Глава I. Часть III: Ma chère, призраки не имеют свойства возвращаться.

***

Сентябрь 2017.

— Уезжаешь? — вопрос повис в воздухе между ними, не нуждающийся в ответе. Он сидел в доме её семьи посреди ночи и молча наблюдал, как она собирает вещи в чемодан. Почти швыряет их внутрь, будто переезд и учёба в Европе были не всем, о чём она мечтала. — Шарли, я… Приезжай ко мне, ладно? Ты не должен оставаться один. Или я приеду к вам. Миссис Леклер вчера рыдала мне в трубку полвечера. — Иногда мне кажется, словно она любит тебя больше. Она тихо усмехнулась, но как-то криво, словно не решила, усомниться ей или улыбнуться. — Не моя вина, что я её любимый ребенок. — У нее плохой вкус. Но она заботится о тебе, это правда. Переживает. — Она паникует, — поправила она, застёгивая чемодан с таким усилием, будто виноват был именно он. — И ты тоже. Он отвёл взгляд. Комната была почти пустой. Половина фотографий уже исчезла со стен, книги стояли стопками у двери, а на письменном столе осталась только зарядка от телефона и старая кружка с треснувшей ручкой. Всё выглядело временным. Чужим. Она села рядом с чемоданом прямо на пол и подняла на него взгляд. — Ты правда приедешь? — Не знаю. Ответ прозвучал слишком быстро. Она поджала губы, будто ожидала именно этого. — Шарли. — Что? — Не исчезай. Он ничего не ответил. Потому что оба понимали: дело никогда не было в расстоянии. Люди всегда находят способ исчезнуть, даже если живут на соседних улицах. А у них впереди были разные страны, новые люди, другие языки и та особенная человеческая глупость, из-за которой все уверены, будто успеют сказать важное потом. Она смотрела на него и с каждым днём всё сильнее понимала: он ускользает. Не резко. Не так, чтобы однажды просто перестать отвечать на звонки или захлопнуть дверь перед её лицом. Хуже. Медленнее. После смерти отца Шарль будто закрыл внутри себя каждую комнату по очереди, оставив открытой только одну — ту, в которой можно было сидеть молча и делать вид, что всё нормально. И именно сейчас ей нужно было уехать. Приглашение пришло ещё месяц назад. Из тех, от которых не отказываются. Из тех, ради которых люди годами работают, терпят, ждут, надеются. Она должна была радоваться. Должна была уже представлять новые улицы, аудитории, чужой язык, другую жизнь. Вместо этого всё внутри неё сводило от одной мысли: если она сейчас уедет, они потеряют всё. Не только привычку видеть друг друга каждый день. Не только сообщения по ночам и бесконечные разговоры ни о чём. Они потеряют всю свою историю. Побережье Монте-Карло, где они когда-то швырялись друг в друга песком. Разбитые коленки. Его привычка молча протягивать ей пластырь, когда она снова вляпывалась во что-нибудь. Её привычка таскать его за рукав, если он слишком долго молчал. Все те мелочи, которые кажутся неважными ровно до тех пор, пока не начинаешь бояться их потерять. Мать с детства говорила ей, что у неё слишком хорошая интуиция. Хотя, возможно, это была не она вовсе. Возможно, это была просто тревожность, которая часто оказывается права. С тех пор прошло пять лет. Она окончила университет, получила дополнительную квалификацию и стала ценным специалистом. Работала в изданиях, набирала опыт, а потом ушла в самостоятельную работу — туда, где не нужно было ни под кого подстраиваться. Они так и не общались. Иногда она поздравляла его через его мать: отправляла подарки на домашний адрес, будто так можно было сохранить дистанцию и одновременно не потерять связь окончательно. В честь его первых шагов в Формуле-1, в честь подписания контракта, в честь команды мечты, к которой он всегда стремился. Он не писал. Но он знал о каждом её шаге. И каждый раз, когда приходило её поздравление, где-то через несколько дней появлялся ответ — не ей лично, никогда прямо. Иногда это были вещи, которые нельзя было назвать случайными: редкие книги, которых она однажды касалась в разговоре, билеты на выставки, о которых она упоминала вскользь, приглашения, оформленные так, будто это просто формальность. Без подписи. Без объяснений. Только с той аккуратной точностью, в которой было слишком много внимания, чтобы назвать это совпадением.

***

Мини-интервью шло как нельзя лучше. Они с Карлосом уже обсудили всё: его юность в картинге, предыдущие команды и то, как он нашёл себя здесь. С Шарлем. — Знаешь, мы с ним отличные напарники. Правда, Шарль — один из самых честных людей в этом спорте. Но, думаю, тебе это известно лучше многих, — в его голосе мелькнула едва заметная усмешка. Оператор уловил знак сразу. Камера погасла. Эсме наклонилась вперёд, уперев локти в колени, и сцепила пальцы в замок. — Карлос, прекратите так часто ссылаться на нашу связь. Это уже не выглядит случайностью. Он чуть приподнял брови, но улыбка никуда не делась. — Простите. Профессиональная деформация. Пауза. — Или просто любопытство. Она посмотрела на него внимательнее, чем позволяла роль интервьюера. — Вас это забавляет? — Скорее, удивляет, — Карлос пожал плечами. — В паддоке редко бывают истории, которые заканчиваются… тишиной. Она отвела взгляд. — Не все истории обязаны быть громкими. — Нет, — согласился он спокойно. — Но некоторые всё равно остаются. Лука заглянул в помещение, предварительно постучав. — Карлос, твой напарник рвёт и мечет, ищет тебя. Прошу прощения, мисс Синклер… но, кажется, ваш слот уже закончился. — Да, — кивнула она. — Следующий позже. Спасибо, Карлос. Более не задерживаю. Увидимся еще чуть позже. Карлос поднялся с места, легко поправляя ворот комбинезона. — Спасибо за разговор. Лука посторонился, пропуская его к выходу. Дверь осталась приоткрытой. В комнату ворвался шум коридора: быстрые шаги, чужие голоса, обрывки команд, треск раций. — Non, je t’ai dit…! Французская фраза ударила резко, заставив её замереть. Голос был слишком знакомым, чтобы списать всё на воображение. Шаги. Ближе. — S’il ne se présente pas maintenant… Фраза оборвалась, будто говорящего перебили на полуслове. Эсме впилась взглядом в узкий просвет приоткрытой двери, почти перестав дышать. Не отрываясь. Будто любое движение сейчас могло разрушить эту секунду раньше, чем она успеет её прожить. Всё внутри сжалось в одном мучительном, почти болезненном предвкушении. Она узнала бы этот голос из тысячи. Из миллиона. И теперь смотрела так, словно от того, кто появится в дверном проёме, действительно зависело слишком многое. Она почти не моргала. — Шарли… — её шёпот потерялся в гуле моторхоума, почти растворившись в чужих голосах и треске раций. Но он всё равно обернулся. Ровно в ту секунду, когда она инстинктивно отшатнулась назад, скрываясь за дверью. Девушка прижалась лопатками к стене и на миг закрыла глаза. “Пять лет. И весь мой хваленый профессионализм рассыпался при первом звуке его голоса. Какой стыд.”

***

Он не сразу понял, что это было не частью шума паддока. Слишком человеческое. Слишком точечное. Как будто кто-то произнёс его имя не для протокола, не для камеры, а так, как это делают только люди, которые не должны были его произносить. Шарль замер на секунду. Всего на одну. Но в мире Формулы-1 они обычно стоят дороже контрактов. Он медленно повернул голову. Дверь приоткрыта. Пусто. И всё же это “пусто” выглядело неправильно. Слишком аккуратно для случайности. Он сделал шаг вперёд, затем ещё один. Лука что-то говорил сбоку, Карлос смеялся где-то за пределами комнаты, рации трещали, жизнь делала вид, что идёт по плану. Шарль не слушал. — Эме? Имя вышло тише, чем он ожидал. Почти раздражающе аккуратно, как будто он боялся сломать им воздух. Ответа не последовало. Только тишина за дверью, которая слишком хорошо умела притворяться случайной. Он мог бы развернуться. Сделать вид, что ошибся. Это уже стало привычкой за пять лет. Но сегодня она не сработала. Шарль протянул руку и приоткрыл дверь чуть сильнее. Комната была пуста в том месте, куда падал взгляд. Стена. Оборудование. Следы чужой работы, не её присутствия. И всё. Он выдохнул носом, коротко, почти злым жестом разочарования. — Конечно, — пробормотал он. Потому что, разумеется, это снова игра памяти. Мозг, который не умеет вовремя закрывать вкладки. Шарль уже собирался отвернуться. И именно в этот момент его взгляд зацепился за деталь, которая не имела права там быть. Небольшая карточка пропуска, случайно перевёрнутая на полу у порога. Он медленно наклонился. Как человек, который уже знает ответ, но всё равно проверяет. На пластике: Esmée Claire Victoire Isabelle Sinclair. Данные. Логотип команды. VIP-пропуск, конечно. И портрет, которого он не видел вот так “в лоб” пять лет. Шарль задержал взгляд дольше, чем следовало. Та же линия губ. Тот же упрямый подбородок. Даже на этой дурацкой официальной фотографии она умудрялась выглядеть так, будто одолжила камере две секунды своего терпения и уже жалела об этом. Он резко вдохнул через нос. Вот, значит, как. Она действительно была здесь. Не в новостях, не на случайных фото с мероприятий, не в чужих пересказах. В двух шагах от него. За этой дверью. Только что. И снова исчезла раньше, чем он успел сделать хоть что-то, кроме как обернуться на собственное имя. Шарль сжал пластик между пальцами чуть сильнее, чем нужно, и только потом убрал пропуск в карман комбинезона. Спокойно. Почти буднично. Хотя внутри всё раздражающе быстро выходило из того состояния, которое он так старательно называл контролем.

***

Эме стояла за этой самой дверью, вжавшись в стену так, будто это действительно могло сделать её невидимой. Всё то время, пока он находился в комнате, она почти не дышала, боясь выдать себя хоть одним лишним движением. Она слышала каждый его шаг. Слышала, как он позвал её по имени, тихо, почти неуверенно, и на мгновение зажмурилась, потому что ещё чуть-чуть — и вся эта идиотская затея с прятками закончилась бы полным провалом. Ещё шаг, ещё секунда тишины, и ей уже начинало казаться, что он услышит даже её сердцебиение. Но этого не произошло. Через несколько секунд дверь снова двинулась, а затем шаги стали удаляться. Только тогда Эме медленно выдохнула и позволила себе отлипнуть от стены. “Блестяще. Просто блестяще.” Она прикрыла глаза, пытаясь вернуть дыхание в норму. “Стоять в двадцати сантиметрах от человека, с которым не контактировала пять лет, и изображать вешалку.” Несколько секунд она просто стояла, прислушиваясь к шуму снаружи и убеждая себя, что самое унизительное уже позади. Как выяснилось, нет. Нахмурилась, машинально опустив взгляд на грудь. Рука тут же скользнула по ткани блузы ещё раз, теперь уже быстрее. Пусто. Она проверила снова, уже с нарастающим раздражением. Пропуска не было. На секунду она просто застыла, а потом внимательно оглядела комнату. У порога ничего не лежало. Эме медленно закрыла глаза. “Пять минут. Мне понадобилось пять минут, чтобы потерять пропуск.” И, конечно, его поднял именно он. Он видел имя. Фото. И, судя по всему, спокойно унёс с собой. “Прекрасно,” — мрачно подумала она.— “Пять лет молчания, и первая форма нашего воссоединения — мелкое административное преступление. Я обязательно пожалуюсь твоей матери, вот увидишь...” Девушка в спешке достала телефон, нервно заправляя выбившиеся из пучка волосы за ухо. Набрала номер, приложила к уху. — Ого, да это же наша Эме! Ошиблась номером? — тихий смех на том конце трубки, но отсутствие реакции со стороны Эме дали ему понять, что дело серьезное. Он откашлялся, придавая голосу серьезности. — Деловая пташка, чем я вдруг тебе понадобился? — Нужна помощь. Твой брат спер у меня пропуск.