День второй. Сценка третья. В погреб полезай, картошки принеси!

— Да что же это такое, опять соль рассыпалась! Причитала бабушка, наколдовывая им обед на кухне. Когда она попросила слазить в погреб за картошкой, Андрей умело прикинулся занятым, так что в подвал полез Миша. Не то чтобы он подвалы не любил, хотя, в принципе-то, за что их вообще любить? Особого страха у него не было, но какая-то волнительная нерешимость охватила его, не давая открыть люк и спуститься по лестнице. Постоял, потупил немного и, вздохнув, полез вниз. Медленно шагая по скрипучей лестнице, Миша почувствовал, как снизу его обдаёт холодом и затхлой вонью. Забыв пригнуться, он ударился о низкий потолок и зашипел от боли. Он оглянулся и посмотрел наверх — убедиться, что оставил люк открытым. Внезапно в этой подвальной каморке ему стало тесно и неприятно, будто под землёй в гробу. Он почувствовал, будто его охватывает приступ клаустрофобии. Отогнав эту жуткую мысль про гроб, Миша принялся шарить по стене в поисках выключателя. Из кромешной темноты погреба доносился звонкий равномерный звук — это капала вода, собираясь в лужицу. Миша никак не мог нащупать выключатель, а эти капли всё падали и падали, отвлекая его и путая мысли. Кап, кап — чётко, ритмично и гораздо медленнее, чем участившийся пульс. Гнетущая темнота пугала его сильнее, чем он ожидал. Показалось, будто стены начали сдвигаться, а потолок начинал опускаться ещё ниже, придавливая Мишу к полу, отчего становилось всё тяжелее дышать. А капли стали падать быстрее, резче, ещё звонче, догоняя стук его сердца и приближаясь откуда-то из недр темноты. А может быть, это темнота затаскивала его, притягивала, будто бы пытаясь Мишу поглотить. Когда сердце уже почти выпрыгивало из груди, он наконец нашёл выключатель, и зажглась лампочка, мерцающая тусклым светом, которого едва хватало на половину погреба. Миша облегчённо выдохнул и стал осматриваться. Всего лишь погреб. Вдоль стен были полки, на которых стояли многочисленные банки, в углу стоял какой-то хлам, а посередине небольшой, уставленный закрутками стол, под которым и лежали мешки с картошкой. Он наклонился за одним, когда резко, со скрежетом, одним громким ударом захлопнулся люк. Миша подскочил и врезался макушкой в чёртов стол, вслух матернувшись и пригладив занывшее место. Он начинал раздражаться и злиться, пытаясь отогнать чувство невесть откуда взявшегося страха, которого отродясь не испытывал из-за какого-то мрачного подвала. Схватив мешок, он, полный решимости, его поднял. Но вдруг из-под него выскользнуло что-то такое быстрое, что Миша даже не успел распознать, и тенью нырнуло в неосвещённый угол, словно маленькая галлюцинация. Лампочка наверху замигала, а Миша снова услышал звук капания воды, будто его кто-то намеренно включил. Он оглянулся, осматривая пространство вокруг себя, и снова оно — резкое, быстрое, словно какое-то животное, оно оббежало Мишу вокруг, шурша лапами по старому пыльному полу. — Мышь, что ли? — искренне на это надеясь, спросил он вслух. — Какая я тебе мышь? — тоненьким, как лезвие, голоском сказало нечто небольшое, но шустро бегающее теперь из угла в угол юркой тенью. Оно остановилось возле ящиков, на которые слабо падал свет. Миша тряхнул головой и с прищуром посмотрел туда, откуда в полумраке на него смотрела, ехидно хихикающая мелкая дряхлая морда, рассмотреть которую было сложно. Но в том, что это не мышь, Миша был уверен. У мышей не такие большие уши, нос, глаза, они не смеются и, в конце концов, не разговаривают. А эта мышь разговаривала. Значит, это уже была не мышь. Поэтому про эту мышь-не-мышь надо было срочно рассказать Андрею. Он бросил картошку и устремился наверх, вышибая руками люк. — Андрюх! Миша прибежал к Андрею, который валялся на тахте с тетрадкой и хихикал со своего же комикса. — Я там это, кого-то в подвале видел. В погребе у вас, — Миха вдруг почувствовал неприятную боль в затылке, поэтому потёр ушибленное место. — Кого? — Да я не знаю, живое что-то, маленькое. Разговаривает. Точно не мышь. — Оно тебя ударило? — спросил Андрей, указывая на Михину голову. — Да я это, об стол. Короче, пойдём! — потянул его за руку, но тот засопротивлялся. — Не-не, погоди, — сказал он, расплываясь в улыбке, которую Миша хорошо знал. С этой улыбкой Андрею в голову приходят ебанутые идеи, которые они совместно воплощают и довольно часто получают пизды. — Давай это поймаем. Вдруг оно нам про упырей расскажет. Этот игривый прищур Миха любил. И чудить с Андреем он тоже любил. Даже если ему и было страшно там, одному, в тёмном сыром погребе, теперь-то он с Андреем будет. К тому же они и так собирались на нежить охотиться, надо же с чего-то начинать. Про картошку оба быстро забыли — теперь в подвале была иная цель. Прикинувшись охотниками почти за привидениями, они снарядились по полной. Андрей взял веник и плотный мешок: сначала оглушить, потом набросить и схватить. Михе досталась выбивалка для пыли. — Чё я с этим делать буду? — возмутился он. — Как чё, а если отшлёпать надо будет? Мало ли, что там за существо! Миха только поморщился брезгливо, не имея желания кого-либо шлёпать. Он чаще по ту сторону. Выбивалку он кинул на пол. — А как выманивать будем? — спросил, понимая, что ключевой момент в их плане они не продумали. — Тобой. До тебя там ничего не было, значит, ты этому кому-то понравился. — Да ну?! — опять возмущался, что его, как наживку, на крючок. — Я ж с тобой, ну. Прикрываю сзади. Спустишься первым, как-нибудь позаигрываешь… — совершенно серьёзно рассуждал Андрей, глядя в смешно распахнутые от возмущения Михины глазища. — С кем заигрывать? А вдруг там гоблин какой? Андрюха, блин! — Так это ж для дела, Мих. Погнали, — Андрей ткнул его в плечо, мол, не ломайся и пойдём уже. Миша покачал головой, но сдался. Действительно ведь для дела. — Значит, спускаешься, выманиваешь, а я сверху веником — бац! — и в мешок. План был надёжный, как дедовы советские часы. Миша спускался, чувствуя себя чуть более спокойно и уверенно, потому как Андрей был сверху и наблюдал. И всё же гнетущее это было место, напоминающее не то склеп, не то сразу гроб, а такие места он вообще не любил. Странно, что звук капающей воды он уже не слышал. Свет сразу включать не стал, всмотрелся в тёмные углы и прислушался к шорохам. Глянул наверх, на Андрея, и тот кивнул — иди, не бойся. И Миша ступил на пол с последней ступеньки, но внезапно поскользнулся на чём-то, чего раньше тут точно не было. Он забарахтался в воздухе, едва не упал, но всё-таки удержался. Посмотрел на лужицу чего-то скользкого, вязкого и мерзкого на вид и решил к этому не прикасаться. Вдруг послышался уже знакомый смех, и писклявый, скрипучий, словно сарайная дверь, голосок заговорил: — Зачем вернулся, хорошенький? Миха аж опешил. Это что за дела такие? — Ты кто? — спросил, осторожно оглядываясь. За спиной вдруг что-то быстро пробежало, громко топая маленькими ножками. Миха повернулся, натыкаясь на светящиеся жутким зелёным цветом в темноте глаза. Он резко включил свет, и существо это запищало недовольно и забежало под стол. — Боишься меня, Мишенька? — спросило, выглядывая из-за мешка. Теперь Миша видел, что тельце было едва ли ему до колен. Дряхлое, безобразное маленькое нечто с длинным носом, копной соломы на голове, маленькими когтистыми лапами в оборванном куске ткани, похожим на старое платье. — Ё-моё, кикимора, что ли? — спросил, чувствуя невероятное облегчение, что это не чудище какое неизвестное, а всего лишь мелкая, старая кикимора. Миха рассмеялся. И тут уже увидел злобный оскал на морщинистом лице. — Чего смеёшься, а? — злобно спросила, и Миша на всякий случай сделал шаг назад. — Прости. Зачем пугаешь меня? — спросил уже спокойнее и чуть наклонился. Кикимора вдруг заулыбалась, показывая кривые зубы. — Красивый ты, Мишенька. Нра-а-вишься, — ласково пролепетала, смущённо пряча длинный острый нос в когтистых ладонях. Миха засмущался, чувствуя, как покрывается красными пятнами. Нравится? Кикиморе? Стыдоба! — Откуда знаешь, как меня зовут? — раздражался от смущения. — Как же не знать-то? Мы все знаем уж. Ночью слышали: «Миша, Мишенька, родной, возьми поглубже». И тут Миха совсем краской залился, хорошо, что в тусклом свете этого было не видно. Интересно, как от таких новостей себя Андрей чувствует. — Ч-чего слышали? — спросил, чувствуя, что весь уже горит от стыда от ушей до пят. — Как слышали… — Хороший ты, Миша. Большой… большой, красивый. Я тебя в бане видела, — хихикнула кикимора пискляво. Миша уже был готов накинуться и голыми руками её схватить, как вдруг сверху раздался сдавленный, но громкий смешок, который спалил всю их контору. Андрей, всё это слушая, держался как мог, но последнее его явно добило. Кикимора завизжала и словно мышь стала быстро носиться по погребу в приступе паники. — Блять, Андрей! — Прости! Сука, большой, — никак не мог проржаться Андрей. — Кикимора в тебя влюбилась! Миха, красный как рак, смотрел на него и злобно скалился. Подвальная кикимора визжала и остервенело носилась вокруг, сшибая всё подряд, пытаясь забиться в угол. — Иди сюда! — позвал его Миха, чтобы он успокоился уже. Андрей привёл себя в чувство, и они принялись ловить кикимору, пока та им под ноги кидала то картошку из мешков, то тряпки какие-то старые. Запыхались уже, когда всё-таки Миха грудью на неё прыгнул, придавил всем телом, а Андрей мешок накинул и ловко его завязал. Кикимора барахталась, кричала, пытаясь когтями продраться через плотную ткань. — Пусти! Пусти, гадёныш, а то задушу ночью! — Тихо-тихо, — сказал Андрей, удерживая мешок. — У нас вопросик один и всё. Обещаешь не убегать — развяжу. — Глаза тебе выцарапаю, белобрысый! — пищала она, и Михе как-то даже жалко её стало. Всё-таки она ничего такого не сделала им плохого, чтобы вот так её, как добычу какую-то, в мешок. — Слышь, это, отпусти, наверное. Не убежит, — сказал он и наклонился к мешку поближе. — Не убежишь же? — Пусти, Мишенька, не убегу никуда, — жалобно попросила кикимора. Андрей мешок на пол поставил, развязал, и оттуда вылезла взлохмаченная кикимора. Она озлобленно сверкала своими зелёными глазами, смотря прямо на Андрея. Вот он уж точно ей не понравился. — Чего надо вам, а? — поправляя съехавший на шею платок, спросила она. — Упырей знаешь где найти? — спросил Миха, чувствуя, что с Андреем она разговаривать не будет. — На кой упыри вам нужны? Жить надоело? — Для дела надо. Сказку пишем, — усмехнулся Андрей, и та злобно зыркнула на него. — Сказку пишут. Сожрут вас и всё тут. Я с такими не вожусь, оно мне не надо. Вы у учёного спросите. Миха с Андреем переглянулись. — У кого? — У кота учёного. Баюна. Пушкина не знаете? — со своим мерзким хихиканьем спросила кикимора. — Как же не знаем — знаем, — ответил Андрей. — Где найти его? — В лесу, где ещё? Старый дуб ищите — он там вечно бродит. Андрей отпустил мешок, позволяя кикиморе полностью выбраться. Та ещё раз посмотрела на Мишу и с неприкрытой нежностью пролепетала тоненьким своим голоском: — Увидимся ещё, Мишенька. И нырнула в дыру между стеной и полом. Андрей снова заливисто засмеялся. Миха схватил мешок картошки и с рыком взвалил его себе на спину. Андрюха этот злобный хищный взгляд сразу уловил и ломанулся наверх. А Миха за ним, вбегая по лестнице как сумасшедший, так быстро, как мог, чтобы догнать Андрея и отпиздошить этой проклятой картошкой. — Ба, в Миху кикимора влюбилась! — Андрей бежал, задыхаясь со смеху и с собственной дурости. Спрятался за бабушкой, которая эту несчастную картошку полчаса как ждёт. — Ну Мишка хороший, конечно! — засмеялась она Андреевой шуточке, которая сейчас и не шуточкой вовсе была. — Андрей, я тебя щас… Миха с грохотом кинул на пол мешок, встал в позу агрессивного Горшка, а Андрей с криком схватил скалку, готовясь отбиваться. Ещё секунда и столкновения было бы не избежать, но бабушка дала тряпкой обоим по макушкам и отправила шуметь во двор. Кикимора в погребе обиженно надулась, бурча себе под нос, как насолит ещё этому гаденькому Андрею, который Мишку у неё отбирает.