Часть 6. Глава 39

ЧАСТЬ 6

«Тайная любовь»

Январь 1955 года Глава 39 Заголовок на первой полосе газеты, которую читал отец Лили, растянулся во всю ширину страницы: «ПОДРОСТКОВ „ВЕРБОВАЛИ“ В БАРЕ ДЛЯ ИЗВРАЩЕНЦЕВ». Лили почувствовала, как кровь мгновенно прилила к лицу. Недожеванный тост вмиг стал сухим, как труха; ей пришлось проглотить его через силу, запив глотком кофе. На отца эта история, похоже, не произвела особого впечатления. Дочитав статью, он сложил газету пополам, спрятав главную страницу, и мельком взглянул на часы над плитой. Было восемь двадцать шесть утра субботы — в этот день он дежурил в Китайской больнице. Прошлой ночью Лили почти не смыкала глаз, дожидаясь утра, чтобы позвонить Кэт. Время уже было более-менее пристойное, но чем ближе она подходила к телефону, тем сильнее ее бил озноб. Мать Лили тем временем упаковывала отцу обед. — Ты точно сможешь заехать за жареной уткой? — спрашивала она. — У меня совсем нет времени, нам еще нужно убраться в квартире. — Да, я же сказала, что заскочу. — И ты вернешься до приезда Джуди и Фрэнсиса? — Разумеется. Они будут не раньше восьми вечера. — Мам, а когда начнут запускать петарды? — встрял Фрэнки. — В полночь, но ты к тому времени уже будешь в постели. — Ну почему мне нельзя на них посмотреть? — Завтра будет еще больше. Их всю неделю будут взрывать. Эдди, увлеченно хрустевший своими кукурузными хлопьями в сахарной глазури, вдруг спросил: — Лили, что с тобой? Она перестала есть. Помедлив, она снова взяла кусок тоста и заставила себя откусить еще немного. — Ничего. Отец посмотрел на нее поверх газеты. — Ты не заболела? — Нет. — Вот и славно. — Он бросил газету на стол и поднялся. — Мне пора. — С чего ты взял, что она заболела? Лили, ты плохо тебя чувствуешь? — заволновалась мать. — Нет же. — Она поздно легла вчера, — заметил отец. — Я подумал, вдруг она подхватила то же, что было у Фрэнки. — Со мной всё в порядке, — отрезала Лили. Отец взял с прилавка свой сверток с обедом. — Увидимся вечером. Лили встала и выбросила недоеденный тост в мусорное ведро, пока мать не заметила, что она к нему почти не прикоснулась. — Лили, мне нужно, чтобы ты сегодня посидела дома с Фрэнки, — сказала мать. — У меня куча дел. — Не надо со мной сидеть, — буркнул Фрэнки. — Пусть Эдди останется. — Эдди нужно делать уроки, а ты еще не до конца поправился. Лили побудет здесь. Погоди-ка — во сколько тебе нужно встретиться с Ширли? — Только в шесть. Конкурс начнется в семь, но нам велели прийти на час раньше. — Что ж, тогда всё в порядке, но обязательно поешь перед уходом. Приготовить тебе ужин я не успею. — Я знаю. — Сходи, пожалуйста, сними постельное белье. Нужно с утра запустить стирку. — Хорошо, мама. Но прежде чем выйти из кухни, Лили замялась: газета так и лежала на углу стола, брошенная. Ей хотелось схватить её, но не успела она и шагу ступить, как мать села за стол и потянулась к газете. Та сразу открыла светскую хронику на последних страницах. Лили помедлила мгновение, гадая, не вернется ли мать к первой полосе, но та даже не взглянула на нее. Лили пришлось дождаться ухода матери, прежде чем она смогла подойти к телефону. К тому времени утро уже перевалило за полдень, и тревога внутри неё стала почти невыносимой. Убедившись, что Эдди и Фрэнки в гостиной, она подошла к аппарату и нервно сняла тяжелую черную трубку. Пальцы сами набрали номер Кэт — она знала его наизусть. В ухе щелкнуло, пошли гудки. Протяжное «бип-бип» повторялось снова и снова; Лили стояла и ждала, что кто-нибудь ответит, но трубку никто не брал. После десятого гудка она повесила её, чувствуя, как бешено колотится сердце. Она набрала номер снова. И снова отсчитала десять гудков; и снова — тишина. На этот раз, положив трубку, Лили бессильно опустилась на скамью. От беспокойства кружилась голова. Она пыталась убедить себя, что молчание в трубке еще ничего не значит. Может, они просто ушли — её мать ведь тоже ушла — возможно, и вся семья Кэт сейчас не дома. На мгновение она представила их всех на рынке или на прогулке в парке, или... Вдруг она вспомнила про газетную статью. Лили вскочила и бросилась обратно на кухню. Она отыскала «Хроникл» в мусорном ведре; края листов уже пропитались кофейной гущей. Лили стряхнула мусор, как могла и развернула газету. В нижнем правом углу первая полоса намокла, но заголовок по-прежнему был четким и пугающе огромным. ДЕВОЧЕК-ПОДРОСТКОВ «ВЕРБОВАЛИ» В БАРЕ ДЛЯ ИЗВРАЩЕНЦЕВ В пятницу вечером полиция нагрянула с рейдом в бар «Телеграф», расположенный в районе Норт-Бич. Поводом послужили оперативные данные о том, что заведение давно стало охотничьими угодьями для лиц с «голубыми» наклонностями, которые используют бар для вовлечения несовершеннолетних девушек в разврат. Клуб, находящийся по адресу Бродвей, 462, находился под негласным наблюдением в течение нескольких месяцев. Инспектор полиции Сан-Франциско Дж. Л. Херингтон сообщил, что по меньшей мере дюжина девочек-подростков были соблазнены взрослыми женщинами и вовлечены в «академию порока», где их приучали к марихуане и бензедрину, а также поощряли посещение тайных вечеринок, устраиваемых на дому у половых извращенцев после закрытия бара. На основании показаний нескольких девушек, опрошенных в Центре ориентации молодежи, были выданы ордера на арест владелицы клуба «Телеграф» Джойс Морган и Терезы Скафани, выступающей в клубе в мужском амплуа под сценическим псевдонимом Томми Эндрюс. Обе женщины были задержаны по обвинению в доведении несовершеннолетних до правонарушений, а Скафани также предъявлено обвинение в непристойном поведении. Инспектор Херингтон поведал мрачную историю о гнусных деяниях, подробности которых в ряде случаев невозможно напечатать. Жертвами стали ученицы старших классов в возрасте от 16 до 18 лет, многие — из благополучных семей. «Существовала определенная схема, — пояснил инспектор Херингтон. — Девушки приходили в "Телеграф", чтобы посмотреть ночное шоу, а на месте их начинали спаивать спиртным и приглашать на свидания взрослые женщины с извращенными наклонностями. Как только девушка попадала в сети, она начинала вербовать своих школьных подруг». По словам инспектора Херингтона, поначалу девушки воспринимали это как «забаву». Однако вскоре некоторые из них начинали носить мужскую одежду и становились известны как «бучи», подражая соблазнившим их женщинам. Эти извращенки брали на себя инициативу, приглашая ничего не подозревающих девочек-подростков в частные квартиры в районах Норт-Бич и Телеграф-Хилл, где им предлагали сигареты с марихуаной и продавали бензедрин, известный под названием «бенни». Статья продолжалась на пятой полосе и пестрела скандальными подробностями о захламленной квартире в Норт-Бич — по сообщениям, это было жилье Джойс Морган, владелицы клуба «Телеграф», где рядом с детективным романом обнаружили заначку марихуаны. Хотя в тексте упоминались несколько девушек-подростков, имен не называли. Лили перечитала заметку несколько раз, одновременно надеясь и боясь увидеть имя Кэт, но его там не было. С каждым разом история казалась всё более нелепой, будто репортер взял правду и извратил её, превратив в дешевый бульварный роман. От чтения возникало чувство, будто тебя облили чем-то грязным, и сколько ни три, дочиста уже не отмоешься. Сгорая от подступившей к горлу тошноты, она скомкала газету и запихнула её обратно в мусорное ведро. Налила себе стакан воды, но так и не смогла сделать ни глотка — замерла, парализованная паникой, бессмысленно глядя в окно. Все её мысли были только о Кэт. Она вспоминала их под лестницей в «Телеграфе»: темнота окутывала их, словно кокон, пока они целовались, а голос Томми доносился откуда-то издалека, как заезженная пластинка. Ей нужно было, во что бы то ни стало узнать, что с Кэт. Она бросилась обратно в прихожую, схватила трубку и снова набрала номер, но ответом ей опять была тишина. Лили в отчаянии швырнула трубку. Как жаль, что она не знала адреса, иначе она бы просто поехала туда и ждала у порога. И тут её взгляд упал на край телефонного справочника, лежавшего на полке под аппаратом. Вытащив тяжелую книгу, она опустилась прямо на пол и принялась лихорадочно перелистывать страницы на букву «М». Ведя пальцем по списку Миллеров, где-то на середине страницы она, наконец, нашла нужную строчку. Схватив карандаш, Лили оторвала листок от блокнота и быстро записала адрес в Норт-Бич. Внезапно в прихожей оглушительно зазвонил колокольчик. От неожиданности Лили вздрогнула и выронила карандаш, который тут же укатился под телефонный столик. Она нагнулась, чтобы достать его, но звонок повторился — на этот раз настойчиво и нетерпеливо. Из гостиной в конце коридора высунулся Эдди. — Лили? Ты собираешься открывать? Она бросила попытки достать карандаш и вскочила на ноги, взвинченная и дезориентированная; в голове пульсировала иррациональная мысль: «Это полиция». — Побудь там с Фрэнки, — бросила она брату. — Почему? — Просто иди! Глаза Эдди округлились от удивления, но он отступил, тревожно оглянувшись на неё. Дверной звонок затрезвонил снова, и Лили спустилась по лестнице. У самого низа она коснулась засова и выкрикнула: — Кто там? — Лили? Это Ширли. Впусти меня. В полном замешательстве Лили открыла дверь. На пороге стояла Ширли с сумочкой и чехлом для одежды в руках. — Что ты здесь делаешь? — спросила Лили. — Что-то не так с твоим платьем? Мы же должны были встретиться на конкурсе. — Я только что забрала платье из чистки. Мне нужно с тобой поговорить. В выражении лица Ширли было что-то странное. — О чем? — Лили затаила дыхание, гадая, неужели родители Ширли узнали про Кэлвина. — Можно мне войти? Лили пропустила её, и Ширли направилась вверх по лестнице. Лили закрыла дверь и последовала за ней. — Что-то случилось? — допытывалась она. Сверху донесся голос Эдди, здоровавшегося с гостьей; Ширли ответила сухо и коротко. На верхней площадке она сбросила туфли и поставила вещи. — Твои родители дома? — спросила она. — Нет. — Пойдем на кухню. — Да в чем дело? Что не так? Лили вошла вслед за подругой, и Ширли плотно прикрыла дверь. Она направилась к столу, словно собираясь сесть, но передумала и принялась мерить шагами пол у раковины, скрестив руки на груди. — Я даже не знаю, как это сказать, — начала Ширли. — Что сказать? С твоими близкими всё в порядке? — С ними — да. Речь о... о тебе. — Ширли опустила взгляд, будто ей было больно смотреть на Лили. — Кое-кто видел тебя вчера... то есть сегодня, совсем рано утром. Ты выходила из ночного клуба в Норт-Бич. Вчера там был рейд из-за... честное слово, у меня язык не поворачивается это произнести. Я сказала им, что это ошибка, ведь что тебе делать в таком месте? Но они настаивали, что это была ты. Это ведь неправда, Лили? Скажи мне, что это была не ты. Ноги Лили подкосились, и ей пришлось сесть. Сначала она не могла до конца осознать слова Ширли, но медленно — слишком медленно, а затем внезапно, словно от беззвучного взрыва, поняла всё. Ширли знает. — ...сказала ему, что ты не такая. Я знаю тебя с самого детства! Я бы почувствовала, если бы ты была «из этих», но ты же не такая. Лили, почему ты молчишь? Это ведь была не ты, правда? В одно мгновение, захлестнувшим её мощным потоком, она осознала, какой же невероятно глупой она была — какой наивной, какой нелепой дурой, раз думала, что можно раз за разом ходить в «Телеграф» без всяких последствий. Один раз — еще, куда ни шло, если соблюдать крайнюю осторожность, но она была там несколько раз. Она уходила из дома посреди ночи и шагала прямо по Грант-авеню — по Грант-авеню! — мимо ресторанов и лавок, хозяева которых знали ее с самого рождения. Она даже не потрудилась спрятать лицо. Она беспечно полагала, что в Норт-Бич её уж точно никто не узнает. Она удобно, безрассудно упустила из виду, что одинокая китаянка на Бродвее в два часа ночи будет заметна как никто другой. Опасность была рядом всегда, но она предпочла её не замечать — и вот теперь Ширли стоит и смотрит на неё, умоляя солгать о том, где она была. Лили понимала, что нужно соврать. Сказать то, что Ширли хочет услышать. Возможно, тот, кто разболтал это Ширли, больше никому не говорил, и если она всё станет отрицать, Ширли сумеет положить конец этим сплетням. Но стоило этой мысли возникнуть, как она поняла: уже слишком поздно. Слухи в Чайна-тауне разлетаются со скоростью молнии. — Кто меня видел? — спросила Лили. Ширли заметно вздрогнула. — Какая разница? — Я хочу знать. Кто это был? Ширли нахмурилась. — Уоллес Лай. Один из друзей Кэлвина. Ну, конечно. Ширли спросила: — Ты хочешь сказать, он был прав? Лили не ответила. В этом не было нужды. Она видела, как осознание пробежало по лицу Ширли, словно рябь по воде. Выражение её лица ожесточилось, стало холодным; она отвела глаза, будто ей было противно смотреть на Лили. — Зачем ты пошла в такое место? Ты была там с Кэтлин Миллер? — Ширли произнесла имя Кэт с нескрываемой горечью. Лили ощетинилась: — Какое тебе дело? — Её арестовали прошлой ночью. У Лили перехватило дыхание, будто её ударили под дых. — Что? Откуда ты знаешь? — Одна из соседок Кэтлин состоит в танцевальном комитете, она позвонила мне рассказать. Полиция была у дома Кэтлин сегодня утром. Все соседи в курсе. — Она сейчас дома? С ней всё хорошо? — Лили хотелось буквально вытрясти сведения из Ширли. — Не имею понятия, — чопорно ответила Ширли. — Вы с Кэтлин... — Она мельком глянула на Лили, и в этом быстром, пугливом взгляде Лили прочитала омерзение. — Неважно, я не хочу знать. Я пришла сюда, потому что я твоя подруга — по крайней мере, я так думала, пока не выяснилось, что ты мне врала. И врала о чем-то настолько... настолько противоестественном. Поверить не могу, что ты на такое способна. Это Кэтлин тебя втянула? В её голосе звучало обвинение, но и тень надежды — будто Ширли готова простить Лили всё, если окажется, что это Кэтлин её заставила. Это задело за живое. Теперь уже Лили отвела взгляд. Ширли никогда не верила, что Лили способна на самостоятельный поступок. Она всегда считала её ведомой, и, пожалуй, Лили никогда не давала ей повода в этом усомниться — до сего момента. — Кэт меня никуда не втягивала, — отрезала Лили. — Конечно, втянула. Она же... она же лесбиянка. Китайцы не ходят в такие места. Мы не такие. Я вижу, что ты запуталась. Они наверняка тебя окрутили... о, как я зла на них за то, что они с тобой сделали! — Никто со мной ничего не делал, — настаивала Лили. — Да неужели ты не понимаешь? — Ширли подошла к столу, отодвинула стул и села напротив. — Лили, тебе нужно очнуться. Очевидно, они привели тебя туда против воли — или соблазнили, или... я даже думать не хочу, что им могло понадобиться от китайской девушки. Это отвратительно. Но ты можешь с этим бороться. Не дай этому сломать тебе жизнь. Кэтлин Миллер теперь вне игры, раз её арестовали — и слава богу — но тебе нужно признать ошибки. Может, еще не поздно всё исправить с Уиллом. Я могу с ним поговорить. Пока Ширли рассуждала о том, что поговорит с Уиллом, что у него всё еще есть чувства и что это просто «период такой», сердце Лили колотилось всё быстрее. Ей пришлось наклониться и спрятать лицо в ладонях, делая глубокие вдохи. Там, на деревянном полу, виднелось несколько крошек, должно быть, упавших с тоста несколько часов назад. В голове промелькнула дурацкая мысль: надо бы убрать их, пока мать не вернулась. — Я и с Уоллесом Лаем поговорю, — продолжала Ширли. — Скажу, что это было недоразумение, и он передаст всем остальным, что ошибся. — Замолчи, — глухо бросила Лили сквозь ладони. — К несчастью, он был не один, когда увидел тебя. Кто-то еще может знать, но я велела Кэлвину передать Уоллесу, что ты не такая. Я сказала ему... — Замолчи! — Лили вскочила, с силой оттолкнув стул. Ножки скрежетнули по полу. — Лили... — Никто не заставлял меня туда ходить, — яростно выкрикнула Лили. — Никто ни к чему меня не принуждал. Я пошла туда, потому что сама этого хотела. И я не хочу ходить на свидания с Уиллом Чаном, и ты прекрасно знаешь, что он и знать меня не хочет! У нас не будет никаких двойных свиданий с Кэлвином и Уиллом — ведь ты же этого хочешь? Я знаю, что ты встречаешься с Кэлвином. Я видела, как он высадил тебя в Норт-Бич. Лицо Ширли стало мертвенно-бледным. — При чем здесь это? — Ты сказала, что я тебе врала. Но ты тоже мне врала. Ширли, ошеломленно глядевшая на подругу снизу вверх, поднялась на ноги. — Если ты так много знаешь, то понимаешь, почему я держала это в секрете. — Потому что он коммунист. — Он не коммунист! Не веди себя как ребенок. Он не коммунист — он американец и имеет право ходить на любые собрания, на какие пожелает. В Кэлвине нет ничего плохого. Я люблю его, — голос Ширли сорвался на крик, щеки вспыхнули. — А вот в том ночном клубе плохо всё. И в Кэтлин Миллер. Тот позор, который ты навлечешь на свою семью... — Позор? — перебила Лили. — Знаешь, что хуже позора? Депортация. Ширли вздрогнула. — Верь в Кэлвина во что хочешь, но неважно, коммунист он на самом деле или нет, если правительство считает его таковым. Ты знала, что ФБР допрашивало моего отца о нем? Кэлвин тебе говорил? Они хотели, чтобы отец подтвердил, что Кэлвин — известный коммунист, а он отказался, и тогда у него отобрали документы о гражданстве. Мой отец в опасности, потому что защищал твоего парня! И если его депортируют из-за того, что твой ненаглядный хочет быть «американцем с правом ходить на собрания»... Ты такая дура! Лили задыхалась от гнева; всё, что копилось внутри, выплеснулось обжигающей волной. Лицо Ширли мгновенно закрылось. Все эмоции исчезли, словно она превратилась в манекен; даже два красных пятна на щеках казались нарисованными. Она резко и коротко вздохнула. — Если ты так думаешь, нам больше не о чем говорить. И на конкурс «Мисс Чайна-таун» тебе со мной идти не стоит. Мне такие спутницы не нужны. Знай: родители всё равно всё выяснят. Все выяснят, потому что Уоллес Лай — сплетник, а раз ты даже не пытаешься оправдаться, я ничем не могу помочь. Я пыталась. Я говорила тебе еще осенью — помнишь? Я предупреждала тебя насчет Кэтлин Миллер. Предупреждала, но ты не слушала. Я старалась присматривать за тобой, — голос Ширли на миг дрогнул. В глазах блеснули слезы, но она тут же их смахнула. — Очевидно, ты этого не оценила, — бросила она и направилась к выходу. Когда-то Лили восхищалась тем, как Ширли идет по жизни — уверенно, словно в непробиваемой броне, защищающей её от любых обид, мнимых или реальных. Лили завидовала этой броне, но теперь видела: это была лишь иллюзия, и тот, кто владеет правдой, может пробить её в любой момент. Лили знала Ширли лучше всех; она могла ранить её не задумываясь — и она это сделала. «Я люблю его», — заявила Ширли. Любовь оправдывала все её тайны, но она же делала её уязвимой. Лили это понимала. И вдруг ей стало невыносимо стыдно. — Ширли, подожди, — Лили потянулась к её руке, пытаясь остановить. Выражение лица Ширли заставило её похолодеть. Это было неприкрытое отвращение. Ширли скользнула взглядом по руке Лили и резко отпрянула. Потрясенная и униженная, Лили выдохнула: — Ты же не думаешь... Ширли не смотрела на неё. — Думаю, тебе лучше держаться от меня подальше. С этого самого момента. Лили чуть не рассмеялась от абсурда: — Боже мой. Ты думаешь... я никогда... — она замолчала, чувствуя, как пылает лицо. Ширли промаршировала к двери кухни, рывком открыла её и пошла забирать свои вещи со скамьи на площадке. Лили не двигалась; она не могла поверить в то, на что Ширли только что намекнула. Тишина между ними, казалось, пульсировала. Лили слышала каждый шорох: как Ширли надевает туфли, как шуршит чехол с платьем, перекинутый через руку. И вдруг Ширли снова возникла в дверном проеме. Она что-то вытаскивала из сумочки, протягивая Лили. Шарф. Он свисал из рук Ширли, как бурая шерстяная змея; край с бахромой был испачкан, будто его тащили по сточной канаве. — Это ведь твое? — спросила Ширли. На конце шарфа была пришита тканевая бирка, на которой белыми нитками было вышито имя: Л. Ху. Лили сама это сделала. Она помнила, как хватилась шарфа после того, как сбежала из клуба, но тогда это казалось таким пустяком. Теперь у неё закружилась голова. — Уоллес нашел его на улице, — сказала Ширли. — Принес сегодня утром Кэлвину. Я твердила им, что это ошибка, что его, наверное, украли, но... — Ширли качнула головой. — Я решила, что должна вернуть его тебе. По крайней мере, теперь он не у них. Лили молчала. Ширли бросила шарф на ближайший стул и ушла. Спускаясь по лестнице, Лили отчетливо слышала скрежет ключа в замке; слышала скрип петель открываемой входной двери; а затем — голос матери. — Ширли! Какими судьбами? В паузе перед ответом Лили с фаталистической уверенностью ждала, что Ширли сейчас же выложит матери всё. Но та лишь сказала: — Заходила поговорить с Лили насчет «Мисс Чайна-таун». Она сегодня не придет. — Но я думала... что случилось? — Так будет лучше. Мне пора. Лили представила озадаченный взгляд матери. Представила, как Ширли избегает этого взгляда и быстро преодолевает последние ступеньки. Через мгновение дверь за ней закрылась. Лили поспешно схватила шарф со стула и повесила его на вешалку. Она слышала, как мать медленно поднимается по лестнице, и вот та показалась в дверях с двумя белыми коробками из кондитерской. Поставив коробки на скамью, мать начала снимать пальто и туфли. Лили нервно замерла у входа на кухню. Парализующая тревога накрыла её с головой, в висках застучало. — Что происходит? — спокойно спросила мать. — Вы с Ширли опять поссорились? Лили вспомнила, что сегодня вечером приезжают тетя Джуди и дядя Фрэнсис, а завтра утром — дядя Сэм со всей семьей. Мысль о том, что они все сейчас соберутся здесь — и будут тут всю неделю, на празднование Нового года — заставила голову разболеться еще сильнее. Лили пришлось ухватиться за дверной косяк, чтобы не потерять равновесие. — Ты в порядке? — спросила мать. Лили на миг зажмурилась, делая поверхностный вдох в тщетной попытке унять нарастающую панику. «Уоллес Лай — сплетник». В словах Ширли крылась недвусмысленная угроза, и Лили поняла, что у неё есть два пути: ждать, пока сплетня расползется по всему Чайна-тауну и дойдет до родителей, или признаться самой прямо сейчас. Она не знала, как скоро слухи наберут силу, но учитывая новогоднюю неделю, это случится быстро — и, скорее всего, вся родня будет в сборе, когда это произойдет. Столкнуться с дядьями... о боже, ведь и бабушка едет... Дышать стало почти невозможно. Лили затошнило, и мать спросила: — Ты больна? Может, у тебя всё-таки то же самое, что было у Фрэнки? — Нет, — ответила она, но не стала сопротивляться, когда мать подошла, взяла её за руку и повела на кухню — прямо мимо того места, где Ширли смотрела на неё как на извращенку. — Сядь, — велела мать, и Лили подчинилась. Она почувствовала прохладную ладонь на своем пылающем лбу. Мать пошла налить ей воды. Это был тот самый стакан, из которого Лили пыталась отхлебнуть раньше, и этот вид парадоксальным образом ее успокоил — настолько всё это было нелепо. Все ходило по кругу. Она не могла выйти из этой кухни, менялись лишь собеседники. И вот мать садится напротив, берет её ладони в свои и начинает растирать, будто Лили замерзла. Она чувствовала прикосновение обручального кольца матери к своей коже. Лицо матери прояснилось перед глазами — карие глаза, полные острой, тревожной любви. И Лили подумала: «Ты больше никогда не посмотришь на меня так».