IV. Праздник

      Аполлинария Гуменник всегда славилась прагматичностью, расчётливостью и холодной вежливостью. Все шутки про стратегию и сквозящие остроумным сарказмом интервью выстроили её образ отстранённой интеллигентки, который оставалось лишь поддерживать, или хотя бы не рушить. Современная фигуристка должна уметь работать и на публику, верно?       Играть, точнее.       Поля всё ещё оставалась… ребёнком. Резвящимся, непослушным, мечтательным. Заходящей на рискованные прыжки и каскады, когда Виталий Анатольевич на пару минут отвлекался от тренировки, гоняющей на сноубордах и грезящей о новых вершинах. Диплом, медали, Олимпиада. Свобода. Нельзя российской фигуристке быть такой несерьёзной — тем более, в таком почётном для их спорта возрасте.       Ей слишком часто снился наивный, совсем нереалистичный сон, максимально неприсущий спортсменке настолько, вроде бы, адекватной и здравомыслящей. Снился даже сегодня, перед короткой.       Развевающиеся флаги разных стран, ликующая публика, у неё быстро берут интервью на английском языке — и она пытается отвечать вдумчиво, без грубых грамматических ошибок. Все ей бесконечно рады, выкрикивают поздравления, и в их словах ни капли сомнения или притворства — только искренние обожание. В пальцах она сжимает медаль — во сне она никогда не видит цвет, но это внутреннее чувство восторга и умиротворения будто бы ей подсказывает, что она золотая.       Во сне всегда мелькает много лиц разных национальностей, много известных фигуристов со всего мира — её соперники, соратники, друзья. Но всегда выделяется одно, которое запомнилось ей ещё много лет назад — в Загребе.       Инга — уже живая легенда, а она помнит её совсем маленькой. Выступать с ней казалось в реальности недостижимой вопреки нынешним условиям мечтой, и во сне у Поли всегда щемило сердце, когда та, которой она на расстоянии восхищается уже много лет, подходит к ней и с восхищением в глазах шепчет:       — Поздравляю. Я долго тебя здесь ждала.       Поля обычно может лишь прошептать полузадушенное «спасибо» и упасть в её объятья под умилённые шептания окружившей их публики. После этого сна никогда не хочется просыпаться и оказываться в реальности, где выступить на одной арене с ней, со всеми ними, она может лишь раз в Олимпийский цикл. В реальности, где даже дома ей всегда будут напоминать про её возраст, рост, вес, странные образы, неугодность, отчуждённость. Поля защищается от реальности выстроенными границами, шутками и пресловутыми стратегиями. Поля защищается сарказмом и колкостями от Инги, чтобы не выдать своё позорное идолопоклонничество.       Травящий душу сон с объятьями и тёплыми словами становится, кажется, последней каплей для Поли.       Короткую нужно откатывать на свой максимум — и никак иначе.

***

      Всё утро она слушает подаренный ей армянской скрипачкой вальс — он тягучий, монотонный, с нарастающим напряжением, но подобрать какой-либо более уместный и доступный им по правам аналог представляется просто невозможным. Она и Виталий Анатольевич направляются на арену, чтобы один единственный раз примерить на программу новую музыку. Поля — реалист. Это будет максимально хаотичное исполнение, потому её тело привыкло к другой музыке — её руки всё ещё будут инстинктивно изображать парящий в воздухе аромат, а ноги сами понесут её на прыжок под акцент, которого в этом несчастном вальсе и в помине нет.       Захлопнувшаяся на её шее ловушка, из которой надо было обязательно как-то выбираться.       Поля кивает тренеру и готовится уже направиться в раздевалку, пока в её наушниках всё ещё надрывается скрипка, как Виталий Анатольевич трогает её за плечо и указывает куда-то за её спину:       — О, доехали!       Гуменник резко стягивает наушники, разворачивается и видит своего собрата по этому несказанному миланскому счастью — надежду всея российского мужского одиночного. Адриан, широко улыбаясь, машет ей рукой. На нём уже бело-бирюзовая форма, контрастирующая с его очередными фирменными красными кроссовками, и это модное преступление заставляет Полю улыбнуться впервые за это утро. Она устремляется к нему навстречу, а Адриан приветствует её лишь единственным эмоциональным восклицанием:       — Поля, это же пиздец!       Она лишь согласно кивает, а за спиной фигуриста недовольно цокает приехавшая с ним Дарья Глейхенгауз — со своим бессменным пучком тёмных волос и в бежевом люксовом пальто. Ухоженная, лощённая, пахнущая какой-то дорогущей парфюмерией. Хореограф бедовой короткой Поли тяжело вздыхает и начинает свою участливую речь:       — Очень жаль, что так вышло. Мой шедевр, то есть, наш шедевр должен был увидеть весь мир… Ты всё ещё в образе божественного аромата, как мы изначально и планировали?       Адриан морщится в плохо скрытой неприязни, а Поля может лишь растерянно захлопать глазами. Она, если честно, вообще не понимает, в каком образе она собирается кататься под этот новый готический вальс. Дарья Марковна с самого начала настойчиво вбивала ей в голову, что она в своей короткой изображает не «жертву маньяка», а сводящий с ума толпу запах — Лина тогда лишь недоверчиво согласилась с концепцией, уж очень ей понравилась музыка. А потом она прочитала книгу — и образ стал казаться лишь более мрачным.       Но на сегодня с ним нужно было расстаться. Поля бурчит:       — Я… Я — запах вальса, видимо.       Дарья Марковна в своём неодобрении закусывает губу, а вот Адриан спорит:       — Так это же вонь. Танцующие мужики потеют сильно, а у тебя платье с розами. Ты должна быть вкусняшкой какой-то.       Поля утомлённо закатывает глаза:       — Я не знаю, что ещё придумать!       — Ты… Ты — девушка, которая задыхается цветами от неразделенной любви, — внезапно начинает Дарья, хоть как-то стараясь, видимо, настроить её на вхождение в образ, — и потом… Потом в конце твоё сердце окончательно разбивается на балу, и ты сдаёшься этой хвори, умираешь…       Поля хмурится. Это точно был какой-то троп из фанфиков про страдания, и она даже не хотела знать, откуда Дарья Марковна за такое шарит, но, может, в этой идее и была некая изюминка. Всё лучше, чем катать пресловутый запах вальса, наверное. Хоть какой-то образ, чтобы не предоставить судьям сегодня абсолютно пустую, лишенную смысла программу.       — Дарья Марковна, вот вы чё ляпнете… — неловко выдаёт Адриан, но его прерывает притаившийся сбоку Виталий Анатольевич — и в его голосе сквозят напряжение, нервозность:       — Нет, идея-то хорошая. Поля, надо пробовать сейчас.       Они напоследок ещё раз все переглядываются, и Поле становится искренне неудобно за всё это беспокойство, которое она причиняет. Надо казаться решительнее, увереннее, даже если эта вера в лучший исход по последним песчинкам утекает сквозь её пальцы. Поля пытается вновь улыбнуться:       — Да. Надо обязательно попробовать.       Она приобнимает на прощание Адриана и просит его заплести ей сегодня «какой-нибудь красивый пучок», раз уж он так удобно приехал. Откуда у него был такой талант к причёскам она не знала, но в Пекине фигурист прекрасно её подстраховал — и с этого момента, наверное, и началась их странная дружба. Обмен сообщениями с поддержкой и мемами перед важными прокатами, улыбки и кивки друг другу. Поля надеялась стать для него опорой на этой Олимпиаде — она старше, опытнее, обладает более спокойным темпераментом, но пока она лишь сама попала впросак.       Петросян и его хореограф уходят куда-то в сторону стойки администрации, и Поля недолго и тоскливо смотрит другу вслед.

***

      На утренней тренировке почти никого нет — все копят силы перед сегодняшним турниром, на льду наяривают круги лишь две другие фигуристки из первых разминок. Поля с ними никогда не говорила и, если честно, сейчас тем более не хочет — она лишь настраивается на свой первый и единственный прогон короткой под вальс.       На катке всего трое — а вот за бортиками пестрят многочисленные телефоны и камеры журналистов. Все так яро жаждут увидеть её импровизацию? Поля обычно любит внимание и воспринимает его как комплимент — поздравления, любовь болельщиков, признание, но сейчас это лишь сбивает её. Они будут разглядывать каждую её помарку, непопадание в темп…       Виталий Анатольевич, видя, как она растерянно смотрит на толпу, тут же отдёргивает её за руку и советует:       — Не смотри на них. Тут только ты и новая музыка, больше никого.       Она кивает и устремляется в центр катка — расправляет кружевную юбку платья, перчатки, отбрасывает назад косу — делает всё, лишь бы отвлечься от навязчивых многочисленных глаз. Нельзя прятаться внутри себя — нужно сосредоточиться на чём-то ином. Да хотя бы даже на предложенном образе страдающей от неразделенной любви девушки — хотя Поле тема любви в программах никогда не была особо близка, если честно. Но надо постараться. Она становится в стартовую позу — спиной к камерам и устремляет взгляд на пока ещё пустующие сидения арены.       В проходе между ними стоит Инга Малинина.       С кофе в руках, в куртке сборной США, замершая от шока — видимо, не ожидала, что её сразу заметят. Она что, так хотела полюбоваться на Полю после тех мерзких слов, что она вчера услышала? Увидеть своими глазами её суетливую попытку хоть как-то подстроиться под этот роковой вальс? Поля даже так чувствует на себе пронзительный взгляд голубых глаз — совсем не похожий на тот ласковый, который снится ей уже несколько лет в её бреду об их дружбе и совместных победах. Может, Поле и не нужно пытаться передать чувство неразделенной любви — но обреченную тоску по тому, чему никогда не бывать, она точно сможет.       Она смотрит прямо на Ингу. Вальс с самого начала звучит надрывно, тяжело — но первые движения программы вполне накладываются на этот напряжённый ритм. Поля пытается сделать свои руки более плавными, медленными, чтобы каждый взмах был подобен тягучим надрывам скрипки. Нужно показать любовную болезнь, мучения — станцевать свой последний вальс одной.       Она заходит на тройной аксель — но, видимо, её подводят собственное тело и собственный мозг, привыкшие к другому музыкальному ритму, и получается лишь двойной с неровным выездом. Чёрт. Стоит рисковать сегодня при прокате или исполнить более безопасный вариант? Ей катастрофически нельзя падать — такая ошибка отправит её на самое дно таблицы. Надо посоветоваться, надо подумать…       Позже. Нужно было спасаться от тревоги сейчас и выделывать новый вариант программы. Она старается зайти на флип через вальсирующие движения, добавляя перед заходом на прыжок плавные твиззлы — приобнимает невидимого партнёра, совсем как в своей произвольной. Инга продолжает смотреть — пусть смотрит, а Поля танцует. Флип получается — вот и славно.       Музыка становится тяжелее, отчаяннее, и Поле она наконец начинает нравится — она погружается в её трагизм, делая и свои движения более резкими, размашистыми, словно нервными. Коронный лутц-риттбергер получается без всяких проблем — и Гуменник, если честно, волнительнее за дорожку. Нужно успеть доделать, наплести кружево под эту мучающуюся в агонии скрипку. Музыка давит, давит так сильно, что ей кажется, будто сквозь неё и правда проросли цветы — вальс превращается в пытку её героини, погибающую от неразделенного танца.       В конце программы Поля, как обычно, падает на колени — и в этот раз она хватается рукой за горло, показывая, как дыхание обрывается с последними надрывами инструмента. Со стороны журналистов раздаются снисходительные аплодисменты, но Поля опять смотрит на Ингу.       Та комкает в руке, видимо, допитый стакан с кофе, резко разворачивается и уходит, оставляя Полю задыхаться.       Жизнь, всё-таки, очень несправедлива.

***

      Как, например, в 2023 году.       — Леночка, потом ко мне подойди, пожалуйста! Поговорить надо, — голос Антона Тариэльевича звучит буквально над её ухом, и Гуменник резко разворачивается. Он возник сбоку слишком неожиданно, давит из себя вежливую улыбку, сверкает лысиной, и она может лишь нервно кивнуть. Никакая она, конечно, не Леночка. Поля поправляет прядь, выбившуюся из уложенного назад каре, поправляет чёрное платье и опять нервно теребит пальцами своё серебро.       Которое должно было быть золотом. Она бросает взгляд на Женю — держащую свою чемпионскую медаль, в экстравагантном чёрно-белом платье, с серебристыми прядями в волосах. Счастливую, широко и довольно улыбающуюся, потому что ей с этими одинаковыми баллами и дурацким правилом о них необыкновенно повезло. А вот Поле нет.       На ней, видимо, лица абсолютно нет, потому что Женя внезапно наклоняется к ней и шепчет на ухо:       — Поля. Улыбнись, пожалуйста.       Поле хочется возмутиться и саркастично поинтересоваться — а понравилась бы ей такая просьба в свой адрес, если бы ситуация была обратной, и чемпионкой с золотом сейчас была Гуменник? Поля вообще не хочет улыбаться — она билась весь сезон об этот четверной лутц, отвратительно больно упала с него произвольной, лишившись титула, а теперь девочка, выигрывшая золото, будет ей приказывать, как реагировать?       Поля, если честно, в такие моменты фигурное катание просто ненавидит. Она Женю видеть не может и убиваться об эти четверные и тройные аксели больше не хочет. Голодать не хочет. Ломать другие кости не хочет. Непривычно внутри — будто дышать тяжело, и в глазах всё размыто. Она почти никогда не плачет — только, сука, не сейчас. Нельзя так откровенно позориться.       Женя хватает её за локоть — и на ухо уже шипит:       — Успокойся. Меня за твои слёзы потом все будут ненавидеть.       У неё самой нервный голос, срывающийся. Она обычно такая яркая, позитивная, а Поля, наверное, своим поведением и правда портит ей всё награждение, омрачает долгожданное чемпионство. Их, девочек, всегда обливают грязью — и будут вновь. Женю — за сомнительную победу, Полю — за отсутствие радости. Она всё же не плачет, пытается улыбнуться, поднять непослушной рукой своё серебро — а потом как зомби едет по этому несчастному кругу почёта, который, если честно, кажется кругом сплошного унижения.       Как только она уходит со льда, едва она надевает чехлы на коньки — её тут же встречает Антон Тариэльевич. Отводит в какой-то закуточек и сразу в лоб задаёт вопрос:       — Ты зачем этими четверными всех пугаешь? Не умеешь — не берись.       Поля хлопает глазами, сжимает в руке серебро. Ничего не понимает.       — Ты же сегодня как мешок с картошкой с него грохнулась — меня только ленивые не просили узнать, как там девочка. А я ебу, что вы с тренером вообще творите?       Поля старается поспорить, хотя голос и не слушается:       — У меня всё получается на тренировках, я же не просто так его вставляю…       — Могла бы сегодня золото взять, если бы дурью этой не маялась. С твоим ростом, с таким весом — это просто бред. Завязывайте.       Поля хочет выдавить из себя что-то ещё, но глава федерации уже удаляется во мрак павильона. Он оборачивается и добавляет, будто изначально забыл сказать:       — И не надо с такой рожей стоять на награждениях. Взрослая уже, не надо реветь и праздник портить.       Так нельзя со спортсменками говорить, верно? Нельзя указывать, что им с тренером делать. И Арутюнян говорит, что всё у неё будет — немного позже, но будет, так зачем обрезать ей крылья? Поля, если честно, после того вечера хотела заканчивать. У неё университет, уйма интересов и вне спорта — и он без неё тоже не лишится чего-то особенного. В ней нет особого таланта, она нестабильна, массивна, высока, порой откровенно переигрывает в программах — хотя вне льда от неё эмоций, как все говорят, не дождешься. Ей надо уйти. «Не портить праздник».       Потом начались те самые сны, мечты и замаячил перед глазами Олимпийский огонь. А ещё появилась восходящая, вдохновляющая звезда Инга Малинина, с которой Поля была бы счастлива однажды разделить пьедестал — и не важно, какого цвета будет медаль.

***

      Вечер неизбежно приближался — и вместе с ним и короткая программа. Виталий Анатольевич очень хвалил её за сегодняшнюю импровизацию вальса, даже назвав гениальной. В их тандеме эмоциональным и вспыльчивым всегда был он, а Поля — куда более хладнокровна. От счастья после завоёванных медалей или необычайно удачных прокатов всегда плакал именно он, а Гуменник не знала, куда себя деть, и лишь позволяла заграбастать себя в медвежьи объятья. Он и сейчас, наверное, от шалящих нервов всё утрирует.       Сборы на прокат, в отличие от многих других вещей, идут своим чередом — Адриан-таки причёсывает её на короткую.       Полю даже немного убаюкивают плавные, почти ласковые движения его рук. Она ощущает, как косу скручивают в громоздкий пучок на её затылке, закрепляют, завязывают шелковую ленту в бантик, и почему-то именно в этот момент умиротворения она осознаёт — пути назад нет, и эта мысль поражает её словно молния. Она на Олимпиаде. И через считанные минуты ей предстоит исполнять свою короткую — под музыку, которую она услышала только вчера вечером. Пальцы дрожат — а у неё такого почти никогда не бывает, и от этого тревога ощущается ещё сильнее — пригвождающим, массивным камнем в груди.       — Готово. Я, конечно, не стилист, но вышло недурно, — задумчиво говорит ей Адриан, и Поля лишь нервно кивает. Смотрит наконец на себя в зеркало — накрасилась, конечно, как умеет, но постаралась хотя бы с красной помадой и аккуратными стрелками. Моргает, разглядывает пучок, но внутри опять всё содрогается от одного лишь осознания, что сейчас ей нужно будет выходить на бой с несправедливыми условиями и собственной неуверенностью. Адриан, видимо, замечает напряжение в её глазах, он тут же хмурит темные брови и спрашивает:       — Не нравится, да? Есть время переделать, Поль… Хочешь, переплету? Только скажи.       — Да страшно мне. Слегка, — бубнит она вместо ответа, и Адриан хмурится лишь сильнее. Видно, как он сразу пытается сменить выражение лица на более равнодушное и умиротворенное, лишь бы не тревожить её ещё больше собственным беспокойством. Он становится между ней и зеркалом и старается твёрдо сказать:       — На Олимпиаде все боялись, думаю. Но шли и катались. Все хорошо будет.       Он берёт её в руки свои и слегка потирает, будто стараясь разогреть. Поле лишь от этого жеста становится только хуже — не надо жалеть её. Ей не по себе, ей тревожно, но она не жалкая, ей не нужны все эти держания за ручку и поглаживания по голове. Петросян — младше, это она должна быть ему опорой на этих Играх. Собраться. Он тихо говорит:       — Сколько мы с тобой уже натерпелись, да? Потом ты меня также нянчить будешь, я вообще буду в истерике биться, наверное…       — Да не будешь ты истерить, когда такое было? — Поля закатывает глаза и вынимает свои пальцы из его. Адриан приваливается спиной к зеркалу и страдальчески шепчет:       — Мне так, сука, страшно…       — Не матерись, мелочь.       — Это цитата из картинки мемной.       Пытается веселить, клоун. Поля лишь тянется к своим кружевным, будто бы окровавленным перчаткам. Медленно, неспешно надевает, надеясь, что привычное кружево хоть как-то уймёт этот чужой, будто абсолютно не её тремор. Собраться и сделать. Отобраться в произвольную. Сделать триксель. Не дать никому даже повода сказать:       «А мы говорили, что нужно было слать Владу!»       «Возраст… Нужно было заканчивать и погружаться в учебу, вот и всё».       «Ради чего все эти понты с четверными? Чтобы сломаться из-за другой музыки?»       И отвратительное, сказанное самым сладким, и в то же время уничтожающим изнутри голосом:       «Я же говорила тебе — снимайся, Гуменник. Последняя дура».       Инга и смотрела на неё сегодня, как на последнюю дуру.       Малинина — звезда, до которой ей никогда не дотянуться со своими напиханными в произвольную четверными лутцами, вызывающим сарказмом, поддёвками и импровизированными в последний момент вальсами. Зачем Поля столько лет фантазировала себе её интерес, мечтала стать для неё соперницей? Чтобы потом было больнее от всех разбитых мечтаний?       Очередная отличная стратегия.       Как там говорила Дарья Марковна? Безответная любовь? Всё будет.       Адриан мягко проводит рукой по её голове, но на этот раз ничего не говорит. И не нужно — очередных полных сожалений и сопереживания слов Поля слышать не хочет. В голове и так слишком отчётливо звучит полный равнодушия и спеси голос Инги.

***

      На разминке Поле кажется, что её, если честно, сейчас просто стошнит. Она вновь видит у себя под носом Олимпийские кольца. Тактика представлять, что это Челябинск, кажется совсем бесполезной.       Живот крутит, руки дрожат, а сердце стучит набатом в висках. Успокоиться. У неё почти всегда получается настроить себя в самый необходимый момент — Поля прикрывает глаза, просто нарезая круг по льду. Громкий голос по очерёдности объявляет фигуристок первой разминки — это совсем не её уровень. Надо это доказывать — самой себе, миру и Инге.       Она идёт на тройной аксель, который они условились в программе всё-таки оставить, — и он всё-таки получается. Нервозность от этого никуда не девается, ведь Поля осознаёт, что с каждой утекающей секундой она всё ближе к своему дебюту на Олимпиаде. К моменту, о котором она мечтала в своих снах. Пусть под этот чёртов вальс — но она здесь, несмотря на проигрыши, желания уйти, падения и травмы. Сердце бьётся быстрее. Прыгает на всякий случай уже верные флип, каскад. Достаточно — не нужно тратить силы и эмоции сейчас. Диктор объявляет приближающийся конец разминки, и Лина подъезжает к Виталию Анатольевичу. Тот берёт её подрагивающие руки в свои и мягко, успокаивающе смотрит:       — Ты у меня всегда самая лучшая, Полечка. Покажешь?       Она привычно закатывает глаза на очередную нежность. Он также привычно по-доброму посмеивается. Вот теперь это действительно напоминает какой-нибудь Челябинск. Голос громогласно объявляет на всю арену:       — На льду нейтральный атлет. Аполлинария Гуменник.       Трибуны встречают её на удивление громко, она краем глаза видит баннеры, флажки, но от наваждения не может на них сконцентрироваться, лишь в приветственном, плавном жесте поднимает руки вверх и слегка улыбается. Вот и всё. Пора. Нужно быть сильнее всех.       Плач скрипки, Поля опять начинает программу с имитации неровного вздоха, и опять старается стать единым целым с трагическим вальсом. Рёв на трибунах утихает, вместо этого их окутывает абсолютная тишина — будто во всём мире остались только эта роковая музыка и страдающая от цветов в своих лёгких Поля. Она плывёт сквозь музыку, стараясь показать зябкий, увядающий образ, но помнит о главном:       Аксель. Тройной, надо обязательно тройной, чтобы были хоть какие-то шансы на ме…       Заход, рывок, оборот, первый, второй, третий – и приземляет.       Внутри всё словно взрывается от радости, от облегчения, но нужно было тут же затолкнуть эти эмоции подальше. Она словно начинается двигаться ещё нежнее, вальсирует, теряется в этом губительном одиночестве — даже не замечает, как прыгает и флип. Отлично. Ещё немного, Полечка, — так бы сказал Виталий Анатольевич.       На вращении она делает всё быстро, отточено, крутится, как фигурка в музыкальной шкатулке. Интересно, Инга, может, опять затаилась где-то среди толпы, раз уж она так любит подглядывать? Видит ли она, как Лина сейчас раздирает себя, стараясь показать всему миру свой максимум? Пусть смотрит, пожалуйста, пусть смотрит.       Воображаемые цветы прорастают сквозь лёгкие, пронзают сердце, исполняющее последний вальс. Музыка давит, душит, губит. Такая незнакомая и ранящая изнутри. Остаётся последний каскад, она заходит на него через привычный сложный заход — отлично прыгает лутц и сразу подлетает на риттбергер.       Один, два… и третий оборот она не делает. Вместо этого она неровно приземляется, оступается и чудом спасает элемент, избежав падения.       Пытается выдавить улыбку, красиво поиграть руками, а потом сразу несётся на вращение, но в голове лишь какой-то сумбур и хаос. Дура. Как можно было налажать на самом последнем прыжке в программе? Таких ошибок ей не будут прощать — сдвоенный прыжок, степ-аут, это просто непозволительно. Инга, наверное, сейчас торжествует и радуется своей правоте. Она опять выиграла.       Поля терзает себя на дорожке, выделывая каждый крюк, она хватается за своё горло — наказывает саму себя за ошибку нехваткой воздуха, показывает, что испытывает её героиня, задыхаясь от этой проклятой любви. Обхватывает саму себя руками, представляя, что это руки чьи-то, любящие — но ей таких, наверное, на всём свете не сыскать. Скрипка завершает свои страдания — и страдания Поли тоже.       Падает в финальную позу, пальцы на шее, не дышать.       Ей аплодируют. За что? Она неспешно встаёт — тело не слушается, будто каждая мышца её тела весь прокат находилась в напряжении. Тяжело дышит, привычно упирается руками в бока — хочется нахмуриться, поджать губы, но нельзя. Никогда нельзя портить людям праздник — это же Олимпиада. Люди приехали поддерживать её, чтобы она тут на саму себя рожи корчила?       Она пытается уйти со льда с лёгкой улыбкой, машет зрителям, в камеру, но её тренер всегда всё знает и видит. И её это бесит.       Виталий Анатольевич сразу чуть приобнимает её, как только она ступает за бортик, утешающе твердит:       — Умница. Ничего, ничего страшного, всё отыграешь…       Поля не верит. Хрипло дышит, когда он помогает ей надеть это ненавистное бело-бирюзовое недоразумение, пытается сказать:       — Повело перед каскадом… Музыка…       Он застёгивает на ней кофту, ведёт к диванчику, твердит:       — Я всё видел, малыш. Ты не виновата. Всё сделала, что было возможно. Отыграешь.       Суёт ей в руки какую-то брошенную игрушку, она смотрит на этого ядовито-розового гуся и на неё наконец накатывает осознание — всё. Теперь уже ничего не изменить — она сейчас написала часть своей олимпийской истории. Под чужую музыку, задыхаясь от гнева на саму себя, на несправедливость, на Ингу. Разве это правильно? Она пытается опять улыбнуться, послушно поднимает руку, когда Дайнеко слегка хватает её за запястье, чтобы она помахала в камеру.       Баллы. 67.45.       Плохо. Если бы всё-таки упала на риттбергере — оказалась бы мимо произвольной, наверное.       Произвольная. Всё решится там — надо биться до последнего. У неё четверные лутцы, аксель… Она сможет прыгнуть и сальхов. Обязательно прыгнет.       — Сальхов, сальхов надо делать…       Дайнеко наклоняется к ней, стараясь расслышать слова. Потом качает головой и суёт ей в руки бутылку с водой:       — Решим потом. Отдыхать надо. Водички попей.

***

      Лину ноги плохо слушаются. Она идёт до раздевалки, всё ещё держась за эту бутылку, как за последний оплот реальности. Надо будет делать три четверных и аксель. Обязательно тройной. Она в форме, сможет — даже если после этого от неё ничего не останется, даже если это окончательно добьёт её и так изломленное за годы тело, надо делать. Каренина должна броситься под поезд. Поля старается просто дойти до раздевалки — и быстро там переодеться. А потом думать, много думать.       Её кто-то окликает:       — Гуменник!       Нет. Только не она. Поля не поворачивается, устремляет шаг — дыхание спирает.       — Лина!       Инга резко хватает её за руку и разворачивает к себе. На её голове красиво уложены её ангельские кудри, уже сверкает нимбом эта пафосная диадема, под глазами блестит золотой глиттер. От неё пахнет лаком для волос и терпкими, ягодными духами. Лина собирается с духом посмотреть в её глаза — голубые, глубокие, полные напряжения и беспокойства. Малинина тяжело выдыхает и произносит:       — Это было красиво. Я смотрела. Опять.       Поле хочется нервно рассмеяться. Она на это и надеялась. Поля перехватывает руку Инги — хватается за её ладонь.       — Получилось, как ты говорила. Я облажалась. Никогда не ошибаешься.       Инга тревожно вглядывается в её лицо, и у Лины сжимается от непонимания сердце — она правда за неё беспокоится? Из-за чего? Малинина видела на своих многочисленных чемпионатах, наверное, сотни вот таких фигуристок под незначимыми федерациями, ошибающихся на простецких для Инги прыжках. Инга слабым голосом спрашивает:       — Что ты катала? Это был не «Парфюмер».       — Тебе не плевать?       — Нет.       Инга сейчас слишком похожа на Ингу из её мечты. Только сейчас Поля её такую не заслужила — ей в пору другая Инга, которая зовёт её бомжом и даже недостойной на этих Играх выступать.       — Как дохну от любви к кумиру.       Инга нервно усмехается:       — К кому? К рокеру какому-нибудь своему?       Гуменник чуть крепче сжимает её руку.       — Да, к одному говнарю. К рокеру.       Малинина нервно сглатывает, вновь смотрит в её лицо, а потом переводит взгляд на шею. Её глаза на мгновение расширяются в страхе:       — Ты… Следы остались.       Поля мгновенно понимает — да, могла переусердствовать, она растерянно проводит пальцами по коже. Инга же аж краснеет, видимо, так грубо и отвратительно выглядят синяки — и вырывает свою ладонь из её. Тянется дрожащими от волнения пальцами к её коже и касается одной из ссадин, и Полю словно пронзает током от этого бережного, едва ли не заботливого прикосновения. Она слегка прикрывает глаза и млеет, что крайне странно даже по её меркам, а Инга шепчет:       — Ты больная? Ради чего?       — Ради рокера, конечно.       Гуменник не знает, так ли омерзительная сейчас её шея, но Малинина, даже не попрощавшись, устремляется в другой конец коридора. Вот, видимо, и поговорили.       А Лина опять остаётся наедине со своими мыслями.

***

      Виталий Анатольевич встречает её в холле — уже переодетую и с рюкзаком наперевес. Поле нужно дать обещанные интервью: объяснить ситуацию с музыкой, свой сегодняшний прокат, ответить на всякую примитивную чушь про бананы и стратегию. Но в голове всё ещё сумбур, а ноги дрожат.       Тренер смотрит на неё внимательно и после пары секунд тишины спрашивает:       — Зачем ты всегда это делаешь?       — Делаю что?       — В себе всё держишь. Ты маленькая такая не была. Как-то резко всё изменилось.       Поля никогда не рассказывала Дайнеко про тот разговор в кулуарах Чемпионата России. Про то, как с неё пытались сбить спесь с её четверными, как убедили в том, что ей ни на кого нельзя обижаться. И плакать нельзя. Её дыхание внезапно срывается, и она резко качает головой, отстраняясь. Ему, наверное, такое тоже не нравится. Весь период подготовки к Олимпиаде Дайнеко и так много переживает из-за неё, из-за её постоянного желания рисковать, а теперь ему прилетит и за её ошибку в короткой — чем он заслужил всё это?       — Поля. Ты мне как дочь. Я не хочу смотреть, как ты себя изнутри съедаешь.       Поля смотрит в пол, поджимает дрожащие губы.       — Не смотрите. Отвернитесь. Откажитесь вообще.       — Да я много раз хотел, потому что ты вот такая. Упрямая. Но одна такая.       Он прижимает её к себе, закрывает голову руками, и Полю наконец накрывает. Она ни звука не издаёт — холл, тут все ходят, все всё видят, — но она впервые за несколько лет плачет. Внутри всё, кажется, разбивается — будто по старой, ветхой фарфоровой вазе наконец стукнули молотком. Она тяжело дышит в тренерскую куртку и шепчет:       — Я хотела медаль.       — А я хотел Феррари. Сейчас понимаю — а зачем, если у меня ты есть. Самая крутая машина.       — Вы…       — Кто, говори? Кринж старый?       Поля качает головой и лишь прижимается ближе.