Джозеф. Десять лет назад.

1942 Джозеф вступает в ряды армии США и получает американское гражданство в порядке натурализации. 1943 Отмена Акта об исключении китайцев. Грейс и её семья посещают парады, устроенные в Сан-Франциско в честь визита мадам Чан Кайши. 1944 Группа энтузиастов, известная как «Отряд самоубийц», официально преобразована в Лабораторию реактивного движения (JPL) под эгидой армии США. 1945 Окончание Второй мировой войны. Джозеф демобилизован из американской армии. 16 ноября 1945 ДЖОЗЕФ приглашает Грейс в ночной клуб «Запретный город». 1946 Рождение Франклина Чжэнье Ху (胡振業). 1947 Джуди Ху прибывает в Сан-Франциско для обучения в магистратуре Калифорнийского университета в Беркли.

ДЖОЗЕФ

Девять лет назад

Устроить вечер в свете оказалось куда более хлопотным делом, чем представлял себе Джозеф Ху. К тому времени, как детей пристроили к семейству Лам (Эдди имел несчастье удариться коленом об угол упаковочного ящика, что вызвало слезы, а затем и целую истерику), а сам Джозеф с Грейс переоделись в вечернее (он — в старый, но свежеотглаженный серый фланелевый костюм, она — в темно-синее платье, которое он никак не мог припомнить), они уже безнадежно опаздывали к забронированному времени. Джозеф вызвал такси, против чего Грейс протестовала из экономии, но он настоял на своем. На ней были новые туфли, и он видел, что они уже нещадно жмут. Таксист брал холмы слишком резво; Грейс то и дело швыряло на Джозефа на заднем сиденье, и розовые шелковые цветы, приколотые к её волосам, больно тыкались ему в лицо. Ей пришлось перекалывать их вслепую, пока машина неслась вниз по Пауэлл-стрит. Начало вечера не сулило ничего доброго, и он был уверен, что Грейс заносит все эти мелкие промахи в свой внутренний гроссбух, словно подсчитывая, предвестники беды. Это была одна из её самых «китайских» черт — то, что поразило его при знакомстве: он не ожидал встретить подобные суеверия Старого Света у американской девушки. Когда они подъехали к «Запретному городу», красная неоновая вывеска ночного клуба отбрасывала дьявольские отблески на фестончатый навес, гласивший: «В программе — китайское варьете». Джозеф помог жене выйти из такси; она выдавила мученическую улыбку, словно пытаясь стряхнуть с себя неудачное начало вечера. Внутри они первым первым делом остановились у гардероба, где юная китаянка в красно-золотом ципао приняла их пальто и его шляпу. Затем они миновали круглую арку, украшенную извивающимися драконами на небесно-голубом фоне, и вошли в бар: потолок здесь был расписан пушистыми белыми облаками, а посетители заказывали напитки у китайца-бармена. Джозеф подошел к метрдотелю, который сверился со списком и передал их официанту. Тот провел их через еще одну арку (с точно такими же драконами) к столику с белой скатертью у самого края прямоугольного танцпола. Весь этот процесс напомнил Джозефу какой-то ритуал или церемонию: он с усмешкой подумал, что, миновав три дверных проема (четыре, если считать дверь такси) и совершив обход вокруг священного сценического пространства, они, наконец, добрались до своего столика на двоих. Теперь им предстояло сделать судьбоносный выбор по меню: «Роскошный американский ужин» или «Особый китайский»? Он видел, с каким замешательством Грейс изучает список блюд, и, заглянув в меню сам, мгновенно всё понял. «Особый китайский ужин» звучал ужасно: сплошные «эгг-фу-янг» и «чоп-суи». — Думаю, стоит взять американский, — сказал он. — Я бы не отказался от стейка. Её лицо расслабилось, она кивнула и, сложив меню, отложила его в сторону. — Конечно, пусть будет стейк. В ожидании заказа Джозеф огляделся. В зале была небольшая сцена для оркестра, а на стенах висели китайские картины с изображением прекрасных дев. Официантки разносили подносы с коктейлями: «май-тай» и «сингапурский слинг», «зомби» и тропические пунши. Когда подошел их официант, Джозеф заказал ромовую смесь под названием «Летучий тигр» — исключительно ради имени: на войне он знал одного из тех пилотов. Когда напиток принесли, Джозефа постигло разочарование: бокал на семьдесят процентов состоял из колотого льда с сиротливым кусочком ананаса сверху. Грейс коктейль понравился больше, чем ему, поэтому он отдал его жене, а себе заказал «май-тай». Ужин работал как отлаженный механизм: блюда подавались одно за другим, официанты сновали по залу почти как танцоры, высоко подняв над головами широкие круглые подносы, прежде чем опустить их к уровню стола. Пара за соседним столиком заказала тот самый «Особый китайский», и до Джозефа донесся запах кисло-сладкого соуса, как раз когда он принялся резать стейк. Вид ножа и вилки внезапно напомнил ему об операциях в палатке где-то у Бирманской дороги, и на мгновение он перестал есть. Перед глазами снова возник самодельный операционный стол, на котором лежал солдат под морфием, и рваная плоть на руке бедняги, пробитой осколком японской бомбы. Он моргнул — и снова увидел свой стейк, лежащий в лужице жидкого коричневого сока. Джозеф поднял глаза на жену, которая как раз пробовала первый кусочек. — Ну как? — спросил он, всё еще чувствуя себя наполовину в плену воспоминания (лязг скальпеля о металлический лоток). Он не понимал, почему эти образы приходят именно сейчас; гадал, какой триггер заставил сработать нейроны мозга. Как удивительно это электричество, бегущее по нервам; как странно, что оно вызывает эти обрывки прошлого. — С тобой всё в порядке? — спросила Грейс. Джозеф снова моргнул и отправил кусок мяса в рот. Стейк был соленым, с хорошими жировыми прожилками, оставившими на языке густой мясной вкус. Он прожевал и проглотил. Сделал глоток «май-тая», ощущая, как приторный ром смягчается кислинкой лаймового сока. — Конечно, — ответил он. — Жаль, что твои родные не смогут приехать на Новый год, — сказала Грейс. Её мать и братья собирались приехать на неделю; они остановятся в отеле в Чайна-тауне, так как в их двухкомнатной квартирке места совсем не было. — Не бери в голову. — Вряд ли вся его семья смогла бы проделать путь из Шанхая. По крайней мере, не сейчас. — Я только о тебе и беспокоюсь. — Не стоит. — Ему хотелось, чтобы она сменила тему. — Как же не беспокоиться? Война — это одно, но теперь... кто знает, сколько еще это всё затянется? — Коммунисты признали националистов законными лидерами Китая. Я верю, что и Чан, и Мао пекутся о благе страны. Она посмотрела на него скептически: — Не знаю, кому и верить. — Верь мне. Кроме того, Америка слишком много потеряет, если в Китае не наступит стабильность. Мы этого не допустим. И тогда мы вернемся. — А я там никогда не была. Она так и не виделась с его родителями — знала только младшего брата Артура, единственного представителя семьи Ху на их свадьбе. — Значит, поедешь впервые. Повезем Лили и Эдди знакомиться с дедушкой и бабушкой. Вот увидишь. Это положение дел не вечно. — Он улыбнулся ей, излучая уверенность, в которую почти верил сам. — Раз ты так говоришь... — ответила она, когда оркестр взял первые ноты, но голос её звучал неуверенно. Они повернулись к музыкантам; к удивлению Джозефа, все они были белыми. А затем на танцпол, плавно вскинув руки и грациозно поводя пальцами, выпорхнули три китаянки в прозрачных вуалях. Шоу началось. Места у них были отличные. Когда танцовщицы проносились мимо, они оказывались так близко, что Джозеф чувствовал их сладкий цветочный парфюм. Тела девушек едва прикрывали эти невесомые вуали. При каждом пируэте тонкая ткань взмывала вверх, приоткрывая взору то, что под ней скрывалось: крепкие ноги, гладкую белую кожу, юную упругую грудь. Они не были так обольстительны, как танцовщицы, которых он видел в Шанхае до отъезда в Америку (он делал скидку на то, что тогда был моложе и впечатлительнее), но в них подкупала какая-то открытая, прямолинейная энергия. Они казались почти невинными, и он гадал, одобряет ли это Грейс. В ней всегда жила некая пуританская жилка, которую он списывал на американское воспитание. Вслед за девушками вышли певцы. Была там высокая широкоплечая женщина с хриплым голосом, которую представили как «китайскую Софи Такер». Был и высокий широкоплечий мужчина с зализанными волосами и непринужденной улыбкой — «китайский Фрэнк Синатра». Все они были хороши, подумал Джозеф, или, по крайней мере, достаточно хороши, а их китайское происхождение искупало остальное. Особенно ему понравились «Мэй Линг» — танцевальный дуэт, подражавший Фреду и Джинджер в своих поддержках и па. В них чувствовалась подлинная элегантность. Джозеф взглянул на Грейс, чтобы понять, нравится ли ей. Она наблюдала за шоу со спокойным лицом, пока чета Мэй Линг кружила мимо. И тут он медленно осознал, что за весь вечер по-настоящему посмотрел на Грейс только сейчас. Он отметил шелковые цветы в её волосах (теперь слегка покосившиеся после встречи с его лицом), платье с V-образным вырезом, новые туфли, но он не видел того, что скрывалось за оболочкой. Порой ему казалось, что он больше вообще не заглядывает вглубь; безопаснее было смотреть на мир отстраненным, клиническим взглядом. Когда он только вернулся с войны, между ними чувствовалась неловкость. Годы разлуки отдалили их друг от друга. Хотя он жаждал увидеть семью, в тот миг, когда он сошел с военного корабля на причал, забитый плачущими женами и визжащими детьми, он понял: в его памяти они застыли прежними, а теперь Грейс, Лили и Эдди казались странно чужими. Эдди поначалу боялся подойти к нему, потому что совсем не помнил отца. Именно Грейс подтолкнула мальчика вперед; именно Грейс подвела Лили поздороваться с ним. Сейчас, когда чисто белый оркестр играл вальс для китайских танцоров, он смотрел на жену. Он всегда считал её миловидной, но с годами эта миловидность стала мягче. Линия щеки, которую она слегка тронула румянами, стала полнее. Она была той же девушкой, которую он встретил десять лет назад, и в то же время бесповоротно изменилась. И впервые за долгое время он почувствовал по отношению к ней какую-то щемящую нежность. Это не была страсть молодого человека, истосковавшегося по возлюбленной. Не простое физическое влечение. Это было совершенно ненаучное чувство, захлестнувшее его, — словно тело с запозданием признавало, как долго они были порознь, а разум наконец-то догонял эти ощущения. Он скучал по ней. С тех пор как он вернулся с войны, ему казалось, что часть его всё еще там, в Китае. Но ведь его там больше нет. Те армейские госпитали давно разобраны; те мальчишки, которых он лечил, вернулись домой — или, по крайней мере, больше не страдают. И вот он здесь: в этом ярко раскрашенном, эффектно подсвеченном американском клубе, напротив своей американской жены. Музыка звучала громко и дерзко; воздух был тяжелым от смеси духов и сигаретного дыма. Джозеф поднес бокал к губам и сделал еще глоток; капли конденсата стекли по руке, обдав кожу холодом, словно ударом тока. Проснись. Ты здесь. Грейс обернулась и посмотрела на него. Он поставил стакан и протянул руку через стол. Она удивилась, но вложила свою ладонь в его руку.