Глава 29

Глава 29 В детстве дом Ширли казался Лили чудесным и запутанным лабиринтом. Все комнаты, от огромных до крошечных, были забиты китайскими безделушками: нефритовые статуэтки в каждой нише, пейзажи тушью на пожелтевшей бумаге, шелковые свитки и ширмы, затиснутые по углам. В разные годы здесь перебывала уйма родни — дяди и тети, бабушки, дедушки, заезжие кузены, — но теперь остались только самые близкие. С тех пор как Рози, старшая сестра Ширли, вышла замуж и съехала, два этажа над «Восточной жемчужиной» занимали всего шесть человек. Сегодня Ширли привела Лили, Флору и Мэри в гостиную на третьем этаже. Окна выходили на Сакраменто-стрит; Лили и Ширли провели за ними не один час, высматривая прохожих и следя за тем, кто заходит в ресторан. Но сегодня для открытых окон было слишком зябко, и Ширли пришлось включить лампы. Это была парадная комната с гарнитуром из розового дерева и тремя вазами эпохи Цин на каминной полке над холодным очагом. В углу обустроили семейный алтарь: над чашей с обгоревшими палочками благовоний к стене были приклеены маленькие черно-белые фотографии. В воздухе плыл едва уловимый сладковатый запах ладана, смешиваясь с вечным ароматом жареной лапши, пропитавшим всё здание. Задачей дня была работа над речью Ширли. Мэри шуршала заметками, а Флора с гордостью доложила, что её отец собирается выкупить пару сотен лотерейных билетов. — Как чудесно! — защебетала Ширли. — Лили, у тебя появилась конкурентка. Лили вздрогнула: — У меня? — Я уверена, что совет попечителей больницы купит тысячу билетов, — гладко вставила Флора. Мэри едва не прыснула, но скрыла улыбку, потянувшись за сушеной каракатицей, которую Ширли насыпала в вазочку на журнальном столике. Ширли открыла блокнот. — Итак. Что мне сказать судьям? Нужно объяснить, почему именно я достойна титула «Мисс Чайна-таун». — Ну, а почему ты сама этого хочешь? — спросила Мэри. — Потому что ты амбициозна? — предположила Лили. — Она не может так сказать, — возразила Флора. — Ей нужно быть скромной. — Потому что ты красавица, — добавила Мэри. — И это не пойдет, — отрезала Лили. — Что они там говорили в прошлом году? «Мисс Чайна-таун» должна быть добродетельной, безмятежной и трудолюбивой. Что ж, трудолюбия тебе не занимать. — Лили отправила в рот полоску каракатицы; та была тягучей, соленой, с отчетливым рыбным вкусом и легкой остротой. Ширли захлопала ресницами: — Я еще и безмятежна! — Тогда тебе придется соврать только насчет добродетели, — подытожила Лили. — Я само совершенство! — возмутилась Ширли. — Смотря, что понимать под совершенством, — сострила Мэри. Лили расхохоталась, Ширли притворно обиделась, а Флора, хихикая, прикрыла рот ладонью. — Я слышала, Донна Нгэ теперь танцует в «Запретном городе», — сказала Мэри, широко распахнув глаза, чтобы показать, как она шокирована слухами. Донна Нгэ заняла второе место в прошлом году. — А я слышала, что «Мисс Чайна-таун Лос-Анджелес» проходит кинопробы, — вставила Флора. Ширли приняла картинную позу, запрокинув голову и устремив взгляд куда-то вдаль. — Как думаете, мне стоит пойти в актрисы? — спросила она. — Да! — выдохнула Мэри. — Фильмов с китайскими девушками не так уж много, — заметила Лили. — По крайней мере, здесь. — Могла бы поехать в Гонконг, — предложила Флора. — Ну, для начала я попробую Голливуд, — уверенно заявила Ширли. — Спорим, они меня возьмут. Свет от торшера падал прямо на лицо Ширли, словно луч прожектора. Лили без труда представила её на серебряном экране. Ширли обожала внимание, но она также умела превращать это желание быть увиденной в нечто кокетливое и лестное для того, кто на неё смотрел. Затем Ширли вышла из образа, закинула ногу на ногу и принялась покачивать туфлей в воздухе. — Ну же, девочки, что мне сказать? — спросила она, потянувшись за очередной порцией каракатицы. Она жевала её совсем как старая китаянка, ничуть не заботясь о рыбном духе, который непременно от неё пойдет. — Я знаю, — сказала Лили, и все обернулись к ней. — Ты хочешь стать «Мисс Чайна-таун», потому что это твой дом. Ты здесь выросла, ты любишь это место и хочешь представлять его всей остальной Америке. Ширли быстро записывала слова Лили. — Да, именно так. Это идеально. — Она улыбнулась Лили и добавила: — Я так рада, что ты с нами. Это был первый раз, когда кто-то признал — пусть и косвенно, — что на какое-то время Лили из их круга исчезала. Флора и Мэри посмотрели на неё с легким чувством вины. Лили взяла еще кусочек каракатицы. В сочельник Фрэнки играл пастуха в церковной рождественской постановке. Он раздобыл фальшивую коричневую бороду и привязал её к голове кухонным шпагатом. Из-за его роли Лили с семьей пришлось прийти в церковь пораньше. Пока она ждала в притворе вместе с Эдди и отцом — мама ушла помогать Фрэнки, — она гадала, пошла ли Кэт на мессу в собор Святых Петра и Павла. Думает ли Кэт о ней? А что, если они думают друг о друге в одну и ту же секунду? От этой мысли пульс участился. Вскоре потянулись знакомые, и ей пришлось притворяться, будто она рада их видеть. Сначала коллеги отца из Китайской больницы с семьями, затем группа студентов из Китая, которые учились в Беркли и просили представить их доктору Ху. Ей пришлось пожимать им руки и отвечать на своём ужасном путунхуа. Наконец все разошлись по скамьям: Лили с отцом и Эдди; Ширли с семьей через проход; китайские студенты на задних рядах. Мама скользнула на место рядом с Лили за мгновение до того, как запел хор. Лили устремила взгляд на алтарь. Она ерзала, пока юные Иосиф и Мария занимали свои места. Пальто лежало у неё на коленях, напоминая слишком тяжелое одеяло. Она попыталась его сложить, но задела маму локтем. — Прости, — шепнула она. Мама нахмурилась, забрала пальто и переложила его сама, как будто Лили была маленькой девочкой. Лили мельком взглянула на Ширли. Та смотрела на сцену с отсутствующим выражением лица, будто её мысли тоже витали где-то далеко. Лили заметила, что Ширли сменила прическу. Незначительно, но она зачесала волосы назад и заколола их так, что стала выглядеть старше и утонченнее. В её осанке — расправленные плечи, высоко поднятая голова — было нечто, напомнившее Лили Лану Джексон. Тут же в памяти всплыл запах клуба «Телеграф», звуки фортепиано и стук стаканов о стол. Мысли вернулись к Кэт и их последней встрече; к ощущению сплетенных рук; к обещанию встретиться накануне Нового года. Никто в этой церкви не знал, что она была в клубе «Телеграф» и что она пойдет туда снова. Никто. От этой мысли стало не по себе: казалось, она ведет вторую жизнь в параллельном измерении. Лили пришлось крепко вцепиться пальцами в край деревянной скамьи, чтобы напомнить себе, где она находится. Один из детей читал Евангелие от Луки тонким детским голоском: «И родила Сына своего Первенца, и спеленала Его, и положила Его в ясли, потому что не было им места в гостинице». Юная Мария — китайская девочка в коричневом крестьянском платье и с синим платком на голове — осторожно уложила спеленатую куклу в деревянные ясли, выстланные сеном. Эти ясли кто-то смастерил много лет назад; Лили помнила их по прошлым праздникам. Когда ей было лет девять или десять, она тоже играла пастуха. Она была единственной девочкой в этой роли — собственно, она её буквально выбила, потому что Марию доверили Ширли, а других девчачьих ролей не было. Она помнила, как заявила учительнице воскресной школы: «Нечестно, что Ширли — единственная девочка в пьесе!» Учительница сдалась и предложила ей быть пастушкой, но Лили настояла, что будет именно пастухом, как мальчики. Она тогда так гордилась собой. Теперь она в некотором напряжении думала: значило ли это что-то? Играла ли Кэт пастуха в своей церкви? Ей вдруг представились все женщины, которых она встретила в клубе «Телеграф», — когда-то они были маленькими девочками, и каждая, быть может, наряжалась пастушком или даже мудрым царем, пряча платья под мужскими робами, а девичьи лица — под фальшивыми бородами. Пастухи вышли на авансцену, окружив Марию, Иосифа и кукольного младенца Иисуса. Фрэнки яростно сжимал свой посох, полностью уйдя в роль. Лили заметила, что в этом году среди пастухов не было ни одной девочки. Только мальчики.