Глава 20

Глава 20 Белая неоновая вывеска клуба «Телеграф» оказалась меньше, чем Лили себе представляла; она светилась над круглым навесом, на котором тоже было напечатано название клуба. Под навесом, в неверном свете уличного фонаря, виднелась черная дверь, а перед ней стояла фигура, которую Лили поначалу приняла за невысокого коренастого мужчину в костюме, но вскоре поняла, что это женщина. Лили и раньше встречала таких людей — она всегда их замечала, они притягивали её взгляд каким-то необъяснимым магнетизмом, от которого пульс пускался вскачь, — но никогда еще не видела их в подобной обстановке: здесь такой облик казался естественным и даже уместным. — Девчонки, вы уверены, что пришли по адресу? — спросила вышибала. Лили нащупала в сумочке фальшивое удостоверение, гадая, не пора ли его доставать. — Я здесь уже бывала, — ответила Кэт. — Мы не ошиблись. Вышибала мимолетно усмехнулась Кэт и широким жестом пригласила их внутрь. — Ну, тогда с возвращением, — бодро бросила она. Испытав облегчение, Лили последовала за Кэт, стараясь не смотреть на женщину у двери. За черной дверью открылось узкое, тускло освещенное пространство. Лили поначалу не знала, куда смотреть: ей хотелось разглядеть всё, но она боялась пялиться. Слева тянулась зеркальная барная стойка, где на высоких табуретах восседали посетительницы. Справа оставалось совсем мало места, так что им с Кэт пришлось идти гуськом. Больше всего Лили поразил запах этого места: густая смесь спиртного, духов, пота и сигаретного дыма. Пока она шла следом за Кэт в глубь зала, она замечала, как женщины поворачивают головы ей вслед, и в их глазах отражались висящие под потолком шарообразные светильники. В конце бара узкий проход через арку открывался в залу пошире — раза в три просторнее прежней, — а в глубине, прямо по центру, возвышалась крошечная сцена, где в луче прожектора застыл одинокий микрофон. На заднем плане стояло пианино; женщина в мешковатом костюме и с прической «пудель», восседая на банкетке, уже заносила руки над клавишами. Всё пространство вокруг сцены было заставлено маленькими круглыми столиками, и каждый был занят. Кэт потянула Лили к стене и отыскала узкий пятачок между столом и перегородкой. Пианистка заиграла, и в зале, только что гудевшем от разговоров и смеха, воцарилась тишина. Задник сцены закрывал черный занавес, и Лили гадала, выйдет ли кто-нибудь из-за него. Она так долго ждала этого момента, что последние мгновения казались нескончаемыми. Она замерла, едва дыша, глядя на сцену, на людей в первом ряду — она завидовала их близости к микрофону — и на Кэт, которая, как и она сама, не сводила глаз с подмостков. Вдруг позади послышался ропот, и все, кто стоял в их секции, обернулись к арке. Кто-то пробирался сквозь толпу. Лили не видела человека отчетливо, лишь движение расступающихся людей, похожее на волну, но она следила за этой рябью и повернулась вместе со всеми, когда фигура неспешно прошла через зал и, наконец, взошла на невысокий подиум, попав в пятно света. Лили знала, что это Томми Эндрюс, имитатор мужских образов. Знала, что вся соль шоу заключается в том, что исполнитель — не мужчина. Кто-то рядом прошептал: «Это правда, женщина?» Лили поежилась от неловкости: этот вопрос заставил её вообразить, как выглядит тело Томми под костюмом, и это показалось ей ужасно неучтивым — точь-в-точь как те типы в боулинге, что пялились на девчонок. Лили ощутила тошнотворное, стыдливое замешательство. Смотреть было неловко, и всё же Томми была на сцене, а значит, на неё нужно было смотреть. Было бы грубостью отвернуться, и Лили заставила себя поднять глаза. Поначалу Томми стояла спиной к залу, пока пианистка выводила мелодию, в которой Лили узнала знакомый мотив. Прожектор бликовал на коротких волосах Томми, подчеркивая резкую линию стрижки на затылке, прямо над белоснежным воротничком, который четко обрамлял черный смокинг. Томми притянула микрофон к губам, всё еще не поворачиваясь к публике, лицом к черному занавесу, и запела первые строчки «Bewitched, Bothered, and Bewildered». Голос был низким и хрипловатым, как у джазовой певицы, привыкшей петь в дымных залах. По залу пронесся тихий вздох, словно от удивления, но Лили понимала: это было не удивление. Это было признание того, насколько безупречно, насколько пугающе достоверно был выстроен мужской образ. Контраст между голосом Томми (особенно когда он плавно взлетал к высоким нотам) и её силуэтом (ноги расставлены, плечи развернуты) казался упоительно скандальным. Лили чувствовала, как сердце колотится о ребра; она боялась моргнуть, боялась пропустить момент, который, как она чувствовала, был уже близко — и вот он настал. В конце первого куплета Томми резко обернулась с дерзкой улыбкой на лице, и зал взорвался аплодисментами, такими громкими, что они заглушили начало следующей строфы. Черно-белое фото в «Хроникл» было лишь жалким подобием реальности, смазанным и нечетким. Оно упустило все важные детали: блеск бриолина на волнах прически Томми; безупречные складки черного галстука-бабочки; золотой перстень-печатку на мизинце, когда она подносила микрофон к губам. Теперь Лили поняла, что снимок не передавал главного — самой физической сути Томми. Того, как она стояла, как двигалась — эту её самоуверенную походку, — так похожую на мужскую, и всё же... Именно это «и всё же» заставило кожу Лили гореть. Осознание того, что, несмотря на одежду, несмотря на манеру держаться, приглашавшую каждого в зале смотреть на неё, она не была мужчиной. В этом чувствовался невыразимый электрический заряд, словно все самые сокровенные желания Лили были выставлены напоказ на этой сцене. Томми не стала менять слова песни. Мелодия лилась тягуче и плавно, с оттенком усталого самопредседательства, будто Томми признавалась, что влюбилась вопреки собственной воле. Слышать, как она поет о безымянном «нем», будучи одетой мужчиной, было чем-то невероятным. Публика свистела, а она подмигивала им, такая уверенная в себе, что Лили стало жарко. Ей хотелось, чтобы Томми никогда не умолкала. Она готова была вечно стоять здесь, в душной толпе, вытягивая шею, чтобы видеть сцену из-за голов счастливчиков, успевших занять столики, и смотреть на Томми в её смокинге. Лили и раньше слышала эту песню, конечно, но никогда — так, никогда с тем вкрадчивым мурлыканьем в голосе, от которого казалось, будто Томми шепчет слова прямо ей в ухо. Блузка Лили прилипла к влажной коже, и она всё острее ощущала тесноту, натиск людей вокруг и жар, исходящий от их тел. Воздух был спертым и пах сигаретным дымом и алкоголем сильнее, чем когда-либо, а тонкий шлейф женских духов теперь казался пугающе интимным — словно Лили утыкалась носом в шеи всех присутствующих здесь женщин. Внезапно смотреть на Томми стало почти больно. Лили пришлось отвести взгляд, как утопающему, вынырнувшему за глотком воздуха. Она заметила в зале нескольких мужчин — мужей со своими женами или подругами; они сидели тесной кучкой с одной стороны, словно сбились вместе ради безопасности. Мужчины, казалось, отлично проводили время: они хлопали и ухмылялись, обмениваясь одобрительными взглядами, будто поздравляли друг друга со своей отвагой и тягой к приключениям. На лицах их спутниц читались более противоречивые чувства. Одна выглядела совершенно раздавленной и едва смела поднять глаза на сцену; другая подалась вперед с широкой улыбкой, время от времени бросая на мужа многозначительные взгляды. В этой ухмылке было столько намеков, что Лили стало не по себе, хотя она и не понимала, на что именно та намекает. Это неведение только пугало сильнее, открывая ящик Пандоры со смутными подозрениями, и в то же время Лили болезненно осознавала собственную наивность. Она даже представить не могла, чего хочет та женщина, но была уверена — это что-то постыдное. Помимо этих пар, большую часть публики составляли женщины, и некоторые из них были одеты по-мужски. Не так изысканно, как Томми, но на ком-то были галстуки и жилетки, на ком-то — пиджаки поверх рубашек с расстегнутым воротником. Другие же нарядились для выхода в свет в коктейльные платья, с мерцающими серьгами и ожерельями на бледных шеях. Было несколько негритянок, сидевших вместе, но Лили оказалась единственной китаянкой в зале. Это значило, что здесь нет никого из Чайна-тауна, кто мог бы её узнать, но в то же время она из-за этого выделялась еще сильнее. Она вжалась в стену так сильно, как только могла, и когда её пятка коснулась плинтуса, поняла, что может отступить еще на крошечную долю дюйма, пока не прильнула к стене всей спиной. Кэт стояла в полуфуте перед ней, частично загораживая обзор. Так Лили чувствовала себя в безопасности. Когда песня закончилась, и зал взорвался овациями, она сняла жакет и перекинула его через руку. Блузка на спине взмокла от пота, но зато стало хоть немного прохладнее. Кэт мельком взглянула на неё и спросила: — Ты в порядке? Лили кивнула, но ответить не успела: Томми начинала следующий номер. Этот был бодрее; исполнительница сошла со сцены и принялась кокетничать с женщинами, сидевшими по краям. Теперь Лили была вдвойне рада, что спряталась за чужими спинами у самой стены. Она грезила о том, как Томми подойдет к её столику, но теперь, оказавшись здесь, сама мысль о подобном внимании приводила её в ужас. Она затаила дыхание, глядя, как Томми присаживается на край каждого столика, за которым останавливалась, улыбается выбранной женщине и перешучивается с сидящим рядом мужчиной. Она чувствовала себя абсолютно в своей тарелке, словно носить мужской смокинг и флиртовать с дамами было самым обычным делом на свете. Она склонилась к краснеющей женщине в глубоко декольтированном зеленом платье, напевая «You’re Getting to Be a Habit With Me», а затем обернулась к её спутнику и добавила: «Только не вы, сэр». Зал зашелся в хохоте от этой ремарки, и Лили нервно рассмеялась вместе со всеми, хотя и боялась, что не до конца поняла соль шутки. Она так отчаянно рвалась сюда, но реальность клуба «Телеграф» оказалась совсем не такой, как в мечтах. В её воображении Томми Эндрюс была одинокой, возвышенной фигурой, которой можно было восхищаться с безопасного расстояния. Она не была этим самоуверенным созданием, которое запросто подходит к незнакомкам и целует им руки, которое шагает обратно на сцену и оглядывает зал, точно король — свои владения. В мечтах Лили Томми походила на кумира с экрана — нежного и кроткого. В реальности же Томми была женщиной из плоти и крови, и именно это пугало Лили больше всего.