеть дома и смотреть в потолок, я сойду с ума быстрее, чем от работы, — усмехнулась Лера. Женщина по-доброму вздохнула. — Иди умывайся, чайник кипит. Лера поднялась к себе на второй этаж. Зашла в комнату, но постель разбирать не стала. Села на подоконник, обняв колени. За окном темнел пригород. Вдалеке редкими желтыми точками загорались фонари. И вдруг на Леру нахлынуло. Ей было четырнадцать. Впервые в жизни она пошла на тройной аксель на официальных стартах. Скрутила, и ведь приземлила — правда, с небольшим недокрутом, но с первого раза! Этот момент впечатался в память намертво: ледяной обжигающий воздух в горле, оглушительный грохот музыки из динамиков и это невероятное, ни с чем не сравнимое ощущение невесомости, когда ты оторвался ото льда и летишь. А потом — грохот трибун. Тогда ей казалось, что это начало великой карьеры. Медали, гимны, пьедесталы, любовь тысяч незнакомых людей. Она и подумать не могла, что через пару лет один неудачный выезд и адская боль перечеркнут всё. Что придется уйти тихо, без прощальных прокатов, и учиться жить заново. А теперь… Где она теперь? В другой стране. Рядом люди, которые чудом стали родными. На руках — дочь. А в соседней комнате отсыпается парень, который прошел через собственный ад и теперь не знает, как собрать их обломки воедино. Травма не убила ее. Она просто научила смотреть на мир шири. Падать — больно. Но оставаться лежать на льду — глупо. Лера чуть улыбнулась своему отражению в темном стекле и шепнула едва слышно: — Видимо, Вась…ты всё-таки была права. Она забралась под одеяло, укрывшись до самого подбородка, и закрыла глаза. Уже уплывая в сон, вспомнила: завтра ведь её день рождения. Двадцать пять лет. Четверть века. Раньше она терпеть не могла эту дату, старалась проскочить ее незаметно. А сейчас неожиданно поняла: это будет первый день рождения за долгие годы, когда ей больше не хочется никуда бежать.