Часть 20.

Лекция по организационному менеджменту тянулась бесконечно. Профессор Хэммонд уже добрых двадцать минут рассказывал о принципах антикризисного управления крупными корпорациями, однако к концу пары даже его природная харизма оказалась бессильна против приближающегося обеденного перерыва. Половина аудитории давно перестала делать вид, что внимательно слушает материал. Кто-то листал новостную ленту под партой, переписывался в университетских чатах, а несколько баскетболистов с последних рядов не скрываясь дремали, подперев головы руками. Сам профессор учтиво делал вид, что ничего не замечает. Высокий мужчина лет шестидесяти с идеально уложенными седыми волосами и неизменным твидовым пиджаком обладал удивительной способностью сохранять достоинство даже тогда, когда его студенты коллективно теряли интерес к предмету. — Именно поэтому, — вещал он, расхаживая между первыми рядами с важным видом, — любой успешный руководитель обязан помнить, что репутационный кризис зачастую опаснее финансового… Где-то впереди тихо застонал один из учеников, по аудитории мгновенно прокатилась волна приглушенного смеха. Профессор поднял строгий взгляд поверх очков: — Мистер Бейкер, если мой материал вызывает у вас столь сильные страдания, кабинет психологической помощи находится в соседнем корпусе. На этот раз рассмеялись уже почти все, даже Лэйн невольно улыбнулась. Несколько месяцев назад она бы обязательно записала эту фразу в список лучших реплик года — сейчас же ее мысли вновь и вновь ускользали совершенно в другую сторону. Последние недели выдались настолько тяжелыми, что даже обычная студенческая рутина начала снова восприниматься как роскошь. Девушка откинулась на спинку стула и позволила взгляду скользнуть к высоким стрельчатым окнам аудитории. За стеклом медленно кружился первый снег. Крупные хлопья неторопливо опускались на старинные крыши кампусов, цеплялись за выступы башен и таяли на потемневшей от влаги черепице. Декабрь уже уверенно вступал в свои права, превращая привычный пейзаж в подобие открытки из старой рождественской сказки. Небо нависало над университетом тяжелым свинцовым полотном, однако снег удивительным образом смягчал окружающий мир. Исчезала осенняя резкость, растворялась привычная сырость. Даже древние готические фасады выглядели не такими суровыми, словно зима осторожно накрывала многовековой Оксфорд белоснежным покрывалом. Где-то справа Анна быстро стучала пальцами по клавиатуре ноутбука, силясь записать каждое слово профессора Хэммонда с почти воинственной сосредоточенностью, с какой обычно готовились не к экзамену, а к судебному процессу. Их пары пересекались редко — слишком разными были выбранные направления, — но в те нечастые вторники, когда университет по какой-то счастливой случайности усаживал их в одной аудитории, Лэйн нравилось учиться рядом с ней. В этом было что-то почти школьное, забытое и потому особенно теплое. Подруга сидела, чуть сгорбившись над записями, иногда хмурилась на слишком быстро сменяющиеся слайды и раздраженно поджимала губы, когда мужчина перескакивал с одной мысли на другую, не давая нормально закончить предложение. Девушка наблюдала за ней украдкой и чувствовала, как внутри окончательно развязывается тугой узел тревоги. Анна снова была собой — живой, собранной, отчаянно недовольной несовершенством чужой лекционной структуры. С лица наконец исчезла болезненная бледность, что еще совсем недавно пугала Лэйн сильнее любых врачебных диагнозов. В голубых глазах вновь загорелся тот самый знакомый огонь — любовь к знаниям, искренний интерес ко всему, что она изучала, желание разбираться, спорить, искать ответы и двигаться дальше. Только он больше не напоминал пожар. Раньше подруга будто постоянно горела с двух концов одновременно. Каждая оценка воспринималась как вопрос жизни и смерти, ошибка превращалась в личную катастрофу, а отдых вызывал почти физическое чувство вины. Она бесконечно куда-то бежала, ставила перед собой новую планку еще до того, как успевала схватить предыдущую, и годами не замечала, как планомерно загоняет себя в тупик. После возвращения из клиники многое изменилось. Медленно, маленькими шагами. Лэйн сама не была уверена, что Анна вообще согласится ее послушать, когда впервые осторожно завела разговор о психологе. Тогда подруга посмотрела на нее так, словно ей предложили добровольно провалить все экзамены разом. Но удивительно, что именно этот момент в итоге все же сработал. Возможно потому, что Кингсли больше не пыталась читать нотации — просто рассказала о собственном опыте. О том, как много лет назад после трагедии с матерью сама оказалась сидящей на звонке со специалистом. О бесконечных приступах тревоги, бессонных ночах и той злости, что носила внутри долгие годы. О человеке, который помог ей пережить весь спектр разрушительных эмоций и при этом не вынес за пределы кабинета ни единого сказанного слова. Анонимность для Лэйн всегда значила многое — особенно после того, как ее фамилия начала открывать двери быстрее, чем она успевала об этом попросить. Потому девушка доверяла своему психологу настолько, насколько вообще была способна. И, кажется, не ошиблась в рекомендации. Последние несколько недель они с Анной проводили вместе едва ли не больше времени, чем за весь прошлогодний семестр. Много гуляли, выбирались в город, сидели вечерами в комнате за фильмами и разговорами, которые раньше постоянно откладывали на потом. И впервые за долгое время Лэйн не ловила себя на тревожном ожидании беды. Подруга все так же оставалась упрямой отличницей, могла долго спорить с преподавателями, доводила себя до белого каления, если лабораторная работа не соответствовала ее собственным стандартам. Но теперь между желанием быть лучшей и стремлением уничтожить себя наконец появилась разница. И, пожалуй, именно это радовало Лэйн больше всего. Впрочем, во многом виновато было приближающееся Рождество. Подготовка к ежегодному благотворительному вечеру Оксфорда постепенно захватывала все свободное пространство их жизни. Телефоны не умолкали с утра до ночи, электронная почта ломилась от писем, а списки задач разрастались быстрее, чем они успевали вычеркивать выполненные пункты. Вместо привычных студенческих разговоров девушки все чаще обсуждали поставщиков, декорации, оформление зала, музыкальное сопровождение и бесконечные детали, от которых у любого нормального человека давно бы началась мигрень. Но удивительным образом Лэйн это нравилось, даже очень. Она и раньше любила организацию мероприятий, однако в этот раз все ощущалось иначе. Возможно потому, что впервые за долгое время голова была занята чем-то, кроме охватывающего беспокойства и столкновений с собственными страхами. Подготовка к рождественскому вечеру требовала постоянного внимания, заставляя думать о сотнях мелочей одновременно. И в этом хаосе ожидаемо находилось спасение. Потому что, когда весь день расписан по минутам, становится гораздо проще не думать о вещах, что по-настоящему причиняют боль. В конце концов, заниматься мероприятиями всегда было легче, чем разбираться в собственной жизни. Лэйн машинально покрутила ручку между пальцами. Мысли сами собой потянулись к тому самому вступительному вечеру семестра, после которого первокурсники еще долго обсуждали выходку парней. Тогда наказание ректора показалось ей почти комичным. Каина и Пилеона буквально заставили помогать с организацией в надежде, что несколько недель бумажной работы и бесконечных собраний смогут исправить то, с чем не справлялись дисциплинарные комиссии. Разумеется, не смогли. Она до сих пор помнила их первый спор. Каин сидел в самом конце библиотеки с таким видом, будто происходящее было личным оскорблением. Развалившись на стуле, лениво покручивал в пальцах стаканчик кофе, периодически отвлекая друга комментариями, от которых Анна без устали закатывала глаза. Тогда Лэйн была уверена, что толку от него не будет совершенно никакого. Как выяснилось позже — зря. Удивительно, сколько деталей замечал человек, что выглядел так, словно вообще никого не слушает. В памяти неожиданно всплыл один из дней подготовки. Они тогда уже больше часа спорили над схемой размещения гостей. Представители администрации, профессора, спонсоры, уважаемые выпускники — всех требовалось рассадить так, чтобы никто не оказался случайно рядом с человеком, которого предпочел бы никогда больше не видеть. Работа была утомительной, но Лэйн тогда наконец закончила схему и была абсолютно довольна результатом. Каин же несколько минут молча изучал наброски через ее плечо, упрямо касаясь грудью спины, а затем совершенно спокойно предложил поменять местами несколько столов. После чего еще добрых двадцать минут с откровенно раздражающим удовольствием переставлял фамилии в списках, пока схема наконец не приобрела логичный вид. Тогда ей хотелось придушить его собственными таблицами. От воспоминания уголок губ едва заметно дрогнул. Настолько незаметно, что сама Лэйн осознала это лишь спустя секунду — улыбка мгновенно рассыпалась. Странно. В последние недели подобное происходило слишком часто, будто память специально выбирала среди сотен событий именно те, в которых так или иначе присутствовал он. Девушка раздраженно перевела взгляд на телефон, сверяясь с временем. Лекция заканчивалась всего через десять минут. Палец без разрешения снял блокировку, скользнул к списку сообщений, остановившись лишь тогда, когда серые глаза ухватились за нужный контакт. Несколько секунд Лэйн просто смотрела в экран. Пустой диалог. Никаких новых сообщений — абсолютно нормальная ситуация. И все же внутри неприятно кольнуло разочарование. Ей отчаянно хотелось прервать эту затянувшуюся паузу. Получить хоть какое-то подтверждение того, что она не единственная, кто продолжал возвращаться к произошедшему каждую ночь, перебирая обрывки их ссоры перед сном. Что среди бесконечных занятий, тренировок и встреч Каин тоже иногда вспоминал о ней. Хотя бы мельком, хотя бы на секунду. Мысль была настолько безнадежной, что Лэйн предпочла бы никогда не произносить ее вслух даже наедине с собой, но именно это заставило сердце мучительно пропустить удар. Девушка не успела обдумать собственные действия — пальцы застучали по клавиатуре.

L.kings, 14:51

Привет

У тебя случайно не сохранилась таблица бюджета по сентябрьскому ужину?

Мне нужен один подрядчик оттуда, не могу найти.

Сообщение выглядело достаточно правдоподобно. Настолько, что ей даже удалось обмануть саму себя. Почти. Ведь нужный контакт никуда не исчезал, по-прежнему находясь в облаке организационного комитета, всего в трех кликах от нее. Просто тогда пришлось бы признать, что причина открытой переписки с Каином не имела ничего общего с организацией рождественского вечера. Несколько коротких сообщений отметились зелеными галочками почти мгновенно, и Лэйн сама не заметила, как задержала дыхание. Взгляд намертво приклеился к экрану, пульс предательски ускорился, хотя причин для волнения не существовало. Это был рабочий вопрос, обычный. Она даже на мгновение подумала выйти из мессенджера. Откинуть телефон, убрать его подальше и не наблюдать за тем, как приходит ответ. Тогда уведомление появилось бы неожиданно, через несколько минут или даже часов, избавив ее от этого нелепого напряжения. Но рука осталась неподвижной. Глаза продолжали смотреть на три маленькие точки, и девушка буквально ненавидела себя за то, как сильно ждала их появления. cainth, 14:52 вау, первая написала я даже скрин сделаю Лэйн раздраженно нахмурилась. Конечно, чего еще она ожидала? Палец уже потянулся к кнопке блокировки, когда экран вновь вспыхнул новым уведомлением. cainth, 14:53 [файл] все, что нашел Она открыла файл почти мгновенно. Пальцы торопливо увеличили таблицу, скользнули по знакомым колонкам цифр и названий компаний. В глубине души девушка надеялась найти хоть что-нибудь: ошибку в названии, устаревшую версию бюджета, любую мелочь, за которую можно было бы зацепиться и продолжить разговор еще хотя бы на несколько сообщений. Но чем внимательнее она просматривала данные, тем сильнее поджимались губы. Он каким-то образом умудрился прислать именно ту версию, в которой подрядчики были вынесены в отдельный раздел. Лэйн еще несколько секунд бессмысленно листала таблицу вверх-вниз, будто нужная причина могла внезапно появиться между строк. Экран телефона по-прежнему молчал, а вместе с этим постепенно приходило неприятное осознание, что ее маленькая авантюра подошла к концу. Вопрос был решен, ненужный файл получен. Поводов писать дальше не осталось.

L.kings, 14:55

Надо же, хоть раз ты оказался полезным

Спасибо большое

cainth, 14:55 пожалуйста Палец завис над клавиатурой. Она сама не знала, чего ждала. Очередной колкости, дурацкой шутки, какого-нибудь остроумного замечания, что позволило бы ей привычно закатить глаза. Но ничего не произошло — никакого ответа на ее выпад, попытки поддеть в ответ, приглашения вернуться к их привычной игре. Только короткое «пожалуйста». Обычное, вежливое, почти равнодушное. Рука едва заметно дрогнула, прежде чем Лэйн заблокировала экран. Именно этого она ведь и хотела, разве нет? Чтобы он прекратил лезть в ее жизнь, выводить из себя, расшатывая последние нервные клетки, перестал быть рядом чаще, чем следовало. — Ты чего зависла? — голос Анны заставил ее моргнуть и торопливо поднять голову. Поймав растерянный взгляд, подруга вопросительно подняла бровь, намереваясь сказать что-то еще. И именно в эту секунду по аудитории разнесся долгожданный звук звонка, будто кто-то сознательно нажал кнопку освобождения ровно в нужный момент. Студенты зашевелились мгновенно. Захлопнулись ноутбуки, зашуршали тетради, по рядам прокатилась заметная волна облегчения. Даже лицо профессора Хэммонда приобрело побежденный вид, подчеркивая осознание: бороться дальше бессмысленно. — На сегодня все, — громко произнес мужчина, захлопывая папку с материалами. — Надеюсь, хотя бы десять процентов сказанного останутся в вашей памяти до экзамена. — Семь процентов максимум, — донеслось откуда-то с задних рядов. — Спасибо за честность, мистер Уокер. Смех вновь прокатился по аудитории. Лэйн поднялась из-за стола, закидывая сумку на плечо и торопливо двинулась вслед за подругами. Стоило тяжелым дубовым дверям закрыться за их спинами, как шум лекционного зала остался позади. В просторном коридоре старого корпуса дышалось гораздо легче. Высокие сводчатые потолки терялись где-то наверху, между каменными арками, а вдоль стены тянулись огромные витражные окна, сквозь которые внутрь проникал холодный свет. Поток студентов неспешно двигался в сторону центрального холла к кафетерию. — Все, — вдруг объявила Анхея таким тоном, будто собиралась сделать судьбоносное заявление. — Я решила, с сегодняшнего дня сажусь на диету. Лэйн даже не сразу отреагировала, лишь перевела взгляд на подругу и коротко усмехнулась. Ровно такую же реакцию рядом выдала и Анна. — Обожаю цикличность жизни, — философски заметила она. — Зима приходит после осени, весна после зимы, а ты садишься на диету после каждого второго десерта. Девушка мгновенно нахмурилась, откидывая за спину высокий конский хвост. — Знаешь, иногда мне кажется, что ты специально ведешь статистику моих неудач. Я начинаю чувствовать себя осужденной. — Все верно. Это потому, что мы тебя осуждаем, — невозмутимо заметила Лэйн, обходя стороной скопление первокурсников, запрудивших половину прохода. Каблуки размеренно цокали по каменному полу, отбивая уверенный ритм среди десятков других шагов. Вокруг шумел университет — студенты спешили и переговаривались, создавая тот особенный хаос, без которого Оксфорд казался бы непривычно пустым. — Вот увидите, — примирительно хмыкнула блондинка, поправляя ремешок сумки. — У меня хорошая сила воли, хочу войти в Новый год обновленной. Сегодня на обед возьму салат. Тот самый: зеленый и отвратительно полезный. — Он же выглядит так, будто его уже кто-то жевал, — Анна рассмеялась, разглядывая недовольную гримасу, исказившую лицо подруги. — Но, если хочешь, я тебя поддержу. Этот швейцарский спа-лагерь, в который меня засунула Лэйн, неожиданно приучил желудок к нормальному питанию. — Очень громкое заявление для человека, что еще месяц назад считал энергетик полноценным приемом пищи. Лэйн фыркнула, бросив на девушку выразительный взгляд. Ей нравилось, что в их разговорах снова появилось это живое поддразнивание, которого так не хватало последние месяцы. — Вообще-то, всего за неделю правильного питания организм может привыкнуть, — с важным видом заявила Анхея. — К салату? — Нет, к страданиям. Они свернули за угол длинного коридора, вливаясь в очередной поток студентов. Из-за высоких окон проступали летающие снежинки, а цветные стекла окрашивали серый камень пола размытыми янтарными и синими пятнами. Широкий подоконник между двумя арками давно превратился в неофициальное место встреч для половины университета. И сегодня там, как обычно, уже собралась часть баскетбольной команды. Парни растянулись вдоль стены рядом, негромко переговариваясь и коротая время до следующей пары. Капитан стоял напротив Каина, оживленно размахивая руками во время рассказа. Даже отсюда было видно, что Ян пребывал в каком-то особенно приподнятом настроении. Темные волосы были взъерошены сильнее обычного, на лице застыло восторженное выражение человека, что либо пережил лучшую ночь в своей жизни, либо вообще не ложился спать. Судя по тому, как быстро парень говорил и с каким энтузиазмом размахивал руками, второй вариант выглядел вполне правдоподобно. Каин сидел на каменном подоконнике вполоборота к другу, небрежно вытянув длинные ноги перед собой. Изумрудный пиджак расстегнут, галстук слегка ослаблен, будто его совершенно не заботило соблюдение университетского дресс-кода. Белая рубашка заметно помялась у основания, а рукава оказались закатаны чуть выше запястий, открывая взору крепкие предплечья. В одной руке парень лениво удерживал бумажный стаканчик, второй опирался о мрамор позади себя. Со стороны могло показаться, будто он слушает вполуха, однако Лэйн слишком хорошо успела изучить эту привычку. Каин всегда выглядел расслабленным, даже когда был предельно сосредоточен. В какой-то момент Ян в очередной раз эмоционально вскинул ладони, будто дошел до самой важной части своей истории, и парень коротко усмехнулся, качнув головой. А затем поднял взгляд, совершенно случайно. Словно физически ощутил на себе внимание, будто среди десятков студентов, заполнивших коридор, безошибочно узнавал именно эти серые глаза, хоть и расстояние между ними было приличным. Взгляды пересеклись всего на мгновение. Неожиданно, без предупреждения. Лэйн даже не успела отвернуться, и что-то внутри мгновенно кольнуло под ребрами, вызвав стремительный табун мурашек по ногам. Может быть потому, что за всю эту затянувшуюся паузу девушка почти перестала ловить на себе его взгляд. Не замечала голубых глаз между аудиториями, не сталкивалась с ними в коридорах, не ощущала рядом того постоянного раздражающего присутствия, к которому каким-то удивительным образом успела привыкнуть. Голоса подруг продолжали звучать совсем рядом, но слова постепенно превращались в неразборчивый шум. Разговоры о предстоящем празднике отдалились, уплывая куда-то на задний план ее сознания. Лэйн сама не понимала, почему продолжает смотреть. Две недели, прошли целых две недели. Бесконечно долгое время его отсутствия, сухих диалогов исключительно по делу. Дни, за которые Торн ни разу не попытался вывести ее из себя очередной едкостью, не оказывался слишком близко, не задерживался рядом дольше необходимого и даже не смотрел в ее сторону дольше, чем того требовали элементарные нормы приличия. Они словно по негласному соглашению резко исчезли из жизней друг друга, продолжая существовать в одних и тех же стенах, ходить по тем же тропам, но больше сознательно не сталкиваясь нигде, кроме тех редких моментов, когда этого невозможно было избежать. И чем больше проходило времени, тем сильнее внутри разрасталось неприятное, тянущее чувство стыда. За себя. За каждое слово, которое она тогда произнесла с единственной целью — ударить побольнее. Ночи размышлений оказались достаточно долгим сроком, чтобы злость окончательно выветрилась, оставив после себя лишь голую правду. Каин действительно пытался. Неуклюже, временами раздражающе, совершенно не тем способом, который выбрала бы она сама, но пытался. А она в ответ методично била по самым уязвимым местам, будто старалась доказать не ему, а самой себе, — никто не имеет права подбираться слишком близко. И хуже всего было то, что это уже начинало превращаться в закономерность. Сначала Грег, теперь Каин. Стоило кому-то стать важнее остальных, как внутри нее немедленно просыпалось желание выстроить крепость повыше, оттолкнуть первой, выплюнуть что-нибудь такое, после чего человек сам предпочтет удалиться восвояси. Иногда девушке казалось, что она просто не умеет иначе. Не может подпускать людей, не превращая все вокруг в поле ожесточенного боя. И образовавшаяся пустота внутри лишь сильнее заверяла ее в этом убеждении. Словно все ошибки, недосказанности и разрушенные связи постепенно складывались в одну большую дыру где-то под ребрами, которую уже невозможно было игнорировать. Внезапно встретившись с ним взглядом через половину коридора, она на мгновение будто забыла, куда вообще шла. Заминка продлилась всего пару секунд. Одно короткое мгновение, растворившееся бы среди сотен других случайных взглядов, которыми ежедневно обмениваются люди. Но этого оказалось достаточно, чтобы во рту пересохло, а сердце неприятно качнулось, падая к желудку. А потом все закончилось — Анна продолжала что-то говорить рядом, Анхея смеялась над очередной шуткой, поток студентов двигался дальше, увлекая их за собой. Лэйн тоже шагала следом, упрямо заставляя себя смотреть только вперед, только почему-то собственные мысли упорно возвращались к одному и тому же человеку, оставшемуся позади. И все же за это короткое мгновение она успела заметить, как что-то изменилось в выражении лица Каина. Почти незаметно, будто по идеально собранной маске спокойствия проступила тонкая трещина, тут же исчезнувшая без следа. Ей отчаянно захотелось развернуться, подойти к нему и попытаться забрать назад хотя бы часть слов, которыми она тогда намеренно пыталась сделать обоим больно. Извиниться. Признать, что ей жаль, что за последние недели она сама мысленно возвращалась к тому разговору десятки раз, в каждый из которых находила новые фразы, что никогда не следовало бы произносить. Но сил на это не находилось, Лэйн лишь шагала вперед, упрямо переставляя каблуки по каменному полу коридора, как будто движение могло заменить отсутствие решимости. В конце концов, он оказался прав. За всей этой показной уверенностью и привычкой держать людей на расстоянии скрывалась одна простая истина — она действительно была трусихой. Даже когда между ними оказалось несколько десятков шагов, девушка продолжала ощущать между лопаток тяжесть чужого взгляда. Настолько отчетливо, словно Каин все еще смотрел ей вслед, стремясь прожечь дыру в одежде, добраться до самой ее сути. Желание обернуться пульсировало в висках, заставляя пальцы крепче сжимать ремешок сумки на плече. Достаточно было просто повернуть голову. Один короткий взгляд через плечо — и она бы убедилась, что ей действительно не показалось, но Лэйн лишь сильнее стиснула зубы и продолжила идти вперед, отчаянно подавляя это желание. Громкий возглас подруги внезапно резанул слух, в одно мгновение растворяя остатки горечи собственных мыслей. Она вздрогнула, словно выныривая на поверхность после долгого погружения. Шум коридора вновь обрел четкость. — Пилеон! — Анхея уже активно махала рукой. Проследив за ее взглядом, Лэйн заметила высокую фигуру, появившуюся в потоке студентов с противоположной стороны. Парень как раз выходил из спортивного корпуса вместе с несколькими друзьями. Темная спортивная форма все еще выдавала недавнюю тренировку, а влажные после душа кудри были небрежно отброшены назад. Он едва успел остановиться, заметив девушку среди потока изумрудных пиджаков, как на лице мгновенно появилась улыбка. Такая простая, искренняя и теплая, что подруга тут же расплылась в ответной. — О, нет, — хмуро пробормотала Анна рядом. — Мы ее потеряли. — Полностью, — с наигранным раздражением согласилась девушка. Но сама невольно улыбнулась. Проигнорировав подкол, Анхея выскользнула из их компании так стремительно, что Лэйн едва успела проводить ее взглядом. Девушка почти подбежала к Пилеону, мгновенно оказываясь рядом. Она что-то быстро затараторила, а затем легко приподнялась на носках и коротко чмокнула его в щеку. Так естественно, словно делала это сотни раз. Между ними не существовало ни смущения, ни сомнений, ни страха сделать что-то не так. Лэйн наблюдала за этим чуть поодаль. За тем, как пара невольно тянутся друг к другу даже в толпе. Как Пилеон смотрит с тем особенным вниманием, которое невозможно спутать ни с чем другим. Как Анхея улыбается ему совершенно иначе, чем всем остальным. В груди неприятно кольнуло. Не завистью — скорее какой-то старой, тоскливой пустотой. Ведь что-то глубоко внутри нее отчаянно жаждало этой простоты. Хотелось не бояться быть рядом, не взвешивать каждое слово, не ожидать удара всякий раз, когда человек приближался к сокровенному. Конечно, Лэйн могла бы перестать прятаться за своими масками. И память тут же услужливо подкинула воспоминания о крепких руках, о красивых пухлых губах, внимательных голубых глазах, вглядывающихся в нее словно под лупой, стремящихся проникнуть прямо под кожу и осесть там навсегда. Она упрямо глядела на то, как Пилеон обнимает подругу за талию, как смеется, поправляя выбившуюся прядь ее волос, и невольно вспоминала, что Каин делал точно так же. Собственное сознание предало ее, перед глазами вспыхнула другая улыбка, совершенно иной взгляд. Лэйн тут же отвернулась, но было уже поздно. Воспоминание пустило корни, расползаясь внутри медленно, словно чернила по влажной бумаге, соединяя между собой десятки мелочей, которым она так долго отказывалась придавать значение. Случайные прикосновения, постоянные столкновения и бесконечные споры, за которыми всегда скрывалось что-то еще. Все это вдруг выстроилось в единую линию, настолько очевидную, что становилось почти смешно. Будто все это время она стояла вплотную к огромной картине и видела лишь отдельные мазки, а теперь наконец сделала шаг назад. И внезапно девушке показалось, что каждая дорога, которую они прошли с самого лета, начиная с той первой вспышки на стажировке на другом континенте, вела ее именно сюда. К этому коридору, к этому предательскому ощущению зияющей пустоты, охватывающее душу ледяными оковами. Все эти месяцы она думала, что убегает от него, а ведь на самом деле — пряталась от самой себя. От истины, что теперь стояла перед глазами так же неотвратимо, как декабрьский снег за витражными окнами Оксфорда. — Пойдем, — Анна коротко усмехнулась, тыкнув ее локтем в бок. — Возьмем этой влюбленной дуре салат, пока все не разобрали. Лэйн коротко качнула головой, прогоняя наваждение, и молча двинулась следом за подругой. Коридор снова наполнился голосами, смехом и суетой, но внутри все еще было тревожно тихо. Осознание, к которому она только что прикоснулась, никуда не исчезло. Оно свернулось где-то глубоко под сердцем и продолжало жить собственной жизнью, методично выжигая внутренности изнутри, словно уголек, случайно упавший на сухую ткань. И теперь оставалось только делать вид, что она не чувствует этого жара.

***

К тому моменту, когда Лэйн вернулась в общежитие, за окнами давно стемнело. Вечер незамедлительно растворил старые башни кампусов в синеватой дымке, а редкие фонари во внутреннем дворе размывались в мокром воздухе золотистыми пятнами света. Из распахнутого окна тянуло холодом. Где-то внизу шуршали автомобильные шины по влажному асфальту, а ветер лениво перебирал голые ветви деревьев, заставляя оконную раму едва заметно подрагивать. В комнате царил приятный полумрак. Девушка сидела на кровати, поджав под себя одну ногу. Волосы замотаны в полотенце после душа, поверх тонкой домашней одежды небрежно наброшен махровый халат. Кожа все еще хранила остатки тепла после горячей воды, но ледяной воздух постепенно забирался под ткань, оседая на плечах легкой дрожью. Рядом покоился открытый ноутбук — на экране светились таблицы подрядчиков, бесконечные переписки с декораторами и несколько вкладок, которые она безучастно открыла еще час назад. За все это время Лэйн не прочитала ни строчки. Чуть поодаль валялась почти пустая пачка сигарет — одну девушка достала еще полчаса назад, долго крутила между пальцами, машинально постукивая фильтром по голому колену, но так и не закурила. Теперь табачная подруга лежала рядом, забытая так же, как десятки мыслей, что весь вечер безуспешно пытались соединиться в одно целое. Телефон в дрожащих руках мягко освещал комнату. Несколько минут назад закончился короткий разговор с отцом. Точнее, очередной осторожный обмен новостями, в котором оба старательно обходили все действительно важное. Он только что прислал билеты: Нью-Йорк, небольшая вечеринка в честь помолвки перед Рождеством, приглашение дочери в новую жизнь, которую он успешно строил для себя. «Я буду очень тебя ждать», — гласила короткая подпись под значком авиационной компании. Еще месяц назад один только вид этих сообщений наверняка заставил бы Лэйн раздраженно отбросить телефон в сторону, не особо заботясь о целостности экрана. В груди снова поднялась бы старая обида, накопленная за годы, когда ей казалось, что отец слишком быстро научился жить дальше. Но сейчас ничего подобного не происходило. Она смотрела прямо перед собой и неожиданно не чувствовала злости — только усталость и какое-то странное понимание, пришедшее с опозданием. За последнее время жизнь будто специально сталкивала ее с чужими чувствами лицом к лицу, жестоко заставляя смотреть на них без возможности отвернуться. На любовь Анхеи и Пилеона. На привязанность Грега. На собственную дурацкую неспособность разобраться в том, что происходило между ней и Каином. На бесконечные болезненные попытки людей удержать рядом тех, кто становился для них важным. Раньше ей казалось, что любовь должна быть простой. Что если человек влюблен по-настоящему, он никогда не уйдет, не выберет кого-то другого, не причинит боль. Теперь же картина выглядела намного сложнее, словно кто-то взял ее прежние представления и с размаху бросил в разлом реальности, где чувства не всегда спасают, верность не удерживает рядом, а хорошие люди порой все равно причиняют друг другу страдания. Мать искренне любила отца, он — любил ее в ответ. И, наверное, какая-то часть этого трепета до сих пор продолжала жить где-то внутри них обоих, несмотря на прошедшие годы. Но все же не смогла удержать маму на краю той пропасти, в которую женщина однажды шагнула сама. Не смогла вылечить ее и отмотать время, растворившиеся между реабилитационными центрами, обещаниями начать сначала и постоянными срывами. И так же любовь не смогла заставить отца остаться рядом навсегда. В детстве Лэйн казалось, что если чувства настоящие, то они обязаны побеждать. Что они сильнее любой зависимости, усталости и даже горя. Но теперь она понимала, насколько наивной была эта вера: люди не были сказочными героями — они ломались, теряли себя, совершали ошибки и неизменно переставали бороться даже за то, что когда-то ценили больше собственной жизни. И впервые за все время девушка попыталась посмотреть на эту историю не глазами обиженной дочери. Ричард ведь не ушел сразу, не исчез в тот момент, когда все стало сложно. Он оставался рядом долгие годы. Терпел, ждал, надеялся, наверное, бесконечное количество раз убеждал себя, что еще немного — и все обязательно наладится. Что однажды женщина, которую он выбрал, снова станет той самой. Но реальность оказалась намного жестче красивых историй, которыми люди любят утешать себя. Иногда ты можешь любить человека всем сердцем и все равно не суметь его спасти. Можешь отдать ему лучшие годы своей жизни и однажды проснуться с пониманием, что дальше так продолжаться не может. Возможно, Лэйн действительно понимала отца, осознав, сколько боли ему пришлось пережить. Следом в голову настырно врезалась еще одна простая, ошеломительно честная мысль: он тоже заслуживал счастья. Не вместо ее матери, не вопреки ей. Не потому, что держал недостаточно сильно — в глубине души, под дорогими костюмами, накрахмаленными воротниками и слоями спокойной уверенности, он тоже был человеком. Обычным мужчиной, что однажды тоже достиг предела своих возможностей и наконец разрешил себе жить дальше. Лэйн хрипло прокашлялась, прикрывая рот рукой. Все эти мысли, непрошеные воспоминания, открытия последних недель вдруг собрались в один тяжелый ком, застрявший где-то поперек горла. Дышать стало труднее. Она медленно откинулась на спинку кровати и на несколько секунд прикрыла веки, позволяя колючему воздуху из распахнутого окна коснуться разгоряченной кожи. В комнате стояла почти полная тишина. Только негромко гудел ноутбук, да ветер изредка заставлял подрагивать тяжелую бордовую штору. Когда девушка снова посмотрела на телефон, взгляд неожиданно зацепился за список контактов. Палец скользнул по экрану почти машинально, без какой-либо конкретной цели. Мама. Лэйн замерла. Она не могла бы точно сказать, сколько времени прошло с их последнего нормального разговора. Не дежурного обмена сообщениями на праздники, не короткого звонка раз в год на день рождения, после которого она чувствовала себя неизменно неловко. Сколько времени утекло? Два года? Три? Девушка долго смотрела на экран, ощущая, как где-то глубоко внутри незамедлительно поднимается страх. Ведь намного проще было продолжать держать дистанцию, делать вид, что прошлое осталось позади, притворяться, будто ее это больше не касается. Но сегодняшний вечер словно вскрыл запечатанную комнату в сердце, впуская туда воздух впервые за долгое отсутствие, поднимая в нем пыль эмоций, которые Лэйн так старательно пыталась похоронить. Палец завис над экраном, сердце неожиданно забилось быстрее. Так быстро, будто она стояла на самом краю высокого обрыва. Еще можно было передумать — заблокировать телефон, отложить этот разговор еще на несколько месяцев или лет. Но девушка вдруг поняла, что больше не хочет убегать. Ни от прошлого, ни от чужих ошибок, ни от собственных чувств. Она насильно заставила себя втянуть прохладный воздух и нажала кнопку вызова. В трубке мгновенно раздались торопливые гудки. Лэйн сидела неподвижно, дрожащими пальцами сжимая телефон, и чувствовала, как пульс с каждым коротким звуком лихорадочно бьется в висках. Мир сузился до нескольких коротких сигналов и имени, светившегося на экране. Когда из динамика наконец раздался щелчок соединения, все тело мгновенно напряглось. — Лэйн? Голос оказался до боли знакомым, будто все эти годы их не разделяли между собой тысячи километров, десятки несказанных слов и целая жизнь. Он ударил по памяти так резко, что кожа сразу же отозвалась мурашками. На одно короткое мгновение Лэйн показалось, словно времени вовсе не существовало. Она снова была ребенком, что просыпается от тихого женского голоса по утрам, прибегает к нему со своими маленькими трагедиями и победами, ищет защиту и искренне верит, что мама способна исправить любую проблему одним объятием. — Привет, мам, — слова прозвучали тихо, почти шепотом. — Я так рада тебя слышать, — интонация дрогнула. — У тебя все хорошо, детка? И вдруг все заготовленные фразы показались бессмысленными. Они рассыпались о шквал нахлынувших чувств, как карточный домик, ведь под всеми обидами, разочарованием и годами отчуждения скрывалось что-то намного более простое и страшное. Лэйн все еще любила ее, несмотря ни на что. Горло болезненно сжалось, слезы уже стояли совсем близко, тяжелой пеленой застряв под веками. — Да… наверное, — голос предательски сорвался. На том конце повисла короткая пауза. — Как удачно, что ты решила позвонить именно сейчас, — неожиданно мягко произнесла она. — Мне дают телефон только по вечерам, примерно в это время. Сама судьба решила подыграть. Женщина тихо рассмеялась, и от этого звука грудь вновь болезненно дрогнула. Он оказался удивительно прежним, не тронутым временем, не испорченным годами. Тем самым смехом, что когда-то наполнял их квартиру теплом воскресных завтраков, звучал из кухни ранними утрами и заставлял маленькую девочку верить, что в мире не существует ничего страшного. На короткое мгновение исчезли больницы, исправительные центры, сорванные обещания и долгие месяцы ожидания позитивной динамики. Осталась только мама — такая, какой Лэйн помнила ее до того, как жизнь начала отнимать их друг от друга. Девушка продолжала молчать, до боли впившись ногтями в пояс халата. Ткань давно собралась в кулаке, но она будто не замечала этого. — И Ричард недавно тоже звонил. Было бы здорово, если вы как-нибудь наберете меня вместе, поболтали бы… — женщина вдруг осеклась, но пауза продлилась всего секунду. — Ну ладно, лучше расскажи, как дела в школе? Вопрос резанул слух. Лэйн резко выпрямилась, с усилием ударившись затылком о мягкую обивку позади. Несколько мокрых прядей вынырнули из полотенца, прилипая к щекам, опуская на подрагивающую кожу сорвавшиеся капли. — Я не… — она собиралась ответить, но резко заставила себя умолкнуть. До девушки начало медленно доходить — ее состояние так и не изменилось, совсем. Какая-то часть матери навсегда застряла в том времени, когда она была маленьким ребенком с растрепанными косами и вдребезги разбитыми коленками. Лэйн пришлось до боли прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы не закричать. Сердце ухнуло куда-то в пятки и тут же вернулось обратно, тяжело ударившись о норовящие треснуть ребра. Мама была все той же — рассеянной, заботливой, забавной в своих мелких оговорках. Неизменно потерянной. Настолько сильно, что однажды не смогла найти дорогу обратно. От этого осознания становилось почти физически больно, ведь ненавидеть чудовище было бы намного проще, чем любить человека, который сломался. — Я так злилась на тебя, — девушка зашептала в трубку, свободной рукой стирая предательские влажные дорожки. — Так отчаянно и долго злилась, — всхлип нарушил тишину комнаты. — Я знаю, малыш. Лэйн зажмурилась еще сильнее, чувствуя, как горячие слезы наконец скатываются по щекам. Она столько лет носила эту злобу внутри, что почти перестала замечать ее тяжесть. Казалось, если однажды выпустить ее наружу, мир обязательно расколется надвое. Но ничего не произошло. Мама не стала оправдываться, не попыталась защитить себя. В женском голосе звучала только тихая, бесконечно усталая нежность. — И ты имеешь на это право, — мягко добавила она. — Я бы тоже злилась на твоем месте. Почему-то именно эта фраза окончательно сломала последнюю крепкую стену, упрямо возведенную вокруг сердца девушки. Не признание вины — а то, что впервые за много лет кто-то просто позволил ее боли существовать. Без споров и попыток убедить чувствовать себя иначе. — Прости меня, Лэйн, — голос матери прозвучал так тихо, что его почти заглушил шум ветра за окном. — За все. Девушка замерла. Она столько времени представляла себе этот момент. Столько раз прокручивала его в голове, придумывая сотни вариантов того, что скажет, если когда-нибудь услышит эти слова. Но сейчас внутри неожиданно не оказалось ни торжества, ни удовлетворения. Только страдания — огромные, старые, выцветшие от времени. — Мне так жаль, что тебе пришлось пройти через это, моя маленькая девочка, — продолжила она. — Извини, что я не смогла… Лэйн резко зажмурилась, слезы уже свободно текли по подбородку, градом спадая на оголенные колени. — Мам… — Нет, дай мне договорить, — тон вдруг дрогнул. — Не проходит ни дня, чтобы я не жалела. Ни одного дня, знай об этом. Никакие объяснения больше не были нужны. По ту сторону не оказалось ни ужаса из ее детских страхов, ни женщины, которую она столько лет старательно обвиняла во всех своих несчастьях. Была только родная мать, заблудившаяся где-то среди собственных демонов, ошибок и слабостей настолько глубоко, что перестала находить путь к реальности. — И ты прости меня, — сдавленно прошептала Лэйн, с усилием смахивая дорожки тыльной стороной ладони. — За что, маленькая? — За то, что так долго не позволяла себе тебя любить. На том конце повисло давящее безмолвие. Девушка слышала лишь чужое сбившееся дыхание и собственное сердце, что гулко билось где-то под самым горлом. — Я люблю тебя, — наконец сказала мама. Просто, без надрыва. Так, словно произносила самую очевидную истину на свете. Лэйн закрыла лицо рукой, чувствуя, как плечи начинают дрожать от беззвучных рыданий. Вдруг стало легче дышать — вмиг прошлое исчезло, раны растворились, огромная каменная плита, которую годами приходилось тащить на хрупких плечах, наконец сдвинулась с места. Будто кто-то осторожно разжал пальцы, позволив отпустить груз, что она давно принялась считать за часть самой себя. — Я тоже тебя люблю, мам. И впервые за очень долгое время эти слова не причиняли боль. Наоборот, заполнили ту пустоту внутри, что столько лет казалась бездонной. На том конце трубки раздался негромкий стук в дверь, и женщина торопливо вздохнула. — Зайка, мне пора, — что-то болезненно кольнуло под ребрами. Слишком быстро. Лэйн вдруг отчаянно захотелось удержать этот момент еще хотя бы на несколько минут, но мама мгновенно добавила: — Ты звони мне, когда захочешь, ладно? — Да, конечно. Еще несколько секунд они молча слушали дыхание друг друга, словно обе боялись разрушить этот хрупкий миг движением, словом, первым прощанием. А затем связь оборвалась. Лэйн медленно опустила телефон на колени и закрыла глаза, зарываясь лицом в дрожащие ладони. Слезы все еще текли по щекам, но теперь в них больше не было той горечи, которая сопровождала ее с самого детства. Казалось, вместе с ними наружу уходило что-то гораздо большее, чем давящая боль. Годы настороженности, страх привязываться к людям, привычка ждать удара даже там, где его никто не собирался наносить. Будто все это время Лэйн носила на себе тяжелые доспехи, слой за слоем надевая их после каждого разочарования, потери и новой трещины в сердце. Настолько долго, что успела забыть, каково это — жить без них, и теперь эта броня наконец дала трещину. Холодный воздух касался кожи острее обычного, шум ветра за стеклом звучал отчетливее, даже биение собственного пульса она слышала так ясно, словно впервые действительно позволила ему стучать. Мир вокруг вдруг стал удивительно живым, настоящим. И именно тогда Лэйн услышала едва заметный шорох где-то сбоку. Девушка вздрогнула, торопливо стирая ладонью остатки слез, и вскинула голову. В дверном проеме стояла Анна, неловко переминаясь с ноги на ногу. Их взгляды встретились, и по тому, как мгновенно изменилось лицо подруги, она поняла — та слышала достаточно. Прежняя Лэйн мгновенно напряглась бы. Торопливо натянула привычную маску безразличия, отвернулась, вскакивая на ноги, начала бы убеждать, что все в порядке. Она всю жизнь только этим и занималась — латала вокруг себя стены раньше, чем кто-либо успевал заметить трещины. Но сейчас что-то неуловимо изменилось, окончательно и бесповоротно. Лицо девушки вдруг болезненно искривилось, новый всхлип вырвался прежде, чем она успела его остановить, и тогда Анна сорвалась с места. Быстро пересекла комнату, забралась на кровать прямо в одежде и мгновенно притянула ее усталое тело к себе. Лэйн даже не сопротивлялась, только уткнулась лбом в плечо, позволяя чужим рукам обхватить себя крепче. Подруга осторожно запустила пальцы во влажные после душа волосы и начала медленно гладить по голове — так, как успокаивают ребенка после внезапного ночного кошмара. — Тише, тише, моя хорошая, — прошептала она куда-то в макушку. Короткое признание ее эмоций заставило девушку наконец окончательно разрыдаться. Облегчение накатывало волной, смывая выстроенные устои, оставляя после себя лишь одно простое и почти пугающее осознание: больше не нужно защищаться от людей, которых она любит.

***

Комната Яна утопала в привычном хаосе студенческой жизни. На полу валялись спортивные сумки, под одним из кресел сиротливо выглядывал чей-то баскетбольный кроссовок, а подоконник оказался неизменно заставлен пустыми банками и обветрившимися пачками чипсов, пережившими не одну подобную посиделку. Из колонок негромко играла музыка, периодически заглушаемая взрывами мужского хохота. Парни спорили о предстоящей игре, с азартом доказывая друг другу, что именно их факультет в этом году наконец размажет юристов по паркету. Капитан уже минут десять размахивал бутылкой пива, приводя какие-то загадочные аргументы из прошлогодней статистики, в то время как Ноа упорно напоминал присутствующим о том памятном дне, в котором всеобщий любимец команды умудрился промазать два штрафных подряд на последних секундах. За окном медленно падал снег. Крупные хлопья кружились между корпусами университета, оседая на старинных каменных карнизах. Каин безучастно стоял рядом, опираясь бедром о холодный подоконник. В руке лениво покачивался напиток, давно потерявший всякий интерес для своего владельца. Экран телефона время от времени вспыхивал в ладони холодным светом. Билет был куплен. Подтверждение оплаты все еще висело открытым, издевательски напоминая о принятом решении. Парень согласился приехать на ужин в честь помолвки босса почти сразу, не став искать причин отказаться, однако билет поменял самостоятельно еще утром. Без колебаний и долгих раздумий. Просто выбрал другой рейс, заведомо вычеркнув из будущего пару-тройку часов, которые ему предстояло бы провести рядом с Лэйн в тесном пространстве самолета. Наверное, так было правильно — по крайней мере, именно это подсказывал здравый смысл. Потому что находиться рядом ней становилось все труднее. Слишком близко, чтобы продолжать притворяться равнодушным. И одновременно достаточно далеко, чтобы коснуться, вернуть назад то, что они оба умудрились разрушить собственными руками. Самое паршивое заключалось в том, что время не помогало. Каждое утро Каин просыпался с мыслью, что сегодня станет легче, очередной день наконец начнет стирать острые углы этой зависимости, превратит ее в воспоминание, позволит дышать свободнее. Но происходило обратное. Нехватка Кингсли разрасталось внутри него, медленно расползаясь все дальше и дальше, пока не становилось невозможно думать о чем-либо другом. Он отчаянно скучал по ее привычке раздраженно вскидывать подбородок во время споров. По тому, как она морщила нос, когда была чем-то недовольна. По взгляду, что становился удивительно мягким в те редкие моменты, когда девушка забывала защищаться. Даже фантомный, знакомый аромат ее волос преследовал с какой-то жестокой настойчивостью, заставляя вспоминать близость, которой он теперь был жестоко лишен. Это обезоруживало. Каин никогда не считал себя человеком, способным настолько сильно зависеть от чьего-то присутствия. Раньше расставания были всего лишь незначительными точками на длинном пути — девушки менялись, появлялись новые лица, тела, впечатления. Жизнь двигалась дальше, не оставляя после себя уродливых шрамов. Но с Лэйн все оказалось иначе, словно она каким-то образом успела прорасти внутрь его повседневности гораздо глубже, чем парень успел отследить, пока не потерял возможность чувствовать ее каждый день. Теперь это отсутствие жило собственной жизнью. Оно приходило по вечерам вместе с темнотой за окном, устраивалось рядом и никуда не исчезало. Просачивалось под кожу, заполняло паузы между чужими разговорами, цеплялось за случайные мысли. А сегодня, когда кровь приятно согревало несколько бутылок выпитого пива, а разум уже не держал оборону с прежним упрямством, память и вовсе перестала играть по правилам. Напоминала об ошибке в случайных мелочах: тонкие пальцы, нервно сжимающие его запястье, пухлые губы, призывно открывающиеся в полутьме, серые глаза, способные одновременно смотреть на него с раздражением и каким-то совершенно невозможным доверием. Господи, как ему хотелось увидеть ее прямо сейчас. Навязчивая идея накатывала снова и снова, упрямо пробиваясь сквозь шум голосов друзей, музыку и звон жестяных банок. Не хотелось разговаривать, разбираться в том, кто из них оказался прав, возвращаться к стрелам, которыми оба так старательно ранили друг друга. Все это внезапно потеряло значение — даже то унижение, которым девушка смерила его, слова, что до сих пор отзывались неприятным эхом где-то под ребрами. Задетая гордость никуда не исчезла, все еще саднила, будто скверно затянутая рана, напоминая о себе в самые неподходящие моменты. Но чем больше проходило дней, тем отчетливее Каин понимал одну неприятную вещь: его желание увидеть Лэйн оказалось сильнее собственной обиды. В груди все еще горело огнем от самого осознания того, с какой вальяжной манерой девушка сумела отодвинуть его на второй план. Словно все, что происходило между ними, в какой-то момент перестало иметь для нее какое-либо значение. Будто он был лишь очередной страницей, которую можно перевернуть без особых сожалений. Ее показное равнодушие прошлось по самолюбию Каина куда больнее любых оскорблений. Оно не оставило после себя открытой раны или вспышки ярости. Наоборот, медленно въелось под ребра, заставляя снова и снова возвращаться к одной и той же мысли: он оказался недостаточно важен. И, возможно, именно поэтому эта история задевала так глубоко. Ведь ощущение было до боли знакомым — точно так же поступала его семья, раз за разом отодвигая сына в сторону ради успеха старшего брата и обязательств, которые почему-то всегда оказывались важнее. Возможно, не намеренно. Быть может, даже не со зла. Но достаточно часто, чтобы заставить усвоить простую истину: привязанность вовсе не гарантирует того, что однажды тебя не поставят на последнее место. Какая-то старая, давно забытая часть его души болезненно откликалась на это испытание вновь. Это раздражало, ломало привычную картину мира. Заставляло чувствовать себя до смешного беззащитным. Не ярость, не задетое эго и уже даже не горечь — с этим он бы справился — тоска же была совершенно другой. Она жила внутри постоянно, как фоновая боль от старой травмы, о которой удается забыть до первого неловкого движения. Все защитные механизмы окончательно посыпались к чертям. Впервые в жизни ему оказалось недостаточно просто хотеть человека. Каин никогда раньше не чувствовал ничего подобного — это было унизительно, почти страшно. Потому что какую бы злость он ни пытался культивировать внутри, сколько бы раз ни напоминал себе о причинах держаться подальше, все неизменно сводилось к одной до невозможности раздражающей истине: он, мать его, все еще хотел быть рядом. Не завтра, не когда-нибудь потом — прямо сейчас. Увидеть Лэйн, притянуть к себе, встряхнуть, заставить хоть на секунду перестать прятаться за этим своим ледяным равнодушием. Стереть с лица выражение, с которым девушка так спокойно размазала его гордость, даже не оглянувшись. А ведь самое отвратительное заключалось в том, что он все равно продолжал упрямо тянуться к ней всем своим нутром. К этой несносной, упрямой суке, что умудрилась вывернуть сердце наизнанку и оставить разбираться с последствиями в одиночку. — Что-то ты расклеился, — вдруг хмыкнул Ноа, наблюдая за тем, как парень уже несколько минут подряд смотрит в стекло с таким видом, будто собирается разгадать смысл существования. — Голова болит, — безучастно отозвался тот, даже не оборачиваясь. — Пизде-е-ец, — пренебрежительно протянул Ян. Капитан поднялся с кресла, сделал несколько шагов по комнате и бесцеремонно закинул руку другу на плечи, слегка покачнувшись от количества выпитого. — Сначала Пилеон упиздовал по зову любовных утех, теперь ты медитируешь на окно. — Отъебись. — Нет, ну серьезно, — Ян прищурился, пытаясь проследить за его взглядом. — Что ты там высматриваешь? Второе пришествие? Или свою блондиночку? Ноа мгновенно расхохотался, но звук оборвался почти так же быстро, как начался. Каин резко повернул голову и смерил его таким взглядом, что парень тут же подобрался, неловко поправляя очки на переносице. — Все, все, понял, — поднял он свободную ладонь в примирительном жесте. — Я заткнулся. На подобные посиделки парня приглашали не часто. Обычно все происходило иначе — ребята собирались в квартире Каина, просторной, скрытой от глаз преподавателей и ставшей негласной штаб-квартирой их компании. Но сегодня территория оказалась временно оккупирована Пилеоном и Анхеей, а потому старое доброе общежитие снова приняло на себя роль убежища для узкой мужской компании. Впрочем, состав оставался привычным. Ян был из тех людей, рядом с которыми становилось легче независимо от обстоятельств — вечно растрепанный, громкий, неспособный усидеть на месте дольше пяти минут. Его непосредственность порой граничила с идиотизмом, но именно за это его и любили. Что касается Ноа, то его присутствие объяснялось куда прозаичнее — он просто жил с капитаном в одной комнате, и если бы судьба не поселила их вместе несколько лет назад, вряд ли кто-то из присутствующих догадался бы приглашать его отдельно. Сам парень прекрасно это понимал и, кажется, совершенно не обижался. Он давно смирился со своей ролью случайного приложения к соседу и каждый раз появлялся на подобных встречах с видом человека, что каким-то чудом снова просочился туда, куда его официально никто не звал. — Господи, брат, — Ян пьяно причмокнул губами, разворачиваясь назад к своему креслу. — Ты либо напиши ей уже, либо напейся до состояния, когда перестанешь выглядеть как вдовец викторианской эпохи. Ноа снова заржал, не сдержавшись, и тут же попытался подавить вырвавшийся смешок в жадном глотке пива. Каин лишь устало потер переносицу, осознавая, что, к сожалению, оба придурка были намного ближе к правде, чем ему хотелось бы. — Если я когда-нибудь начну принимать жизненные советы от человека, что вчера пытался сварить пельмени в чайнике, пристрели меня. Парень коротко усмехнулся, наблюдая за тем, как лицо капитана тут же расплывается в довольной улыбке. Кажется, тот воспринимал нападения, как личную победу, особенно когда удавалось вытащить хоть какую-то реакцию из друга, что большую часть времени предпочитал держать мысли при себе. Покачав головой, он вновь отвернулся к окну. Снег все еще медленно кружил между зданиями, растворяясь в вечерней темноте. Если уж даже Ян начал что-то замечать — дело было дрянь. Нет, парни и раньше подтрунивали над его случайными увлечениями, но тогда все ощущалось было иначе. Легче, поверхностнее. Никому бы и в голову не пришло внимательно следить за сменами его настроения, ведь наблюдать было попросту не за чем. Взгляд, слегка расфокусированный, вновь упрямо скользнул к окнам женского общежития. Почти машинально, словно какая-то часть Каина продолжала искать Лэйн даже тогда, когда он сам упрямо запрещал себе в этом признаваться. Нужное окно наконец нашлось, вот только внутри было темно. Ни приглушенного тепла от настольной лампы, ни силуэта за занавеской — ничего. Лишь черное стекло, отражающее редкие огни кампуса. Парень задержал взгляд чуть дольше, чем хотелось бы, а затем невесело усмехнулся себе под нос. Блять. Похоже, он действительно влип.