Глава 40

Глава 40 Лили подошла к мусорному ведру и достала скомканную газету. Разложив её на кухонном столе, она принялась разглаживать мятые, влажные углы. Правая половина первой полосы была порвана, а буквы заголовка расплылись, но текст всё еще можно было разобрать. — Что это? — спросила мать. — Я была там вчера. В «Телеграф». Ширли приходила сказать, что меня кто-то видел, — Лили снова села и замерла, не поднимая глаз от своих рук. Газетная краска окрасила кончики её пальцев в серый цвет. — Я не понимаю. Эта статья не имеет к тебе никакого отношения. — Я была там, — повторила она. — Я не знаю, как еще тебе это сказать, — добавила она с легким отчаянием. Мать потянула газету к себе и наклонилась, вчитываясь. Когда она перевернула страницу, чтобы дочитать окончание статьи, Лили зажмурилась. Тиканье часов над плитой казалось звуком обратного отсчета. Лили чудилось, будто она парит где-то вне собственного тела. Её здесь не было — просто не могло быть. — Тебя нет в этой статье, — голос матери прозвучал откуда-то издалека. — Нет, но я была в клубе, — сказала Лили. — Уоллес Лай видел меня снаружи. Где именно он её заметил? Она вспомнила мужчин в том переулке и тлеющие огоньки их сигарет. — Ты и близко не могла быть у этого места, — отрезала мать. — Вчера вечером ты была дома и спала! Лили открыла глаза. Лицо матери под слоем пудры казалось мертвенно-бледным, почти неестественным. — Я уходила, — сказала Лили. Она чувствовала, как лицо заливает краска; кровь стучала в висках. — Я ходила в тот клуб. Уоллес Лай видел меня там, и Ширли пришла предупредить. Скоро все об этом узнают. Я решила, что должна сказать тебе первой. Взгляд матери снова упал на газету. На странице рядом с окончанием статьи красовалась реклама женских чулок с иллюстрацией изящных ног в прозрачном нейлоне. Лили эта реклама показалась нарочито непристойной, и мать, словно соглашаясь, захлопнула газету и перевернула её. — Должно быть, это ошибка, — натянуто произнесла она. — Ты хорошая китайская девочка. Кого бы там ни видел Уоллес Лай — это была не ты. Лили почувствовала себя застрявшей на сломанном рельсе в диораме. Будто она не человек, а хрупкая фигурка китаянки, которая раз за разом дергается назад к началу пути, вместо того чтобы двигаться дальше по своему миниатюрному миру. Было ясно: если она согласится с матерью — и с Ширли, — если скажет то, что они хотят услышать, то сможет продолжить движение по предписанной колее. Но это означало бы вычеркнуть все свои вылазки в «Телеграф», отречься от самого желания туда ходить. Это значило бы задушить в себе чувства к Кэт, а в ту минуту эти чувства так мучительно распирали её изнутри, что Лили испугалась, не разорвется ли у неё сердце. Неужели это и значит — любить? Ей так хотелось спросить Ширли, как та это поняла. Мать ждала, что она признает ошибку, но Лили не могла. — Нет, — вырвалось у неё. Голос прозвучал уродливо, но это принесло мимолетное облегчение, сбросив часть внутреннего давления. — Он не ошибся, — настояла она. — Я там была. — Лили, ты сама не понимаешь, что несешь. — Я прекрасно понимаю, — в сердцах ответила она. — Ты хочешь сказать, что была в этом... в этом клубе для гомосексуалистов? Голос матери сорвался на последнем, пугающем слове. Лили никогда прежде не слышала, чтобы мать его произносила. Она лишь кивнула, и лицо матери побледнело еще сильнее. — Зачем? — потребовала ответа мать. — Я хотела туда пойти, — призналась Лили, и это прозвучало как постыдная исповедь. Мать покачала головой. — На тебя кто-то повлиял. Кто? Это не могла быть Ширли. Ты бы сама на такое не решилась. — Решилась, — глаза Лили обожгло слезами. — Ты ведь хорошая китайская девочка, Лили. Я не понимаю. Что могло заставить тебя пойти в подобное место? — в глазах матери читалось искреннее замешательство. Лили судорожно вздохнула. — Я... я думаю, что я такая же, как они. Мать округлила глаза. — Ты думаешь... Нет. Это не так. У тебя даже парня никогда не было! Ты вырастешь, выйдешь замуж и поймешь, что всё это было ошибкой, временным... — Это не ошибка! — запротестовала она. — Лили! — вскричала мать, выкрикнув её полное имя на мандаринском, как обычно делал отец. — Что на тебя нашло? Если только один человек видел тебя у этого клуба — мы с этим справимся. Ты еще молода. В колледже найдешь себе парня. Ты больше никогда не пойдешь в то место и сразу об этом забудешь. Ты меня слышишь? — Ты меня не слушаешь! — закричала Лили. — Я такая же, как они! Теперь уже не Лили была фигуркой в диораме, а её мать. Это мать ходила кругами по заданному маршруту, слыша только то, что хотела слышать. М      ать вскочила, смахнула газету со стола и яростно скомкала её. Она снова швырнула её в мусор. — В этой семье нет гомосексуалистов, — выплюнула она с глубоким отвращением. Грудь матери тяжело вздымалась, и Лили заметила, что её руки теперь тоже испачканы типографской краской. В мусорном ведре газета медленно расправлялась, шурша, словно живое существо, и слова «половое извращение» будто кричали на всю комнату. — Ты еще совсем девчонка, — резко бросила мать. — Тебе нет и восемнадцати. У девочек в твоем возрасте бывают такие мысли — до того, как они встретят мужей. Девочки любят своих подруг и принимают это за ту любовь, что будет у них к супругу. Это становится болезнью только тогда, когда ты не хочешь отпустить эту блажь. Мы скажем отцу. Он сможет тебе помочь. И ты не скажешь об этом ни теткам, ни дядьям. Ни единого слова бабушке. Ты меня слышишь? Все знают тебя как порядочную китайскую девушку. Это просто ошибка. Чем сильнее мать настаивала на «ошибке», тем тверже Лили убеждалась в обратном. Пожалуй, это было самым нелепым: всё вывернулось наизнанку — будто отрицание могло заставить правду исчезнуть, хотя на самом деле оно лишь сильнее сжимало боль в груди и делало чувства яснее. — Это не ошибка, — убито проговорила Лили. Мать пересекла кухню и отвесила ей пощечину. Лили отпрянула, потрясенная. Мать не била её много лет — с тех пор, как ей было восемь или девять, — и она мгновенно снова почувствовала себя тем ребенком, сжимающимся в страхе перед новым ударом. Вместе с ужасом пришло парализующее чувство вины и уверенность, что она совершила нечто ужасное, раз заслужила такую кару. Она прижала руку к горящей щеке; на глаза навернулись слезы. Мать выглядела одновременно напуганной и пугающей: бледное лицо пошло красными пятнами, карие глаза горели яростью. — В этой семье нет гомосексуалистов, — снова прошипела она. — Ты вообще моя дочь? Горячие слезы хлынули из глаз Лили. Она отвернулась от матери и выбежала из кухни. В коридоре она увидела Эдди и Фрэнки, в нерешительности замерших у гостиной. — Лили? — позвал Эдди. Она не ответила. Начала надевать туфли, но пальцы не слушались, не попадая в шнурки. Схватилась за перила и, спотыкаясь, бросилась вниз по лестнице. Она слышала, как мать зовет её — нет, она кричала Эдди, чтобы тот остановился, — и вот уже входная дверь. Лили рванула её на себя, выскочила на улицу и побежала по тротуару. Теперь она рыдала навзрыд. Воздух был влажным и туманным. Она не знала, куда бежит; знала только одно — ей нужно прочь.