V. Искупление

— Олимпийская чемпионка в женском одиночном катании — Инга Малинина! Инга скользит по льду, приветственно подняв руки вверх. Позади неё развевается белая расстёгнутая рубашка, майка и потёртые джинсы дополняют её слегка пацанский, небрежный лук. На груди покоятся две золотые медали этих Олимпийских игр — абсолютно заслуженные, отвоёванные у жестокого, порой несправедливого льда двумя чистейшими четверными акселями. Её мечта всей жизни исполнилась — она завоевала всё золото мира, стала одной из величайших и вписала своё имя в историю. Со всех сторон раздаются торжественные фанфары, яркий луч прожектора выделяет её силуэт. Как же она крута. Может, снимут байопик наконец? Интересно, кого позовут на роль? Сабрину Карпентер могут. Инга надеется, что она потянет, у неё всё же есть актёрский опыт, верно? Роль очень сложная, но престижная. Назвать фильм можно «Великая», «Королева Льда», «Принцесса Персии», ну как-то так, короче. Это уже не ингина работа придумывать названия. Кто там это делает, режиссёр? Ну, плебей какой-то убогий, которому выпадет такая честь снять про неё шедевр. У неё мечта сбылась — но осталась ещё одна. Куда более хрупкая и зыбкая, но также достижимая, если Инга, как всегда, возьмёт всё в свои мощные руки. Малинина с лёгкой, загадочной улыбкой, которая тут же вызывает восхищенные возгласы у публики, берёт в руку микрофон. В другой она сжимает розу. — Я бы хотела сделать объявление перед своим показательным номером! Все тут же начинают шушукаться, зрители сходят с ума от интриги и даже привстают со своих мест. Инга усмехается и слегка краснеет — как же все в восторге от неё! Она, наверное, сейчас самый влиятельный человек на планете… Она старается унять волнение, этот сладостный мандраж, и продолжает свою речь: — В зале находится девушка, в которую я влюбилась с первого взгляда. Шептания мгновенно перерастают во взволнованные выкрики и поток однообразных вопросов: — Кто? Кто?! — Кто она? Инга рассмеивается прямо в микрофон и решает выдержать драматическую паузу перед своим грандиознейшим объявлением. Она замечает в зале затаившую дыхание Машку Шайдорову, сложившую ручки в молитвенном жесте Джуни, мечтательно прикрывшую глаза Юму Кагимяму. Как же они все её дико хотят — а кто не хочет Ингу Малинину? Она наконец видит в толпе зрителей её. Равнодушно смотрящую в сторону, скрестившую руки на груди в абсолютном холодном безразличии. Инга тяжело сглатывает и наконец поражает весь мир наповал: — Лина Гуменник, эта роза для тебя. Выйди ко мне. Под неистовые вопли арены она дрожащим голосом добавляет — с мольбой: — Котенок, пожалуйста. Лина, её Линочка, закатывает свои прекрасные зелёные глаза и в отвращении поджимает губы. Ну да, она же в кого-то влюблена, в какого-то govnar’ — Инге потом пришлось гуглить значение этого слова. Но она не сдавалась и решила попытать счастья, признаться в своих чувствах на глазах миллионов зрителей фигурного катания — разве это не прекрасно, не героически? Инга искренне надеялась, что Лина оценит такой поступок. Российская фигуристка наконец неспешно встаёт со своего места где-то в пятидесятом ряду — наверное, ей, как всегда, выделили самое неудобное, убогое место. Ничего, с суперзвездой Ингой она заживёт как за каменной стеной. Гуменник спускается вниз под неодобрительное шушуканье зала: — Фу, Инга влюблена в эту страшную как ядерная война флопницу? — В это двенадцатое место? — В эту немытую панкушку? Инга не выдерживает такого оголтелого шейминга и кричит в микрофон о своей любви: — Да, я люблю её, блять! Вы завидуете ей! Лина вздрагивает от её неистового вопля, но даже не поднимает на неё глаз, всё также продолжая спускаться вниз со своего заднего ряда. Проходят мучительно долгие минуты — две, три, пять, десять. Долго она спускалась. Наконец, её царевна выходит к ней на лёд — в каких-то жутких жёлтых кроксах. Её длинные, густые волосы распущены, и она выглядит просто как мифически красивая героиня русской сказки. Сердце чемпионки всего замирает. Инга дрожащей рукой протягивает ей розу. Лина смеряет и Ингу, и цветок нечитаемым взглядом. Потом наконец берёт розу в свою руку, даже не касаясь пальцев Инги, и бросает его на лёд, публично унижая Олимпийскую чемпионку. Зал шокировано ахает, а Лина жестоко проговаривает: — Я люблю своего говнаря, Инга.

***

Спасает об этого абсолютного мракобесия Ингу будильник. Господи, спасибо хотя бы на том, что это была не очередная сексуальная фантазия с асфиксией — чего вполне можно было ожидать после событий вчерашней короткой программы. Инга вспоминает синяки на шее Лины и со стоном зарывается в одеяло, чувствуя, как жар приливает к ушам. Как же она её задолбала! Вообще-то она вчера вполне ожидаемо выиграла короткую программу на Олимпийских играх, безукоризненно исполнив тройной аксель и подняв весь зал. Набрала 84 балла — в принципе, не рекорд для неё, но всё равно это основательный задел перед произвольной, самым ожидаемым и важным моментом её спортивной карьеры. Так с какой стати ей опять снится абсолютный бред о фигуристке, уже абсолютно точно не претендующей на попадание хотя бы в первую пятёрку? Лина осталась позади — из-за собственной ошибки и несправедливого инцидента с музыкой. Инга — текущий лидер и главная претендентка на золотую медаль. Через два дня ей предстоит исполнить самый важный прыжок в своей жизни — заветный, уникальный четверной аксель. Совсем не время думать о явно огорчённой результатом русской фигуристке. Надо думать о себе. Инга бьёт себя ладонью по лбу, будто стараясь так прогнать из своей головы ненужные мысли о Лине — она ей снится, она — первое, что приходит ей в голову после пробуждения. Так нельзя, надо думать о произвольной, об акселе, о золоте, о вчерашней эйфории после проката короткой, овациях зала и заведомых поздравлениях с победой, которыми её уже успели одарить журналисты. Поспешили, конечно, но Ингу это давление не пугало — скорее, только подстегивало, потому что эти надежды так яро хотелось оправдать. И она сможет. Не время думать о ебучей Гуменник. Но в мыслях опять всплывают полные отчаяния и досады зеленые глаза, жестокие, остервенелые пальцы на длинной шее, чужой проигрыш, разбивающий сердце почему-то именно Инге. Беспокоиться лишь о своём результате — этому всегда учили Малинину. Так почему эти устои ломаются об эту странную, жгучую смесь двух эмоций — откровенного отвращения к сопернице и трепетного беспокойства за положившую юность на алтарь спорта девчонку? Инга совсем запуталась. И так вчера от всплеска эмоций не могла уснуть допоздна. Она, тяжело вздохнув, тянется к телефону, включает его и… И со вскриком подскакивает, увидев 50 пропущенных вызовов и неисчисляемое количество уведомлений о сообщениях в мессенджерах. Что случилось? Почему она не слышала ни звонков, ни вибраций, так крепко спала после нервного переутомления? Она дрожащими пальцами пролистывает вереницу капса, улавливая лишь слова «удали» и «это пиздец», а потом ей тут же поступает очередной звонок. Эйдан. — Алло?! — взволнованно пищит она в трубку, и в ответ она сначала слышит облегчённый выдох коллеги по сборной: — Ты живая! Тут все думают, что тебя фанатки этой русской ведьмы уже нашли и закопали заживо! — Что… — всё ещё слегка сонная Инга вообще не понимает, что происходит, а потом её чуть ли не оглушает поток взволнованной речи Гленна: — Зайди в Твиттер, срочно, сейчас! Удали свой пост, ты была вообще в своём уме?! Это скандал международного масштаба, Малинина! Ты опозорила Америку, ЛГБТ-сообщество, нас, геев! Инга хмурится, лишь окончательно теряясь и успевая только в ответ проронить: — Да что случилось, я же нормально откатала… Эйдан прерывает её и орёт: — Зайди в Твиттер, дура! И сбрасывает вызов. Инга выдыхает и тянется к черно-белой иконке этого проклятого приложения, надеясь привычно увидеть свой полузаброшенный фейковый аккаунт, с которого она любила последить за новостями любимых к-поп-групп, вылить хейтерскую желчь и посталкерить зрителей фигурного катания, например. Вчера она поступила также — и только раззадорила свой пыл ещё больше перед сном. Инга промаргивается. Перед ней её другой аккаунт — официальный, тот самый, с миллионом подписчиков и голубой галочкой. Она, к сожалению, начинает догадываться, что именно произошло, и она дрожащим пальцем тыкает на свою иконку, где Инга Малинина во всей своей красе, в блестящем розовом платье позирует на катке. И она ощущает себя в кошмаре наяву. INGA QUADGODDESS MALININA @quadg0ddess: «Гуменик – худшее что случалась с женским котанием на этих играх. Швабра даже Ритбегрергбер не до крутила, и ей бы даже музыка из её маньяк фильма не помагла. страшная высокая и худая как спичка котается ужасно. Её здесь не должно быть… Как можно её шиппперить с Ингой Малинина? Это просо плевок в прекрасное лицо чемпионки» Четыре лайка. Около пятисот разъярённых реплаев, две тысячи квотов, также наполненных возмущениями, попытками защитить российскую фигуристку от оскорблений и откровенным недоумением. «пятиклассник взломал ингу??? я правда спрашиваю» «Малинина словила трип со своих грибов в короткой?» «какой-то «маньяк фильм» сейчас смотрим мы, мне кажется» «АХАХАХАХАХХАХААХ»                «надеюсь, полечка в порядке( она всегда так по-доброму говорит об инге, а тут такой нож в спину( пиндосы как всегда» «Инга, вы – позор этого спорта! Наш добрейший ангел фигурного катания не заслужил таких жестоких слов в свой адрес! Мне 81 год, и я видела такое нежнейшее, грациозное катание ТОЛЬКО у Аполлинарии! «Котаетесь» тут только вы! ИЗВИНИТЕСЬ ПЕРЕД ВСЕЙ РОССИЕЙ! И нашу фигуристку вы, грязная лесбиянка, недостойны!» Это пиздец. Это просто бесповоротный пиздец. Инга ощущает себя на грани панической атаки, если честно. Она наконец опомнилась — и наконец удаляет злополучный твит, но ситуации это уже никак не поможет. Скриншоты уже наверняка разошлись по всем изданиям и соцсетям за всю ночь, и она отбрасывает телефону в сторону, прячет лицо в руки и разъяренно рычит на русском: — Блять, почему! Какая же ты грёбаная идиотка, Инга! Она зашла вчера в Твиттер перед сном. Увидела уйму постов о том, что кто-то приметил, как Малинина и Гуменник общались в коридоре после неудачной короткой второй. Как Инга даже пыталась её, вроде бы, подбодрить, как близко они стояли напротив друг друга. Шипперам хватило и таких слухов (правдивых, стоит признать), чтобы сойти с ума и окрестить фигуристок и лучшими подругами, и родственными душами, и едва ли невестами. Инга была усталая, расхристанная собственным отрицанием более глубоких, странных чувств к русской фигуристке. Она… запаниковала и оставила очередной истеричный комментарий под одним из шипперских твитов, а потом завалилась спать. Только не убедилась в том, с какого именно аккаунта он был оставлен. Это просто позор. И перед зрителями, и… и перед Линой. На Ингу от отчаяния и тревоги накатывают слёзы. Что она вообще о ней подумает? Что о себе подумает? Чёрт, нужно быстрее извиниться, найти её где-нибудь здесь, в Олимпийской Деревне! Инга правда так не думает, правда! Лина — прекрасная фигуристка, уникальная, и она очень, безумно красивая, и… И её вчерашний прокат был невероятен, был нечто большим, чем искусство — и Малинина смотрела его, затаив дыхание. Лина — худшее, что случалось не с Играми, а с Ингой. Телефон опять звонит. На этот раз это её мама. Инга делает глубокий выдох и поднимает трубку.

***

— Здравствуйте. Меня зовут Инга Малинина, я — чемпионка мира по фигурному катанию. Я бы хотела извиниться перед всеми зрителями нашего вида спорта за свой вчерашний комментарий в социальной сети Твиттер… — «Экс», Инга, сколько можно! «Экс»! Опять заново! — Ладно… Её мама убирает телефон и очень тяжело, устало вздыхает. Записать видеоизвинение и разместить его на всех платформах сейчас казалось самым адекватным решением. Возможно, это уже никак не спасёт её репутацию, но хотя бы продемонстрирует, что свою ошибку она осознала. Её пиар-агенты подготовили текст — конечно, в нём ничего не говорилось о том, что Инга собиралась оставить этот комментарий со своего другого аккаунта. Она просто многократно извинялась за содеянное, обуславливала всё состоянием аффекта после выжавшей из неё все силы короткой и обещала, что проанализирует своё поведение и даже пройдёт терапию у психолога. Вполне неплохо. Только во всей этой пламенной речи не звучало ни одного извинения в адрес самой Лины, и Инга пыталась включить туда хотя бы одну фразу о том, что комментарий не отражает её реального мнения о российской фигуристке, но и мама, и пиар-команда выступили против такой идеи — Инге предстоит обелять собственную репутацию, а не чужую. Инга поджимает губы, опять поправляет уложенные красивыми волнами волосы — пришлось даже экстренно пригласить стилиста, лишь бы в кадре она выглядела максимально прилежно. Ей неприятно чувствовать на себе осуждающим мамин взгляд, и следующие слова окончательно добивают: — Инга, это уже правда ни в какие ворота. Ты вообще сошла с ума с этой Гуменник – следишь за ней на тренировках, постоянно обтираешься около, теперь это… Неравнодушна к ней, да? Конечно, для матери, прекрасно знающей вспыльчивый характер Инги, догадаться об этом было проще простого. Но Малинина продолжает всё также глубоко отрицать, и она даже огрызается: — С какой стати? Она правда меня лишь раздражает, я её терпеть не могу. Регина тяжело вздыхает. Потом неловко приобнимает Ингу за плечи и прижимает к себе. Напоминает: — Не знаю, что ты там к ней чувствуешь, но просто прекрати отвлекаться, ладно? Такой крупный скандал накануне произвольной — это катастрофа. Думай о себе. Извинись, и всё, распрощайся, пожалуйста, с этой историей и сосредоточься на победе. Распрощаться? Отпустить? Это будет тяжело, но мама максимально права — Инга кивает и отстраняется. На душе тяжело — она всегда была благоразумной, ответственной спортсменкой, но тут ей просто сорвало голову от бури эмоций, которые у неё вызывает странная, до сих пор ею непонятая, нейтральная, кое-как допущенная атлетка. Инга, в принципе, никогда никого… не любила. У неё были симпатии, краши — на других фигуристок (Джуни, наверное, догадывалась), на знаменитостей, но она никогда не сходила из-за кого-то настолько с ума, чтобы постоянно противоречить самой себе и так отчаянно отрицать очевидное. Лина ей нравится, и сейчас Инга чувствует себя максимально паршиво — из-за собственного истеричного поведения, неумения сосредоточиться на соревнованиях и, конечно, из-за того, что так сильно оскорбила Лину. Мама опять наводит на неё камеру — и в этот раз Инга пытается быстро отчеканить текст и всё отснять, лишь бы освободиться побыстрее и наконец поставить все точки над «i».

***

Инга не знает, в какой комнате живёт Лина, и даже не догадывается, у кого спросить, чтобы не вызвать лишних вопросов и подозрений. Она всё рыскает среди домиков, надеясь хоть где-то её выцепить до сегодняшней вечерней тренировки. Там будет толпа журналистов, жаждущих сенсации после сегодняшнего позора, да и Инга банально не дотерпит. Поговорить надо было сейчас. Ещё и дождь вот-вот начнётся, видимо. В такую погоду Лина точно захочет остаться у себя — Инга делает очередной круг по небольшой аллее в Деревне, лихорадочно оглядываясь по сторонам, как она наконец выглядывает эту несчастную, омерзительную бирюзовую куртку. Она рефлекторно порывается вперёд, а потом наконец замечает, что её обладатель куда ниже, имеет копну пышных чёрных кудрей, а не длинную тёмно-русую косу, да ещё и парень. Инга пытается вспомнить его имя. Да как… — Ты! Ты, постой! — выкрикивает она. Дура. Российский фигурист оглядывается на неё — он растерянно хмурится, а потом его глаза округляются, когда он замечает запыхавшуюся Ингу. Он тут же презрительно её оглядывает с ног до головы: — Чем обязан такому уважительному обращению? Как же его! Да как его звали?! Инге нужно срочно вспоминать — она наконец понимает, что да, в фигурном катании нужно интересоваться всеми без исключения, а не только заниматься самолюбованием. Она порывается что-то вот-вот сказать, но невысокий фигурист смотрит на неё так осуждающе, что Инга даже не находит слов. Фигуристка наконец бубнит: — Ты знаешь, где живёт Лина? — Поля? Знаю, конечно. Я — её друг, я как раз от неё. Инга выдыхает — она сама слышит, как отчаянно звучит её голос: — Я очень-очень хочу извиниться, пожалуйста. Скажи, куда мне идти. — Я бы сказал, что в жопу, но сдержусь, — скептично оглядывает её парень. — С какой это стати? Он смотрит на неё максимально равнодушно, даже надменно. Инга спрашивает: — Напомни, пожалуйста, как тебя зовут? Фигурист усмехается и загадочно отвечает: — Сергей Лазарев меня зовут. Думал, обо мне наслышаны даже звёзды такого масштаба, как Инга Малинина. Инга серьёзро хмурится — нет, его, кажется, звали не так. Там было что-то на «а», верно? И фамилия армянская, как у Ари. Чёрт, да как его… Ладно, нет времени погружаться в эти догадки, нужно действовать. — Ладно, Сергей, я тебя очень прошу помочь. Лина… Я очень уважаю Лину, и я не хотела её ранить. Сергей звонко рассмеивается, прикрывая рот рукой. Она сквозь смех выдыхает: — Ранить её могли лишь твои орфография с пунктуацией. Она почти что стобалльница по русскому, думаю, «котание» реально её чуть не убило. Инге становится даже как-то обидно. В смысле, Лине разве не должно быть больно от таких слов от самой чемпионки мира? Разве Сергей Лазарев не успокаивал её только что в её комнате? Малинина всё равно обязана поговорить с ней, даже если Лине правда плевать. Просто наконец высказать всё, что на душе накопилось, чтобы хотя бы попытаться сосредоточиться на себе и своём прокате. — Серёжа, мне нужно с ней поговорить! И сказать что-то очень важное, иначе я сойду с ума! Лазарев (наверняка, не Лазарев…) лишь мотает головой и устало выдыхает: — Слушай, ей нужно отдыхать. Она и так вся на стрессе, не еби ей сейчас голову… — И я тоже на стрессе! Нам нужно его вместе выпустить! Сергей неоднозначно вскидывает брови, явно подумав о чём-то своём, и молчит. Плечи Инги падают, и она с горечью прикрывает глаза. Начинает капать мелкий, противный дождь, и Малинина разворачивается и разбито бредёт незнамо куда, шмыгая носом. Её теперь к Лине никто даже на расстояние пушечного выстрела не подпустит, да? Видимо, её жалкий вид всё же вызывает у «Сергея Лазарева» хоть какое-то сострадание, потому что паренёк всё же окликает её: — Ладно! Инга, пойдём! Только не натвори опять хуйни, ладно? Инга аж подскакивает и тут же бросается следом за фигуристом, чувствуя моментальный прилив воодушевления — она поговорит с Линой! Малинина счастливо вглядывается в лицо паренька — а он симпатичный. Красивый парень, фактурный, она видела его на авах многих фан-аккаунтов. Он ещё и добрый, получается, раз сумел разглядеть в Инге искреннее раскаяние… «Добряк» выдаёт: — Мне просто интересно, подерётесь вы в итоге или нет.

***

Сергей уходит «по своим делам», как только доводит Ингу до двери комнаты Гуменник. 114 комната. Инга шумно вдыхает и выдыхает. Она здесь, чтобы извиниться за свой идиотский твит, сказать Лине, что она вовсе не считает её страшной или плохой фигуристкой — всё как раз наоборот, правда, а потом убраться восвояси и не вспоминать о существовании Гуменник до самого конца Игр. Верно? Верно. Инга стучит в дверь. Тут же звучит низковатый линин голос: — Да? Инга тут же теряется и растерянно выдаёт: — Прости! То есть, э-э-э… Привет! Это я. — Кто «я»? Как можно не узнать Ингу Малинину? Она хмурится, уже хочет возмутиться, заносит кулак, чтобы застучать в дверь сильнее, но та открывается, и Инга чуть было не валится от неожиданности на Лину. Лина красивая. В какой-то мятой белой футболке, старых спортивных шортах, с распущенными волосами. Она выглядит усталой — Инга видит мешки под её глазами и сразу было думает, что Гуменник всю ночь наблюдала за онлайн-баталиями, но всё же вспоминает, что мир не вращается, наверное, вокруг неё. Лина была на 12 месте после короткой — даже с чистейшим тройным акселем, и Инга прекрасно знала о том, как слишком пылкие российские фанаты фигурного катания всегда были готовы разорвать фигуристов в клочья за неоправданные надежды. Инга выдыхает: — Я хочу извиниться перед тобой. Гуменник облокачивается на дверной косяк и угрюмо смотрит на неё сверху вниз: — За что именно? За свой пост? Инга кивает и тут же отчаянно выпаливает слова, которые уже с десяток раз повторила в своей голове по пути сюда: — Я написала всё это, потому что шипперы стали лезть не своё дело, постить, что мы виделись в коридоре, что-то выдумывать… — Но мы виделись в коридоре, Инга. Ты сама подошла, я тебя не искала. 1:0. Инга искала Лину. Она хотела подбодрить её, видя, какой разбитой она выглядела после своей помарки, впервые за столько времени она увидела в другой фигуристке не соперницу, а такую же израненную, истерзанную спортсменку, как она. Из Инги растили бойцовскую собаку, которая должна атаковать — но ей наконец хотелось подставить кому-то плечо и стать опорой. У Инги здесь сборная, целый штаб, который должен следить за её психологическим и физическим состояниями, мама, в конце концов, но даже так она чувствует себя одинокой и непонятой. У Лины же здесь только тренер и, видимо, друг. За её спиной не стоит целая команда. Инга просто хотела помочь — так сильно хотела помочь. — Ты права, Лин. Но… Они стали выдумывать, что это было нечто большим, чем просто разговор, и я… я повела себя ужасно глупо и написала все эти идиотские слова, просто чтобы с ними поспорить, но я правда так не думаю… Лина наклоняет голову и внимательно смотрит на неё, не перебивает. Но больше Инга и не знает, что ещё сказать. Она набирается смелости на более откровенные слова: — Я тобой восхищаюсь. И ненавижу одновременно. Я не знаю, Лина, я так запуталась. Глаза Гуменник раскрываются в искреннем удивлении, и Инга с трепетом внутри замечает, как её скулы слегка, едва заметно краснеют. Её это смутило? Разозлило? Ей так приятно признание в том, что Ингу она всё-таки цепляет? Малинина так очарована ею в этот момент, и Лина наконец медленно проговаривает: — Ты странная, Инга. Очень. — Так ты тоже. Инга не хочет сейчас уходить. Она думала, что сможет просто извиниться, уйти и забыться в подготовке, но сейчас, видя Лину перед собой, она понимает, что не сможет. Она нигде не встречала таких, как она. Гуменник наконец продолжает, и в её голосе есть неимоверная тяжесть, будто она всё же обижена, даже если и пытается это не показывать так явно: — У меня никогда не было желания унизить публично человека, которым я восхищаюсь. Мысленно, может быть, я его изругала, но у меня бы просто не поднялась рука написать всё это. Лучше бы ты просто признала, что меня терпеть не можешь… Инга не выдерживает: — Но это неправда! Я… Ты мне… Она не может продолжить и просто замолкает. Лина выжидающе смотрит на неё и просто выдыхает, потягиваясь к дверной ручке: — Я тебя абсолютно не понимаю, Инга, и понимать не хочу. Скоро произвольная. Уходи. Почему она такая неимоверно упрямая? Они обе варятся в одном котле, в этой сплошной драме и тягучем напряжении Олимпиады, разве им, совсем юным и находящимся на пределе, непозволительно делать ошибки и исправлять их? Инга остервенело хочет возмущенно прервать её, поспорить, да хоть закрыть ей рот — рукой, чем угодно, хоть губами. Она припоминает её полные восхищение интервью, мягкие взгляды, незабытую заботу ещё там, в Загребе: — Ты не можешь просто так меня выгнать! Я для тебя не пустое место, даже если ты и пытаешься это скрыть! Тон Лины становится непривычно громче и резче: — Ты была моим кумиром, мечтой, но теперь я здесь ради себя, ради тех, кто за меня болеет, а не ради каких-то бредовых фантазий о нашей дружбе! Кумиром. Так все эти колкости Лины были попыткой привлечь внимание Инги, верно? Это льстит, так льстит. Инга мотает головой и вклинивается в её тираду, голос плохо слушается от накатившего волнения: — Лина, я не хочу это прекращать… — Не хочешь прекращать что? Вот эти идиотские пререкания, ссоры? Мы из разных миров, Инга, и теперь я это прекрасно понимаю, — голос Лины едва слышно срывается. — Хватит. Оставь меня в покое уже. Инга хватает её за руки и тянет на себя, не давая хлопнуть дверью себе в лицо. Она не привыкла проигрывать и сдаваться, и сейчас она не позволит этой… этой фигуристке без титулов, без регалий и статуса оттолкнуть её навсегда. Нет, нет, она не хочет и не должна больше думать о ней в таком ключе. Лина — титанически сильная, сказочно красивая, и для Инги она абсолютно особенная. Ингу рвёт изнутри когтями — да, она облажалась, ведёт себя, может, неадекватно, но сдаваться она не привыкла. Если это её последний шанс хоть что-то между ними изменить — его нужно использовать. — Я сказала тебе проваливать, Инга! — обычно низкий и спокойный голос Лины звенит, становится выше от напряжения. — Ты сводишь меня с ума, ладно? Со мной никогда такого не происходило, и я не знаю, что делать! — Да делай, что хочешь, просто… У Инги же с этих слов будто окончательно «бежит чердак», как часто выражался её папа, и она остервенело спрашивает: — Ответь мне на последний вопрос… Кто тот говнарь? — Ты! Ты — говнарь! Довольна?! Теперь иди нахуй! Большего Инге и не надо — она резко подаётся вперёд, встаёт на носочки и впивается в губы Лины поцелуем. Она, видимо, редко пользуется какими-то бальзамами или маслами – её губы обветренные, сухие, но вместе с этим необыкновенно мягкие. Инга совершала много безумных поступков в своей жизни — убегала из дома после ссоры с мамой, делала сальто, заходила на четверные тогда, когда их от неё особо никто не ждал. И этот отчаянный, безумный поцелуй был явно одним из этих безумств, и у Инги от собственной дерзости аж спирает дыхание. Лина тоже замирает, не дыша, — лишь кладёт холодную, влажную от волнения руку на шею Инги. Вокруг ни звука – лишь пустой коридор общежития Олимпийской деревни. Лина отвечает — медленно, трепетно, будто она также наслаждается редкостью, неповторимостью момента. Инга слегка трётся кончиком носа об её — в глупой, наивной нежности. Она, наверное, любит её. Обзывает страшной, дурой, идиоткой и бездарностью, лишь бы не признавать, что «робот» Инга Малинина всё же влюбилась. Лина наконец вздыхает и разрывает поцелуй. Инга наконец чувствует прохладные дорожки на своих щеках — слёзы. Она совсем ополоумела, видимо. Малинина шепчет опять: — Прости, просто на меня всё это нашло, и я… — Не извиняйся. Я же не смогла тебя вовремя оттолкнуть. Инга кивает и вглядывается в лицо Лины ради одного лишь ответа на вопрос — она чувствует то же самое? Она не видит в её глазах безразличия и равнодушия, как в своём бредовом сне. Инга видит лишь отчаяние. — Мне уже нечего терять на этих Играх, Инга. Но я не хочу терять то, что у меня дома — карьеру, Сборную, хоть какую-то репутацию. Инга сразу кивает и успокаивающе кладёт руки ей на плечи: — Тебе страшно. Я понимаю, я… Лина их сбрасывает и шепчет, отводя глаза: — Если понимаешь, то просто уходи, хорошо? Давай не будем никак мешать друг другу перед произвольной. Это был изначальный план Инги, но она, как всегда, импульсивно бросилась навстречу чувствам. Гуменник права — им не стоит дальше выяснять отношения и топить друг друга в ещё большем безумии. На кону стоят медали, карьеры, их история в спорте. Лина тянется к щеке Инги — вытирает всё ещё бегущие слёзы: — Не плачь только. Не плачь, просто сейчас не то время, не то место. Голос Инги ужасно дрожит: — А когда будут и то время, и то место? Ответ на этот вопрос она слышать совсем не хочет, да и они обе его знают. Инга опускает глаза и опустошенно обещает: — Я уйду. Попытаюсь не думать о тебе, даже смотреть на тебя не буду. Буду просто думать о своём долбаном четверном акселе, и всё. Лина вытирает ещё одну слезу и тихо спрашивает: — А о тебе кто подумает? Инга пожимает плечами и делает шаг назад — хотя бы один, шаткий и неловкий, чтобы хоть как-то подготовить себя к тому, что ей сейчас надо будет уйти. — Явно не ты, Лина. Не забивай голову.

***

На вечернюю тренировку Инга выходит с холодной головой — ей правда, видимо, был нужен этот отказ от Гуменник, чтобы прийти в себя и понять, что всё происходящее с ними — это просто сюрреалистичный бред. Им не быть ни врагами, ни друзьями, ни нечто большим — они после этой Олимпиады, скорее всего, никогда больше не увидятся. Лина ломает её в самый важный момент её карьеры. Она того не стоит, и Инге нужно просто перестать мысленно убивать себя из-за той, с кем она даже на соревнованиях больше никогда не пересечётся. Они сегодня, к большой радости склочных журналистов, на одной разминке. Ещё здесь Маша, две японские фигуристки, Стеф. Но все камеры будут прикованы, конечно, к Лине и Инге — все наверняка будут голодны до любых проявлений конфликта. Инга постарается в её сторону даже не смотреть — чтобы и себе душу не травить, и не давать пищи для очередных теорий о сложной природе их отношений. До «объятий» в столовой и душевных разговоров в кулуарах до прямых оскорблений онлайн. Пожалуй, достаточно. На этом их драматическая история должна закончиться. Инга делает небольшой глоток воды перед раскаткой — и хватит. Сейчас каждый грамм будет на счету. Мама держит её за руки и смотрит всё же потеплевшими карими глазами в её — видимо, опубликованное извинение всё же хоть немного успокоило бушующих поклонников Лины. Регина шепчет: — Думай о победе. Думай о том, как мы долго к этому шли. Просто продолжай работать, хорошо? Инга кивает и уезжает разминаться. Прыгает пару двойных, тройных. Переходит на квады — на абсолютном автоматизме приземляет лутц и флип. Как прекрасно, когда в голове пусто, и никто не мешает её телу исполнять то, что было наработано годами. Инга вновь чувствует себя той самой бездушной машиной — и ей именно сейчас это необходимо. А потом фигуристка замечает наконец то, что её слегка напрягает. Она ловит на себе тяжелый, полный неприязни взгляд Стеф. Она пока что пятая после короткой. Они так и не общались с той самой ссоры, где Инга, наконец не стесняясь выражений, принизила извечную соперницу. Инга вскидывает брови и просто проезжает мимо другой американки, хотя ей и стало откровенно не по себе. Не время тревожиться, совсем не время. Не время думать ни о поцелуях, ни о посредственных соперницах. О себе тоже не стоит думать. Надо думать об акселе. Инга наконец решается зайти на него сегодня — каждая попытка должна быть чистой, чтобы перед произвольной она была абсолютно уверена в том, что она его приземлит. Она разминает мышцы рук, плеч и наконец начинает набирать скорость. Мимо всё проносится сюрреалистично быстро — бортики, журналисты, лица тренеров и других спортсменов. Лину она даже не улавливает, и это замечательно. Не стоит о ней даже думать, надо прекратить, надо… Надо прыгать. Она на полной скорости заходит на длинную, широкую дугу, готовясь вкрутиться в аксель, как вперед, почти перед самым её носом проносится силуэт — Стеф, эта извечная идиотка, едет прямо перед ней, и Инга пытается резко развернуться в противоположную сторону, хоть как-то, лишь бы не навредить другому человеку — пусть даже и этой дуре. И тут она видит перед собой борт, в который она несётся на полной скорости чисто по инерции. Инга слышит крики, мамин возглас, и от страха и испуга закрывает глаза, надеясь, молясь, что она просто хорошенько приложится боком, и всё обойдётся — ей же ещё выигрывать. Но вместо этого она врезается в чужое тело — и её мягко обхватывают руки. Пахнет чем-то сладким, свежим, совсем как в Загребе. Удар — и она вместо борта впечатывается в другого человека, ударившись головой то об чужое плечо, то об острую ключицу, а потом следует ещё один — и этот человек бьётся уже об борт. Инга в ужасе раскрывает глаза именно тогда, когда они с Линой валятся на лёд — Малинина сразу узнаёт растрёпанную косу, чёрную водолазку и распростёртые на льду руки, а потом из неё самой выбивает воздух жёсткий удар головой об лёд. Инга видит кровь на льду — и её моментально охватывает паника. Она правда совсем не думает о себе, хотя в висках стоит ужасный звон, а явно подвёрнутая лодыжка ноет — сразу бросается к Лине, проезжая коленями по льду. Инга не выдерживает — ругается от страха и испуга: — То «уходи», то сама лезешь, блять! Жить надоело?! Лина лежит на спине, и у Инги спирает дыхание, когда она по напряженным рукам и ногам, по нахмуренным от боли бровям понимает, что она не может встать. Инга берёт её лицо в свои руки, вглядывается в помутневшие и, кажется, ничего не видящие глаза и дрожащим голосом спрашивает: — Ты меня слышишь?! Лина! Она, вроде бы, наконец осознаёт, что перед ней Инга, потому что шепчет: — Я не глухая. Не ори. Витас нахуй. Лина впивается пальцами в собственные рёбра и шипит сквозь зубы от боли. У Инги самой мутнеет перед глазами, когда она видит, как Гуменник бледнеет и не может даже пошевелиться. Вокруг суета, кто-то кричит, а рядом, кажется, стоит Маша — и что-то твердит им о том, что скоро им помогут. Инга же видит лишь Лину на фоне этого сплошного шумного, сумбурного пятна — а та сквозь боль тянется к её голове и пытается успокоить: — Всё со мной будет хорошо, это старая травма шалит. Мне уже нечего терять, верно, Инга? А тебе есть. Инга хочет возмутиться, даже если Лине это не понравится, даже если она опять что-то проворчит о том, что Инга лишь визжит и орёт, но перед глазами лишь сгущается пугающая, гнетущая темнота. Инга валится вперёд — кажется, что в никуда.