Глава 26

Глава 26 — Лили, чем сегодня занимаешься? Мне не нужно на работу! Голос Ширли вибрировал в телефонной трубке с энергией, которая показалась Лили избыточной для восьми часов утра. Из гостиной по коридору доносилась пафосная музыка: братья смотрели «Тома Корбетта, космического кадета». Дребезжащие ноты достигли крещендо и оборвались взрывом — по всей видимости, стартовала очередная ракета. Лили потерла глаза свободной рукой и ответила: — У меня целый список задач по тригонометрии. А что? — Сделаешь завтра. Поехали куда-нибудь. — Куда? — Лили вытянула телефонный шнур на всю длину, пытаясь заглянуть в окно в комнате братьев, но шторы были задернуты. — Дождь будет? — Нет, на улице чудесно. Скорее всего, распогодится. Ну же, мне просто необходимо выбраться из Чайна-тауна. В голосе Ширли промелькнула нотка настойчивости, почти мольбы, что удивило Лили. — Мне нужно спросить родителей. Когда ты... — Встречаемся на углу через час. — Но куда ты хочешь поехать? Мне нужно сказать им... — Скажи, что мы в Акватик-парк. Скоро увидимся! — И она повесила трубку.

——

— Вообще-то, в Акватик-парк я не особо хочу, — призналась Ширли, когда они шагали по Грант-авеню. — Это слишком близко к школе. Мы там каждый день бываем. — Тогда куда? — спросила Лили. — На Набережную? Небо затянуло тучами, и плоский серый свет приглушил золото и киноварь Чайна-тауна, присыпав их пепельным оттенком. Лавочники открывали свои заведения: отпирали замки, высовывались наружу и хмуро изучали небо, гадая, разверзнется ли оно дождем прямо над ними. — Поехали в «Сутро». Посмотрим на Тюленьи скалы! И там еще есть тот музей, помнишь? Который бесплатный. — В «Сутро»! Это же на краю света. — У меня впереди целый день, — Ширли подпрыгнула от возбуждения. — Тебе нужно скоро возвращаться? — Нет. — Порыв ветра хлестнул подолом юбки Лили по голеням. Она подозревала, что у Оушен-Бич будет собачий холод, но по лихорадочному виду Ширли поняла: та всё решила, и спорить бесполезно. Они сели на трамвай маршрута «Би-Гири» и поехали до самой конечной. Вагон катился через Уэстерн-Аддишн, мимо Филлмора и широких полос Дивисадеро. В Ричмонде авеню начали свой мерный марш к Тихому океану; каждый квартал был застроен почти идентичными домами, выкрашенными в пастельные тона или облицованными кремовой штукатуркой. Чем дальше на запад они забирались, тем просторнее становились владения. Сначала дома стояли плечом к плечу, но постепенно их начали разделять полоски земли, так что у каждого здания появилась своя подъездная дорожка и крошечный газон. Здесь морской туман еще не рассеялся; призрачные клочья дымки плыли над улицами, подгоняемые ветром. Ширли прихватила с собой матерчатую сумку. Она раскрыла её на коленях, демонстрируя содержимое: коробочку из «Восточной жемчужины» с ча-сю-бао* и фа-гао, пару яблок и бумажный пакетик с печеньем с предсказаниями. Ширли достала одно и разломила. Послание на узкой полоске белой бумаги гласило: «Вас ждет процветание и удача». Ширли скорчила гримасу, раскрошила печенье и протянула кусок Лили. Лили взяла ломтик и отправила в рот, похрустывая сладковатым тестом. Когда они миновали Двадцатую авеню, она сказала: — Мама хочет переехать в этот район. Ширли повязала на голову платок с зелено-розовым узором, и его неясное отражение замерло в оконном стекле. — Думаешь, переедете? — Не знаю. Вряд ли папа захочет жить так далеко от больницы. Ширли не ответила. Она казалась задумчивой, её былой задор угас, и Лили гадала, о чем она размышляет. Они так давно не разговаривали — по-настоящему не разговаривали, — что Лили стало немного страшно: вдруг она разучилась общаться с Ширли? Авеню мелькали одна за другой: Тридцатая, Тридцать пятая... скоро им нужно будет выходить, и идти пешком. — Не думаю, что мои родители когда-нибудь уедут из Чайна-тауна, — наконец произнесла Ширли. — Они не могут. — В её голосе чувствовалось напряжение, будто она что-то скрывала. — Конечно, могут. Может, просто не хотят? — И что они будут делать? Откроют здесь ресторан? — Ширли пренебрежительно фыркнула. — Они могли бы оставить «Жемчужину» там, а жить здесь. — Нет. Это слишком дорого. Им не по карману. — Ширли посмотрела на Лили. — А твоим родителям — вполне. Почему они этого не делают? Лили опешила. Тон Ширли был почти обвиняющим. — Я не знаю. — Они могли бы выбраться из Чайна-тауна. Понятия не имею, почему они медлят. — Ширли отвернулась к окну, но по выражению её лица

——

Лили видела, что пейзаж подругу совершенно не радует. Пойнт-Лобос-авеню крутым виражом спускалась от Сорок восьмой авеню к самому «Клифф-Хаусу», замершему на краю земли, а затем уходила на юг, вдоль бесконечного пляжа Оушен-Бич. Океан всё еще был окутан туманом, но стояла суббота, и вдоль дороги уже выстроились машины. Лили и Ширли побрели по тротуару навстречу ветру, в сторону «Сутро». Здание, напоминавшее кинотеатр, возвышалось прямо перед «Клифф-Хаусом»; над козырьком входа красовались гигантские буквы: СУТРО. Под ними, по бокам от стеклянных дверей, располагались окна, и над одним из них плакат гласил: «ЕСЛИ ВЫ НЕ ВИДЕЛИ “СУТРО”... ВЫ НЕ ВИДЕЛИ САН-ФРАНЦИСКО». — Слишком туманно, Тюленьих скал не видать, — заметила Лили. Они прошли мимо входа, чтобы заглянуть за невысокий парапет, отделявший их от океана, который ритмично разбивался о зазубренные прибрежные камни. — Туман рассеется, — сказала Ширли, но голос её звучал неуверенно. Внизу, сквозь марево, проступали застекленные павильоны старых купален Сутро, похожие на выцветшую фотографию. Порыв ветра чуть не сорвал платок с головы Ширли. Она поставила сумку с обедом на землю и потуже затянула узел под подбородком. Впереди, в тумане, горели огни «Клифф-Хауса». Лили увидела, как семья из четырех человек выбралась из своего «Бьюика» и направилась к ресторану; мать придерживала платок точно так же, как Ширли. Когда двери за ними закрылись, ветер поднырнул Лили под юбку, закружив ткань вокруг ног, отчего она вздрогнула. — Ох, пойдем внутрь. Тут ужасно, — взмолилась Лили, когда ветер швырнул волосы ей в глаза. — А мне здесь даже нравится, — возразила было Ширли, но, увидев лицо подруги, сдалась. Внутри «Сутро» они поднялись по центральной лестнице на галерею, выходящую на ледовый каток. Повсюду висели вывески, сулящие всевозможные аттракционы: «Куклы мира», «Викторианское искусство», «Увидьте Ито прямо сейчас!». В галерее дети неистово лупили по кнопкам игры «Вратарь», заставляя её звенеть без умолку; другие носились туда-сюда, на время, вырвавшись из-под опеки родителей, в поисках новых игровых автоматов. Несколько столиков были накрыты веселыми полосатыми тентами, создавая иллюзию отдыха на свежем воздухе, но дневной свет, проникавший сквозь стеклянную крышу атриума, был тусклым и серым. Внизу, на катке, горели фонари, будто на дворе уже стояла глубокая ночь. — Давай выпьем горячего шоколада, — предложила Лили. — Я никак не согреюсь. — Она купила две бумажные чашки у лоточника, и они с Ширли присели на скамью, с которой было удобно наблюдать за фигуристами. Под сводами здания гремела ярмарочная музыка. Лили смотрела, как люди внизу пытаются двигаться ей в такт. Лишь немногие катались по-настоящему хорошо: девушка в развевающейся юбке, которая взмывала вверх при каждом вращении; юноша, который подпрыгивал и приземлялся, раскинув руки для равновесия. Лили удивлялась, как это они не врезаются друг в друга. Сама она никогда не стояла на коньках и представляла, что будет выглядеть на льду жалко. — Тебе никогда не хотелось стать такой, как они? — спросила Ширли, вертя в руках чашку с шоколадом. — Какой — такой? Фигуристкой? Ширли кивнула. — Они просто выходят туда и... смотри! Тот упал. О, поднимается. Совсем не умеет кататься. По-моему, он просто хочет подольше подержаться за свою девушку. Они еще какое-то время молча наблюдали за катком. Горячий шоколад оказался порошковым и плохо размешанным. Лили попыталась взболтать свой, но это мало помогло. — Я имею в виду... тебе никогда не хотелось быть не китаянкой? — Ширли говорила тихо, будто боялась собственных слов. — Тебе не пришлось бы жить в Чайна-тауне, ты могла бы делать всё, что захочешь. Ходить на каток хоть каждый день. Лили посмотрела на подругу; та хмуро следила за конькобежцами. — Мы можем пойти покататься, если хочешь, — предложила Лили. Ширли отхлебнула шоколада. — Нет. Не хочу. Я не об этом. Просто... коньки — это такая глупость. Зачем это вообще нужно? — Для удовольствия? — Вот именно. Для удовольствия. Голос Ширли так и сочился горечью, что было на неё совсем не похоже. — Тебя что-то беспокоит? — спросила Лили. — Что-то случилось? Ширли пожала плечами, словно пытаясь стряхнуть с себя нахлынувшую хандру. — Нет, ничего. Просто я устала от этой... тесноты Чайна-тауна, понимаешь? Все друг друга знают, все суют нос не в своё дело, и ничего нельзя сделать просто так, ради забавы. Лили не знала, что ответить. Она допила шоколад. Теперь он казался слишком сладким, сахар оседал на языке, как песок. Ширли была права: Лили тоже чувствовала эти оковы. И всё же в ней жил инстинкт защитника. Ей не хотелось, чтобы кто-то отзывался о Чайна-тауне с пренебрежением — даже Ширли. Когда они были детьми, Чайна-таун казался, Лили местом удивительной свободы: район, полный друзей, где лавочники угощали её засахаренными фруктами и кусками колотого сахара. Конечно, все знали друг друга — это была маленькая, плотно застроенная деревушка, где её отец был всеми уважаемым доктором. Там было безопасно. За пределами Чайна-тауна всё было иначе. Каждый знал границы. Нужно оставаться между Калифорния-стрит и Бродвеем, не заходить западнее Стоктона и восточнее Портсмут-сквер. Лили привыкла покидать родной район только в средней школе, когда ей пришлось ходить через Норт-Бич. И даже тогда она слышала истории об итальянских мальчишках, которые избивали китайских детей, если те имели неосторожность свернуть с Колумбус-авеню. — Я хочу в Нью-Йорк, — внезапно заявила Ширли. — Или в Париж. Может, в Лондон... или в Гонолулу! Там живет один мой кузен. Куда угодно, лишь бы не здесь. А ты разве не хочешь куда-нибудь уехать? — Она посмотрела на Лили с вызовом, и та вдруг испугалась: а не знает ли Ширли каким-то образом о клубе «Телеграф»? — Ой, я не знаю. — Лили наклонилась, чтобы поставить пустую чашку на пол у ног, и это позволило ей отвести взгляд. — Знаешь. Ты хочешь в космос. — Ширли коротко рассмеялась, не сумев скрыть нотку снисхождения в голосе. Лили ощетинилась: — Зачем ты вообще позвала меня сегодня? Просто чтобы поиздеваться? — Поиздеваться! — Ширли хмыкнула и допила свой шоколад, с гримасой проглатывая мутную гущу на дне. — Я просто хотела сбежать на пару часов, вот и всё. Слушай, прости. Я была паршивой подругой, я знаю. Прости меня. Мир? Внезапная перемена тона озадачила Лили. Она не понимала, верить ей или нет. — Ну же, пойдем, походим. Тут ведь целый музей, да? Пошли. — Ширли вскочила и потянула Лили за руку, заставляя её подняться. — Ну, давай. Побудь сегодня моей подругой, ладно? Мне очень нужен друг. За шутливым тоном Ширли крылось что-то настойчивое, даже отчаянное. Лили заметила, как на мгновение блеснули глаза подруги, будто та сдерживала слезы. Вдруг Ширли выпустила её руку, подхватила пустую чашку Лили и пошла выбрасывать её в мусорный бак вместе со своей. Когда она вернулась, лицо её выражало искреннее раскаяние, и Лили пришлось смягчиться. Она знала Ширли всю жизнь, и это был первый раз, когда та попросила у неё прощения. * Ча-сю-бао — китайские паровые булочки с запеченной свининой. * Фа-гао — традиционный китайский «процветающий» кекс.