III. Дыхание

      Для Инги вид этой несчастной олимпийской раздевалки уже стал синонимом стыда и отрицания — именно здесь они всегда сталкивалась лбами со своей самой нелюбимой соперницей с отвратительно длинными руками, растрёпанными волосами и этим насмешливым, вызывающим для Инги спокойствием на лице. Бледно-жёлтые стены, как в психиатрической клинике, а Инга в них — пациент с абсолютным диссонансом внутри.       Гуменник опять несдержанно ляпнула что-то оскорбительное, задевающее Ингу до глубины души как спортсменку, и кровь Малининой не может не кипеть. Её глаза заволакивает алым — и, должно быть, это ярость, никак не страсть, которую продолжают им навязывать шизофреники в Интернете.       За свои слова нужно, наконец, отвечать — поэтому Инга налетает на русскую фигуристку беспощадным ураганом и толкает её в жёлтую стену, а затем сжимает своими пальцами её шею. Длинную, бледную, которую та так сильно любит закидывать назад при прогонах программ.       Инга придушивает — пока несильно, хотя так хочется грубее, до заслуженной асфиксии, но в зелёных глазах всё равно на долю секунды вспыхивает сладчайший, вкуснейший для Малининой страх. Пульс под пальцами бьётся сильно, будто её пальцы схватили и сжали раненую колибри, не иначе. Инга сдавливает сильнее. Ненавидит.       — Отпусти, — Лина сипит, упирается руками в её плечи, и Инга смотрит снизу вверх в её круглые, напуганные глаза. Малининой наконец она нравится — когда не на льду, когда не совершенна, когда не может сказать ничего задевающего и якобы умного, а просто жалостливо просит. Инга впивается ногтями в кожу, видит маленькие алые полумесяцы и понимает, что отпускать точно ни за что не хочет.       — Инга, — еле выдыхает, полузадушенно и слабо, и Малинина бы многое отдала, даже хоть все свои золотые медали, лишь бы слышать собственное имя, сказанное таким голосом, вновь и вновь. Чужой пульс бьёт набатом, и Малинина слышит и чувствует лишь этот ритм. Инга слегка касается губами оставленных собою же следов ногтей, пробует нежнейшую кожу — и слегка посмеивается, когда ответом на её неожиданную ласку служит судорожная попытка вздоха. Инга опять смотрит в глаза и в наваждении спрашивает:       — Что «Инга»? Что мне с тобой сделать? Отпустить не могу. Предлагай варианты.       — Хочу… — Инге похуй, что именно она хотела договорить. Сжимает шею сильнее, целует, прикусывает и посасывает кожу, поднимается выше — к щеке и, наконец, к дрожащим губам. Сминает, целует глубже и глубже, лишь бы прочувствовать это сбитое ей же дыхание. Инга слышит тихий стон — и ей кажется, что она сейчас свихнётся от поглотившего её с головой желания.       Интересно, Лина чувствует хотя бы одну десятую тех сумасшествия и одержимости, которые испытывает каждый день Инга? Хочется ли ей одновременно и подраться до крови, и целоваться до нехватки воздуха? Или ей плевать? Не должно быть плевать, не должно…       Шею наконец приходится отпустить, и Лина тут же пытается отдышаться, прикасается пальцами к багровеющим на шее следам — но тут же вновь захлёбывается вздохом, когда Инга опускается на колени и тянется пальцами к резинке её спортивных штанов. Лину пробивает дрожью, когда чужие холодные пальцы касаются её тазовых косточек, а потом тянут резинку вниз.       Лина едва слышно, сорвано всхлипывает, когда Инга проводит губами по внутренней стороне её бедра, оставляя влажную дорожку. Малининой хочется, так сильно хочется сделать всё, что угодно, лишь бы опять услышать тот тихий, сломленный стон.       Вместо этого она слышит будильник.

***

      Инга лежит в кровати уже полчаса — надо уже собираться на завтрак, на тренировку, но она честно всё ещё пытается психологически отойти от своего сна. Не влажного! Не может она его так называть. Она первым делом бросилась под холодный душ — чтобы смыть с себя всю эту дрянь, потому что напряжение и возбуждение были просто невозможными.       Часть с удушением была... хорошей, реалистичной. Но всё, что было после, — просто шизофренический бред.       Выбралась из душа мрачнее тучи и тут же залезла под одеяло. Нет. Ну, этого просто не может быть. В мыслях она будто всё ещё касалась чужой кожи и чувствовала кончиками пальцев пальцев чужой пульс — надо отвлечься. Да, обязательно. Открывает все социальные сети по очередности — нужно сосредоточиться на себе, прочитать поток лести и восхищения в свой адрес, например. Это начинало превращаться в извращенную медитацию.       «как вы думаете а игна реально лучшая фигуристка всех времен???»       «лучше только ягудина и ханю наверное…»       И никакого упоминания этой Гуменник.       Малинина улыбается и смущённо зарывается лицом в подушку. Наконец-то нормальный контент! Она листает комментарии к какому-то пафосному эдиту о себе, где она под ушидробительный фонк прыгает все виды квадов, и насыщается. Зачем читать книги, какую-то мотивирующую литературу о пути к успеху, если можно просто наесться фанатским восхищением?       Тщеславие — и слабость, и сила Инги. Можно зарыться в него с головой и не отвлекаться ни на что, быть погружённой только в собственное великолепие и раз за разом показывать собственную мощь. Но можно также забыть о том, что она — неидеальный человек и далеко не самая великая фигуристка, которой ещё работать и работать до свойственной многим грации и утончённости. Палка о двух концах, но иногда Инге помогает только лишь потеряться в чужом восхищении.       Получив достаточно восторгов в свой адрес, Инга наконец свайпит вниз. И зря.       Эдит под «Тату» — Малинина с лёгкостью их узнаёт, наверное, из-за русских генов. Эдит с ней и Гуменник. Какие-то, блять, кадры с ними с абсолютно разных соревнований — Инга на Чемпионате мира, Лина на своём очередном Кубке разваренного пельменя, а потом Гуменник скромно, сложив руки, сидит на каком-то интервью — так по-идиотски улыбается, просто дура дурой.       — Ну, Инга просто уже деморализирует своими четверными, ха-ха… Но хочется верить, что раз такое может она — способна и я. Хотелось бы тоже когда-нибудь исполнить четыре четверных!       Она что, больная? Она себя видела — двухметровая, с километровыми этими ногами, она расшибиться хочет? Должен же у неё быть здравый инстинкт самосохранения — исполнять такое количество четверных дано далеко не всем. Пусть дальше красиво гнёт свои руки и запрокидывает шею — вот это у неё получается прекрасно! У Инги, кажется, сейчас вывалятся глаза от шока от услышанного, и она аж привстаёт на локтях, продолжая пялится на этот эдиторский кошмар.       — Её четверной аксель — это шедевр. Я давно ничем так не восхищалась, мечтаю однажды увидеть это вживую.       Инга сейчас взорвётся — мечтает она, сука, увидеть её аксель. Увидела прямо перед своим носом на тренировке — скорчила рожу, а потом вообще сделала вид, что ничего не заметила. Только бы задеть, подколоть, вывести из равновесия перед важнейшим стартом… Малинина вне себя от злости — и ей даже уже почти позабылся её грешный сон.       Эдит завершается кадрами их того самого столкновения в столовой — на их едва слышные фразы наложен драматичный звук эха, и они обе звучат как увядающие призраки двух каких-то чахоточных девочек из средних веков. Инга моргает, выдыхает и с бешено бьющимся сердцем заходит в комментарии:       «Да Инга эта вообще на её фоне как гном бешеный какой-то… с Владой они лучше смотрятся»       Да какая нахуй Влада? Влада эта прыгает четверной аксель, интересно?       «они как ягущенко, но комфортные…»       «Сладкие наши русские девочки, пусть они обе откатают хорошо)»       «тату и ингалины… я в раю, они так подходят друг другу»       «инга снизу, как думаете?»       Малинина не выдерживает. Дрожащими пальцами она открывает свой полузабытый закрытый аккаунт, находит опять этот самый уродливый эдит на свете и начинает агрессивно и быстро печатать комментарий на своём ломаном, неграмотном русском:       «Красавица Инга и страшная как ядерная война чудовище гуменик. Красавица и чудовище реально. Зачем вобще сводите их. Инге бы это было не приятно а ещё у неё же были парни помните??? Плюс она ни когда не будет встречатся с такой flop».       Отправить. Это была жестокая правда — Гуменник просто умеет вывести Малинину из себя, вот и всё. Она слишком эмоциональна и темпераментна, поэтому эта неприязнь выливается вот в такое смятение, в такую кашу в голове. Ничего большего там никогда не было и не будет. Сон — ну, просто взял и приснился. Подсознание — вещь непостижимая. Инга вновь довольно улыбается, более-менее поднимая себе настроение после увиденного и во сне и наяву, и наконец встаёт с кровати — направляясь навстречу новому дню.       Один-единственный оставшийся день до короткой программы на Олимпийских играх. Нетерпение начинает неизбежно трансформироваться в волнение, но Инга лишь делает пару глубоких вдохов и выдохов и начинает переодеваться.

***

      — Никаких четверных акселей на тренировке сегодня, — мама даже не говорит ей примитивное «доброе утро», а сразу переходит к насущной теме. Видимо, уже видя негодование на лице Инги, она напоминает:       — Выдохнешься, да и зачем тебе сегодня рисковать травмироваться на прыжке, который в короткой вообще делать нельзя? Подумай хоть раз головой.       Инга всё же терпеливо кивает. Скорнякова была абсолютно права, но за бортиком опять пристроилась группа журналистов и блогеров, некоторые из которых уже поглядывали на неё с выжидающими и едва ли не молящими выражениями лица. Сегодня их, кстати, было будто больше. Ажиотаж перед короткой стремительно нарастал.       На лёд ступает Маша, за ней подтягивается грузинская фигуристка — Ника, кажется. Стеф уже наяривает круги, скользя также ужасно и бездарно, как обычно, а затем Инга наконец расплывается в улыбке, когда видит кореянку Джуни – та тоже приветливо машет ей рукой. Наконец-то они на одной тренировке! Единственная, наверное, фигуристка с которой ей искренне бывает приятно пообщаться — и очень, очень красивая. Как айдолка. Инга подаётся вперёд, чтобы перебросится с ней парой слов, но мама хватает её за рукав спортивки и просит:       — Потом поболтаешь с красоткой своей. Тренировку проведи, пожалуйста, нормально.       Джуни продолжает выжидающе косится на неё, но Инга остаётся виновато стоять возле бортика. В такие моменты она чувствовала себя маленькой, всё ещё чьей-то непутёвой дочкой, которая не может сделать ни одного верного шага без правильного слова от матери. Корейская фигуристка мягко улыбается ей напоследок и направляется на раскатку перед прогоном своей прекрасной короткой, а вот Инга чувствует себя наказанным за предшествующие ошибки ребёнком. Никаких акселей, никакой болтовни с соперницами.       Инга раскатывается, приземляет лутц, флип. Понимает, что все опять ждут от неё четверного акселя, но делает высокий и пролётный тройной. Многие фигуристки могут позавидовать даже этому элементу, вон, одна и так постоянно на нём заваливается – ох, помянешь Гуменник, а вот она и тут. Опоздала на тренировку – видимо, на такие длинные ноги нужно слишком долго натягивать тренировочные легинсы. Она сегодня даже ненакрашенная, с каким-то потрёпанным хвостом вместо привычной уже косы. Сильно, видимо, опаздывала.       Малинина продолжает напрыгивать не самый сложный контент, бережёт силы на завтра — и так активно журналисты её сегодня не снимают. Она наконец замечает, что почему-то всё внимание приковано к только-только выпорхнувшей на лёд русской, и Инга абсолютно не понимает, почему. Это её так пропиарил их с Ингой пейринг? Понятно теперь, почему она выводила Ингу на эмоции – хотела получить публичный ответ на свою дерзость, а вместе с ним и внимание любопытной общественности. Всё с ней понятно. Малинина фыркает, видя, как обычно плотно следящий за Ингой журналист сегодня не сводит камеры с Лины.       Надо забить. Надо. Завтра начнут решаться судьбы — и сфокусировать нужно исключительно на себе. Флип, лутц, аксель. Вращения, дуги, хорео. Только Инга и её родная ледовая стихия, ничего больше.       Но Инга продолжает вопреки своей воле косится на Лину — её взгляд без конца притягивается к скользящей из одного конца катка в другой фигурке, к взмывающим на прыжках волосам, к как всегда балетным, плавным до самых кончиков пальцев рукам, к раскрывающимся в тяжёлом придыхании губах.       Честно, Малинина должна винить в этой одержимости бесконечные эдиты, которые она постоянно скроллит, чисто чтобы убедиться в том, какая Гуменник на самом деле отвратительная, странная и бездарная, кто её вообще такую может полюбить? У неё, наверное, и парня никогда не было — ну и славно. А ей в девушки сватают аж чемпионку мира и рекордсменку, ну что за бред, правда?       И в этом абсолютно кошмарном влажном сне тоже виноваты эдиты. Надо просто меньше сидеть в Тиктоке, и не будет Инга голодной собакой таращиться на эту… Эту кость. Не будет хотеть обхватить её за шею и придушить.       Лину окликает тренер, до этого бурно беседовавший с кем-то по телефону, и она, прыгнув напоследок лутц-риттбергер, подъезжает к нему. Он кладёт ей руку на плечо и начинает что-то будто бы успокаивающе объяснять. Лина кивает, опустив глаза, и Инга наконец отворачивается. Да, Малинина, как же было интересно.       Мама недовольно смотрит. В её глазах так и читается: «Прыгай».       Инга тяжело сглатывает и опять несётся штамповать элементы, но на катке повисло тяжелейшее напряжение — у всех, очевидно, мандраж перед завтрашним соревновательным днём. Стеф репетирует своего дебильного «Щелкунчика» — какой же бесконечно креативный выбор для Олимпиады, затем Маша вновь прокатывает «Дюну» — даже ещё лучше, чем вчера, наконец срывая овации их сегодняшней публики. Инга замедляется, чтобы немного отдышаться, как…       — А ты уже слышала? — Стеф резко подкатывается к ней сзади, и Инга вздрагивает от внезапного появления своей «зазнобы», едва ли не вскрикнув. Закадычная подружка хватает её за локоть и тихо-тихо шепчет на ухо:       — Гуменник запретили её «Парфюмера».       Чего? Инга непонимающе хмурится и также едва слышно переспрашивает:       — Потому что про маньяка, что ли?       Инга правда не совсем понимает, что происходит, и почему эта дура Лина одна-единственная не может сегодня прогнать короткую. Несправедливо получается. Стеф цокает языком и разводит руками, будто поражённая до глубины души тугодумием сокомандницы.       — Ин, кинокомпания отозвала права на музыку. Нельзя использовать при трансляции.       Инга смотрит Лине в спину. Та напряжённо обхватывает пальцами край бортика, тренер продолжает периодически подзывать её. Он смотрит на неё мягко, будто желая внушить доверие и надежду, и фигуристка периодически согласно кивает — но отстранённо, будто безжизненно. Инга прекрасно осознает, что это просто пиздец.       Такого она бы даже своему злейшему врагу не пожелала. Даже Стеф.       Остаться без музыкального сопровождения за несколько часов до выступления на Олимпиаде, главнейшем старте в карьере каждой из них, и даже не иметь возможность по-человечески отрепетировать какой-либо из запасных вариантов. Это было сродни температурному кошмару, от которого ты просыпаешься в холодном поту и потом благодаришь всевозможные высшие силы, что это был всего лишь жутчайший сон.       Если бы подобное случилось с Ингой, она бы, наверное, сначала расплакалась у папы на плече. От страха. Для Инги музыка — это ритм, отсчёт от элемента к элементу, и если он собьётся, изменится хотя бы на ноту, то она превратится в прыгающего в темноту арены акробата без страховки.       Как идти в тёмный, кишащий опасностями лес без компаса.       Инга поджимает губы. Ей жалко. Ей правда так жалко Лину. Малинина думала, что способность ощущать жалость по отношению к соперницам она потеряла ещё давно, но она наконец замечает скользящий по арене напряжённый взгляд зелёных глаз, то, как ногти Лины впиваются от напряжения в её ладони, и ей обидно. Обидно за прекрасное кружевное платье, за сумасшедший триксель в начале программы, за летящую, волшебную грацию.       Лина до одури бесит её своими ужимками и наигранной, неискренней добротой. Неумением одеваться, странным, граничащим между жестокостью и тупостью, юмором. Бесит тем, как легко она катается. Бесит тем, что похожа на царевну из обожаемых Ингой в детстве сказок.       Бесит. Бесит, бесит… Но так нельзя.       — Так не должно быть, — внезапно тихо говорит она Стеф. — Мы идём такой долгий путь всё детство и юность не для того, чтобы в итоге от нас ничего не зависело.       Стеф хмурится и озадаченно, даже удивлённо смотрит на сокомандницу:       — Ты чего так распереживалась? Что-нибудь придумают. Нам же лучше, в принципе, хотя бы одна спортсменка выбывает из борьбы.       Ингу эти слова возмущают до глубины души — как можно так относится к чужому стрессу и растраченному попусту труду в такой страшной ситуации? Она с ядом в голосе выдаёт:       — Ну да, для тебя. Ты наверняка планировала схлестнуться с ней за десятое место.       Глаза Стеф недобро вспыхивают. Она нервно смеётся и качает головой, глядя на Ингу с наконец пробившую сквозь фальшивую теплоту неприязнью.       — Куда мне до тебя, Ин. Прости, что потревожила.       Она отстраняется, всё ещё смотря на Ингу с бушующими обидой и болью в глазах. Малининой на долю секунды становится стыдно, но она просто наконец сказала Стеф правду в лицо — не цепляясь за несуществующую дружбу. Инга в целом устала притворяться, быть той, кем не хочется.       Малинина косится на камеры, на миг опасаясь, что те засняли их со Стеф внезапную перепалку прямо на тренировке. Но нет — всё внимание приковано к Гуменник, и теперь Инга наконец понимает, почему. Та старается не обращать внимания, лишь окликается на тренерский голос и прыгает, так много прыгает, будто старается притупить в своём недолгом полёте эмоции и страх.       Лина выглядит измученной – разбитыми надеждами и накаляющимся давлением, поэтому Инга просто в ужасе приоткрывает рот, когда та в абсолютно невменяемом трансе заходит на неожиданный от неё четверной сальхов.       Малинина хочет прикрикнуть на неё, оттащить к борту и отчитать — но Лина выезжает его с тем же мрачным, безжизненным выражением лица. Её тренер в гневе бьёт ладонями по бортику и подзывает её — не сдерживаясь в выражениях, открыто матерясь, и Инга может лишь почувствовать их обоим. В глазах мужчины плещется беспокойство, бескрайняя забота, а Лина просто кивает, безразлично смотря в лёд. Инга краем уха слышит:       — Убиться хочешь? Чтобы не катать? Не позволю. Каренина недоделанная.       Ингу объявляют — теперь ей нужно прогнать свою короткую, но в голове бушует такая смесь из противоречивых эмоций, что она сначала даже и не слышит собственное имя. Её снова вспыльчиво окликает мама, жестом подзывает к себе. Малинина быстренько подъезжает к ней и слышит холодное:       — Хватит пялиться. Просто благодари судьбу, что это всё происходит не с нами и работай.       Наверное, она, как всегда, права.

***

      Прогон прошёл прекрасно — лучше и быть не могло. Чистейший триксель, стабильные, отличные тройные. Ни одной помарки — и её мама наконец довольно улыбнулась к концу тренировки. Инга была в прекрасной форме, смогла собраться несмотря на весь спектр испытанных за сегодня чувств — ничего не должно вывести её из строя на самих соревнованиях тоже. Чувства зачастую абсолютно бесполезны.       Но на душе всё ещё неспокойно — впервые за всю карьеру не за себя. Инге кажется, будто её связывают по рукам и ногам терновые ветви, и ей необычайно тревожно за такую же девчонку, как она. Пахавшую с самого детства, также разбивающую колени в кровь на этих грёбаных четверных и мечтающую о золотых медалях и всеобщей любви. Обожающую лёд также искренне, как она. Нынешняя Гуменник, может, максимально странная и вызывает у Инги только гнев — но сейчас плохо той девочке, которая когда-то угостила пирожным Ингу в Загребе.       Малинина надеется выцепить её в раздевалке — в их уже «излюбленном» месте. Когда туда приходит Инга, там её уже нет — лишь мягко здороваются заболтавшиеся Джуни и Маша. Инга перебрасывается с ними парой вежливых фраз, посмеивается над шутками, но головой она не здесь. Она всё ещё словно бы на льду — смотрит на этот отчаянный заход на четверной сальхов, видит обречённость в пустых глазах.       Инге нужно беспокоится о себе, о своём золоте, о четверном акселе. Не о фигуристке с российских третьесортных соревнований. Но, может, Железный Дровосек тоже иногда способен сочувствовать своим заржавевшим подобием сердца.       Малинина выходит из раздевалки с сумкой наперевес, и она оглядывается по сторонам — надеясь выцепить взглядом тёмные длинные волосы. Наверное, её тренер уже забрал её в Олимпийскую деревню и пытается привести ученицу в чувства. Инга тут мало чем сможет помочь — но хотелось просто показать, что ей не всё равно. Так, как умеет.       Инга наконец замечает её на лавке у фонтана напротив катка. В наушниках, что-то напряжённо слушающую — легко понять по поджатым губам и нахмуренным бровям. Малинина не знает, стоит подойти в такой момент или нет — замирает поодаль. Наверное, Лина вообще никого видеть сейчас не желает — тем более, успешную соперницу, у которой нет такой массы проблем, как у неё. Инга уже думает развернуться в сторону и направится на остановку, откуда автобус довозит спортсменов до Олимпийских домиков, но Гуменник как раз поворачивает голову в её сторону.       Инга замирает, а Лина, серьёзно посмотрев на неё секунды две, отводит взгляд. Малинина решается подойти, несмотря на собственное смущение. Сейчас или никогда.       Она подходит ближе и неловко трогает Лину за плечо. Та вскидывает голову и снимает наушники, хриплым голосом спрашивая:       — Привет. Что такое?       Инга теряется — она даже не думала, что именно скажет. Но в груди было так тесно и беспокойно, что слова всё же нашлись сами, пусть сказанные и спешно, в смущении и тревоге:       — Я слышала про твою ситуацию с музыкой. Это тяжело. Но я думаю, что у тебя всё получится.       Лина приоткрывает рот в удивлении и просто смотрит на Ингу — видимо, не ожидала внезапно услышать слова поддержки от той, с кем они только и делают, что грызутся без остановки. Наконец, она всё же отмирает и ровным, безэмоциональным голосом отвечает:       — Спасибо. Мы, вроде бы, нашли решение. Но я уже ничего не успею накатать, я это понимаю.       Инга, слыша безысходность в её голосе, пытается хоть как-то поспорить:       — Не отчаивайся так. Есть же завтрашняя утренняя тренировка, верно? Хотя бы раз прогнать, чтобы понять, в какие акценты подставить пры…       Лина перебивает её, отчеканивает жёстко, устало:       — Прогоним. Всё равно это будет неполноценная программа. Я работала целый сезон с абсолютно другой музыкой, у меня всё было доведено до автоматизма, каждое движение пальца.       Ингу почему-то она опять раздражает — этим терзающим здравомыслием, которое, возможно, сейчас только вгонит её в напряжение и стресс ещё больше. Малинина тяжело выдыхает и слишком жестоко напоминает:       — Можешь тогда вообще сняться. Если думаешь, что только опозоришься.       В глазах Лины блестит такая боль, но Инга правда лишь надеялась привести её своими словами в чувство, вывести из состояния обречённой тоски. Малинину пугала пустота в её взгляде, равнодушие, принятие худшего исхода — так она просто сгорит изнутри. Если нужно разозлить, вывести из себя и сделать больно, чтобы пробудить в ней желание бороться — то так уж и быть, Инга готова стать для неё боксёрской грушей.       — Да, конечно, — голос Лины сочится сарказмом. — Это мой единственный международный старт за пять лет, и я позорно с него сбегу.       — Дома оценят, Лина, — Инга решает добить. — Убедятся, наверное, что отправили самую достойную.       Получается, видимо, задеть за живое. Инга будто снова находится в своём сне — но теперь рука Лины остервенело, до синяков сжимает её запястье, а сама она стоит также близко-близко, также тяжёло и прерывисто дыша, будто кто-то или что-то сжимает её горло. Инге на мгновение становится страшно. Гуменник шипит в её лицо:       — Да пошла ты нахуй. Со своим неискренним сочувствием, наигранными улыбочками, попытками утешить. Ты бы не выдержала и дня на моём месте. Пусть однажды весь мир тоже смотрит на тебя и твой провал.       Инга от таких пророчеств нервно смеётся и слабо выдавливает:       — Ничья, Гуменник. Теперь и я развела тебя на гнев, да? Где наша спокойная хорошая девочка?       И мимолетно тычет пальцем в блестящий между ключиц крестик.       Малининой честно кажется, что русская её сейчас ударит. Но её дыхание срывается, и она наконец выпускает запястье Инги из своих пальцев и отшатывается — потерянная в собственном бессильном гневе. Она зарывается пальцами в своими волосы и мотает головой. Инга замирает от её следующих слов:       — Здесь. Всегда здесь. А вот где добрый ребёнок, которому я когда-то помогла, я не знаю.       Инга пытается отсмеяться.       — Дура ты, Гуменник.       Наверное, Малинина выполнила свою задачу, потому что Лина уходит — резко развернувшись, с сжатыми кулаками и подрагивающими плечами. Инга правда надеется, что она смогла её раззадорить — но теперь её собственное сердце терзают очередные убеждения в том, что она в чужих глазах навсегда останется фальшивой, неискренней оболочкой человека.       Инга чувствует, что плачет, глядя этой идиотке вслед. Поджимает губы и упрямо, со злобой на саму себя вытирает слезу. Что же она с ней творит?       Надо собраться. Завтра короткая.