Глава VII. Кровь и порох.

В этой тишине, где ветер позабыт, Никто не ждёт — лишь море шепчет бред. Ты — в лодке, мир стрельбы и гнева скрыт, Затмил сознанье прошлогодний след. Ты отказал. Рука не поднялась. Она была мала — в нём жил твой свет. Командир с тоской в глазах сказал: «Плыви». И тишина поглотила старый бред. Калм Белт не зря зовётся «Поясом Спокойствия»: Ни ветра, ни течений, ни души. Лишь чешуя морских Королей-изгоев Мелькнёт и сгинет в тягостной тиши. Ты ел, что дали, солил водой из фляги, Считал закаты, гладил шрам на лбу. А из глубин всплывали те два стяга — Огня и пепла детская судьба. О, та гора! Тот деревянный кров, Где три мальчишки спали без письма. Ты помнил всё: их кашель, смех и кровь, Но своё имя стёрла тьма сама. Кто ты? Бродяга? Призрак? Чей-то брат? Ты плачешь в лодке, сжав блокнот в руке. Страницы — клейкий маленький отряд, Но имени на них нет — лишь «Тоска» в строке. Ты видел их — как спят, поджавши ноги, Как тянут руки: «Сай... не уходи». Они всё дальше, эти три дороги, За горизонт ушедшие в груди. Но ты плывёшь. Вперед или назад — Не всё равно ли? Штиль не держит слов. Калм Белт хранит твой выцветший наряд И то, что было раньше всех миров. Три чёрточки на донышке души. Четыре года в каменной петле. Ты позабыл, кого ты ждёшь в тиши. Но помнишь гору. Вечно. На земле.