ГРЕЙС. Одиннадцать лет назад

1937 Япония вторгается в Китай. 1940 Рождается Эдвард Чжэньдэ Ху (胡振德). 1941 США вступают во Вторую мировую войну. 1942 Джозеф идет служить в армию США и получает американское гражданство. 1943 Отменен «Акт об исключении китайцев». 25 марта 1943 Грейс и её семья присутствуют на параде в честь визита мадам Чан Кайши в Сан-Франциско. 1944 «Отряд самоубийц» преобразован в Лабораторию реактивного движения (JPL) под эгидой армии США. 1945 Конец Второй мировой войны.

ГРЕЙС

Одиннадцать лет назад

Чайна-таун так и пестрел флагами, лентами и цветами: красно-бело-синие американские и китайские флаги; длинные алые ленты, трепещущие на фонарных столбах; белоснежные цветы абрикоса с нежно-розовыми сердцевинами, застенчиво отражавшиеся в начищенных витринах. Мадам Чан Кайши прибыла в Сан-Франциско, и само солнце, казалось, сияло с особым рвением в честь её приезда, пробиваясь между зданиями, чтобы позолотить каждый флаг и каждый вымпел. Грейс Ху поддалась общему восторгу, охватившему город. Еще утром она присмотрела местечко на Грант-авеню, между угловым киоском и фонарем, чтобы увидеть, как первая леди Китая проследует через Чайна-таун. Мать Грейс вытащила на тротуар пустой ящик и уселась на него, устроив на коленях двухлетнего Эдди, который — о чудо! — пока вел себя смирно. Шестилетняя Лили, ожидая, прислонилась спиной к Грейс. Днем Лили вместе с тысячами других детей Чайна-тауна должна была участвовать в параде у Сивик-центра, и Грейс собиралась идти рядом — она была одной из десятков матерей-волонтеров, присматривавших за детворой. Сейчас же, как думала Грейс, было затишье перед бурей. — Куда бы она ни поехала, за ней всюду следует скорая помощь. —Проговорила мать Грейс. — Но она должна быть очень сильной, раз проехала через всю Америку с лекциями, — ответила Грейс. — Ради Китая она вытерпит всё. Познания Грейс в кантонском диалекте ограничивались тем, на чем говорили дома. Она не всегда понимала мать, когда та рассуждала о политике, но знала её достаточно хорошо, чтобы уловить в голосе цинизм. Грейс уже собиралась уточнить, что именно мать имеет в виду, но Лили перебила её: — Мама, когда она приедет? — Скоро, — ответила Грейс. — Но ты это уже давно говорила, — пожаловалась Лили. Грейс рассмеялась и прижала дочку к себе. Пока та пищала — то ли протестуя, то ли смеясь, — Грейс наклонилась и прошептала: — С минуты на минуту. Вот-вот! Эдди уловил предвкушение в её голосе и потянулся к ней, широко растопырив маленькие пальчики. Она пощекотала его розовую ладошку кончиком пальца и улыбнулась в ответ на его смех. Глядя на сына, хохочущего на коленях у бабушки, Грейс поняла, что не хочет спорить с матерью о мадам Чан. Ей хотелось просто насладиться этим днем. Её муж ушел в армию США год назад, и сегодня был первый день, когда Грейс почувствовала проблеск надежды. Она была уверена: турне мадам Чан по Америке поможет Китаю заручиться поддержкой в борьбе против императорской Японии. Она испытывала тихую гордость от того, что её муж — часть этого общего дела. Хотя он мало что мог рассказать о своей службе, она знала, что его отправили в Китай и что он спасает жизни людей из обеих своих стран: своей родины и новой, приемной отчизны. Наконец до Грейс донесся нарастающий гул толпы, возвещающий о том, что мадам Чан въехала в ворота Чайна-тауна. Мать Грейс встала, подняв Эдди на руки, чтобы и он увидел приближающийся кортеж. Люди в толпе азартно размахивали флагами. Их крики заглушали рокот моторов; все как один подались вперед, жаждая хоть мельком увидеть женщину, ставшую воплощением всего Китая. Ходили слухи, что мадам Чан может выйти из лимузина и пройтись по Грант-авеню пешком. Машина медленно катилась по улице, и все ждали, что вот сейчас она остановится, но мадам Чан не вышла. Агенты секретной службы в темных костюмах, шагавшие рядом с кортежем, лишь сурово поглядывали на зрителей из-под полей своих фетровых шляп. Но вот, наконец, и он — увешанный флагами лимузин; его полированные крылья и стекла сверкали на солнце. Грейс велела дочке встать на ящик, чтобы та смогла разглядеть первую леди Китая. На заднем сиденье Грейс заметила взмах белого платка — мадам Чан махала им, но из машины так и не вышла. Все вокруг говорили, что она, должно быть, вконец измотана; к тому же ей предстояла встреча с лидерами Чайна-тауна в штаб-квартире «Шести компаний». Времени задерживаться здесь, приветствуя простых американских китайцев, у неё не было. Толпе следовало кричать громче — чтобы она знала: китайцы Америки за неё. Грейс напомнила себе — уже не в первый раз, — что мадам Чан, получившая образование в Штатах, была почти наполовину американкой. Она цеплялась за эту мысль, пока кортеж не скрылся из виду, а за ним не проследовал оркестр школы Святой Марии, выбивая веселый ритм, точь-в-точь как на Китайский Новый год. — Мама, я думала, парад будет днем, — сказала Лили. — Еще один будет днем. А этот — в честь приезда мадам Чан в Чайна-таун. — Два парада! За один день? — Да, два парада. — Должно быть, эта мадам очень важная персона. Грейс улыбнулась дочери: — Да. Она и впрямь очень важная китайская женщина. Недостаток участия в параде, как поняла Грейс, заключался в том, что ты не видишь его со стороны. «Но нужно ценить исторический момент», — твердила она себе, расхаживая взад-вперед и присматривая за двадцатью непоседливыми детьми, вверенными ей. Её группа была лишь одной из десятков — Грейс слышала, что всего в параде участвовали тысячи детей. Все они были в традиционных китайских нарядах: от ярких шапочек с золотыми кисточками до белых шелковых пижам, расшитых розовыми цветами. Лили и её подружка Ширли были в одинаковых небесно-голубых шелковых брюках и жакетах с воротником-стойкой и желтыми застежками. Костюмы приводили их в такой же восторг, как и осознание важности их миссии: они представляли юное поколение китайцев в Америке. Ответственность, возложенная на них Грейс и другими матерями, казалось, ничуть не тяготила их узкие плечи. Они были просто счастливы собраться вместе с друзьями под ясным дневным небом в день, когда полагалось быть в школе. Когда пришел их черед влиться в шествие, Грейс построила своих подопечных и повела их к Сивик-центру. Толпы вдоль Полк-стрит стояли в тридцать, в сорок рядов; Грейс не видела им конца. Когда они приблизились к мэрии, приветственные крики стали оглушительными. Грейс чувствовала, как этот восторг пробирает до костей — казалось, улицы, засыпанные конфетти, содрогаются от землетрясения. Говорили, что мадам Чан наблюдает за парадом с балкона над входом в мэрию. Грейс задрала голову, вглядываясь в пространство между колоннами; там виднелись крошечные фигурки, но узнать никого было невозможно. Она не увидела даже белого взмаха платка, которым мадам Чан наверняка махала собравшимся внизу толпам. Над головой пролетел самолет; рокот его двигателя утонул в ликующем реве толпы. Он тянул за собой широкое белое полотнище с темным кругом. При виде него настроение Грейс мгновенно упало. Это был военный самолет, тянувший мишень в сторону океана — там морские летчики будут отрабатывать пулеметную стрельбу, готовясь к атакам на японцев. Грейс подумала: видела ли это мадам Чан? Когда после парада Ламы пригласили Ху к себе на ужин, Грейс с благодарностью согласилась. День выдался упоительным, но изматывающим, и ей не хотелось завершать его в их маленькой темной квартирке. Втайне Грейс часто завидовала Ламам. В их большой шумной семье, где несколько поколений и кузенов жили все вместе над собственным рестораном, было нечто очень притягательное. И она восхищалась той легкостью, с которой Руби Лам, мать Ширли, управлялась со всем хозяйством. Было время — еще до рождения Лили, — когда Грейс думала, что уедет с Джозефом в Китай и станет частью его семьи, как и полагается китайской жене, но вторжение японцев в Шанхай перечеркнуло эти планы. Иногда она до сих пор чувствовала горечь по этому поводу. Вместо того чтобы занять достойное место в семье Джозефа как жена старшего сына, она оказалась одна в этом далеком городе. Она знала, что должна быть благодарна матери за то, что та переехала к ней помогать с детьми, пока Джозеф в армии, но благодарность давалась ей с трудом. Ей казалось, будто она снова вернулась в родительский дом, как нищая овдовевшая дочь, хотя ситуация была прямо противоположной. Она никогда не призналась бы в этом Джозефу. Подумать только: она, жена врача с образованием Стэнфорда, завидует жене владельца ресторана — пусть и успешного! В Китае семья Джозефа стояла бы гораздо выше Ламов, но здесь, в Америке, Грейс не была уверена, что прежняя социальная иерархия еще что-то значит. В лицо люди выказывали Джозефу уважение, но Грейс знала: для многих жителей Чайна-тауна — всех этих старых холостяков, живущих по шестеро в комнате, — доктор Джозеф Ху был заносчивым шанхайцем, который даже не говорит на их языке. Всё это пронеслось у неё в голове, пока она поднималась вслед за матерью в гостиную Ламов. Интересно, что подумала бы о Ламах мадам Чан? Их дом был заставлен китайской мебелью и увешан картинами, но это была уютная теснота, говорившая о достатке семьи. Лили и Ширли уже убежали в комнату, которую Ширли делила с сестрами; Грейс велела им вести себя тихо, хотя и знала, что они не послушаются. Эдди капризничал, и потребовалось время, чтобы уложить его поспать. К тому времени как Грейс вернулась в гостиную, Руби уже распорядилась принести еду из ресторана. На столе красовались блюда с жареной лапшой, водяным шпинатом и тушеной рыбой. Рози, старшая дочь Ламов, принесла стопку мисок, дюжину ложек и подставку с палочками, а Руби вынесла из кухни супницу со свиным бульоном на косточке. Ужин проходил по-домашнему шумно. Разлили рисовое вино, и старшие мужчины из семьи Лам (младшие ушли на фронт) принялись азартно рассуждать о войне: как Америка пришлет самолеты, пушки, солдат и бомбы, как японцев будут истреблять так же беспощадно, как они истребляли китайцев. Руби и Грейс обменялись скептическими взглядами, которые переросли в улыбку, и Руби жестом пригласила Грейс присесть на диван. Один из официантов принес корзинку паровых булочек с заварным кремом; захватив по булочке и чашке чая, они перебрались в более спокойную часть гостиной, устроившись неподалеку от матери Грейс. — Как думаешь, они правы? — спросила Грейс, кивнув в сторону мужчин. — Америка, правда, пришлет Китаю всю эту помощь? Руби пожала плечами: — Кто знает? Президент обещал, но пока Америка не спешит выполнять обещания. — Если кто и может убедить президента Рузвельта помочь Китаю, так это мадам Чан, — сказала Грейс. — Ты видела, что о ней пишут в газетах? Они в неё влюблены. — Они влюблены в тот образ, который она им преподносит. — Думаешь, это всё притворство? Руби покачала головой: — Не притворство. Мастерство. Выучка. Она такая американка — вот за что они её любят. — Её любят, потому что она красавица, — вставила мать Грейс. Мужчины разразились хохотом над какой-то шуткой, которую Грейс не расслышала; этот смех прозвучал резким диссонансом после слов матери. Грейс добавила: — И потому что она умна. — Конечно, умна, — согласилась Руби. — Достаточно умна, чтобы всегда оставаться красавицей. О, я знаю, она тебе нравится, Грейс. Мне тоже. Но она всё-таки женщина. Сможет ли она на самом деле убедить всех этих белых мужчин помочь Китаю? Они могут обожать её, но я не уверена, что они так же обожают Китай. — Уж точно больше, чем Японию, — заметила Грейс. Краем глаза она увидела, как Лили вбегает в гостиную, и прикрикнула: — Лили! Не бегай! Лили замедлила шаг, но тут Ширли схватила её за руку и потащила к окнам в передней части комнаты. Шторы еще не задернули, и сквозь стекло сияла красно-белая неоновая вывеска «Восточной жемчужины». Ширли подкатила к окну низкий пуфик и взобралась на него. Лили последовала её примеру. Грейс уже хотела было предостеречь дочь, но тут поняла, что они затеяли. На пуфике подоконник приходился девочкам по пояс, и они облокотились на него, будто это был балкон. Каждая зажала в правой руке белую ресторанную салфетку и принялась махать ими темной улице внизу.