Глава 46

Глава 46 Наверху, на лестничной площадке, было пусто, но у стены напротив телефонного столика теснились чемоданы и сумки. — Иди, поздоровайся с бабушкой, — велела тетя Джуди. — Она в гостиной. Лили сняла туфли и послушно пошла в комнату. Её братья и кузены — одиннадцатилетний Джек и девятилетняя Минни — развалились на полу, играя в стеклянные шарики. Дядя Фрэнсис и дядя Сэм курили у переднего окна, а А-По* наблюдала за всеми с угла дивана. Она заметила Лили сразу, как только та вошла. — 阿麗 (А-Ли),* — позвала А-По, похлопав по сиденью рядом с собой. — Лили! — воскликнул Эдди. — Ты только что вернулась? — Все злились, — вставил Фрэнки, пока Эдди не осадил его суровым взглядом. — Простите, — бросила она братьям — да и всем сразу, — и присела подле бабушки. Та взяла её за руку. Кожа А-По, сухая как бумага, неплотно обтягивала кости, но хватка оказалась на удивление крепкой. — 阿婆好 (Здравствуй, А-По), — поприветствовала её Лили. — 幾時到咖 (Когда ты приехала)?* — 我今早到咖 (Приехала сегодня утром), — ответила А-По. Она смерила Лили проницательным взглядом, и та невольно задалась вопросом: сколько бабушке успели рассказать? — 大家好擔心你哬. 千其无再咁做 (Все очень за тебя волновались. Больше никогда так не делай).* Тон бабушки был мягким, но предостережение прозвучало предельно ясно. Лили вспыхнула. — 對唔住, 阿婆 (Прости, бабушка), — пробормотала она, опуская глаза. Она твердила себе, что не сделала ничего дурного, но чувство вины всё равно грызло её. Она переоделась, смыв с себя запах сна в чужом доме. Умылась, почистила зубы, причесалась и заколола волосы, открыв лицо. В зеркале ванной на неё смотрела прилежная китайская дочь. На кухне тетя Джуди и тетя Мэй за столом крошили овощи, а мать жарила у плиты няньгао. Первым её увидел отец, заваривавший чай; его лицо вдруг разгладилось, отразив нечаянное облегчение. Мать обернулась. Её взгляд смягчился, но лишь на мгновение. — Иди, помоги тетям, — велела она. Лили выдвинула стул и села за стол рядом с тетей Мэй. Тетя Джуди, собиравшаяся резать имбирь, подвинула ей разделочную доску вместе с узловатым корнем. Отец поставил чайник на круглый поднос рядом со стопкой чашек и направился к выходу. Лили ждала, что он что-то скажет — он даже замер на секунду у её стула, — но он промолчал. Волна жгучего стыда окатила её. Она не знала, что именно известно родным, но их молчание красноречиво говорило о том, что они знают достаточно. Лили сосредоточилась на имбире, стараясь измельчать его как можно аккуратнее. Тетки и мать со временем вернулись к прерванному разговору. Стоило Лили закончить одно дело, тетя Джуди тут же давала новое: почистить и мелко нарезать чеснок, затем зеленый лук, затем водяной орех. Все поверхности на кухне были заставлены ингредиентами для праздничных блюд: два вида сушеных грибов, цветки лилии и фунчоза — всё отмокало в отдельных мисках; гора вымытых салатных листьев сохла в побитом металлическом дуршлаге; выстроились бутылки с соевым и устричным соусом, кулинарным вином. На конфорке томился суп из корня лотоса. Мать выкладывала няньгао на блюдо, а тетя Мэй достала из холодильника целую рыбину. Всё было в точности как в любой другой Новый год, и именно эта привычность заставляла Лили чувствовать себя призраком. Руки делали привычную работу — она могла бы резать овощи с закрытыми глазами. Мысли же постоянно ускользали и возвращались к тем последним минутам в «Телеграф» с Кэт. Беготня и толкотня в заднем коридоре; вспышки света и крики женщин, требующих дать дорогу; рука Кэт, сжавшая её ладонь перед тем, как отпустить. Глаза у Лили защипало, но она заставила себя не плакать. Нельзя было отпускать руку Кэт. Нужно было держать её крепко и тащить за собой к черному ходу. Руки задрожали, тяжелый нож соскользнул, и лезвие задело кончик указательного пальца. Мгновенно проступила капля ярко-алой крови. Лили в шоке уставилась на палец, пока кровь капала на доску. Тетя Джуди осторожно высвободила нож из её рук и тихо сказала: — Ничего страшного. Просто небольшой порез. Иди, заклей его пластырем. На столе было восемь блюд, не считая риса и супа из лотоса: отварная курица с имбирным соусом; жареная утка из лавки в Чайна-тауне; лохань-чжай — вегетарианское блюдо, которое традиционно едят монахи; сюнь-юй — холодная рыба по-шанхайски; целая рыба на пару по-кантонски; няньгао; листья салата в устричном соусе; и на десерт — бабаофань, сладкий рис с бобовой пастой. Лили весь день мучилась от голода — ей казалось, что с тех пор, как она ела яичницу у Ланы, прошла целая вечность, — но теперь, несмотря на обилие деликатесов, аппетит пропал. Тетя Джуди, сидевшая рядом с Лили за импровизированным столом на двенадцать персон, заметила это. Она выбрала несколько кусочков сюнь-юй и положила их Лили в миску, побуждая поесть. По крайней мере, никто не пытался завести с ней разговор. Мать, дядя Сэм, тетя Мэй и бабушка переговаривались по-кантонски на одном конце стола; отец и тетя Джуди перешли на шанхайский. Дядя Фрэнсис, выросший в Лос-Анджелесе, общался с детьми по-английски. Лили иногда ловила на себе взгляды отца или матери, но они к ней не обращались. Она начала чувствовать себя так, будто раскололась надвое, и лишь одна её половина присутствовала в этой гостиной. Это была прилежная китайская дочь, которая изящно обгладывала косточки в каждом кусочке рыбы, аккуратно извлекая их изо рта и складывая крошечные белые иглы на край тарелки палочками. Другая же половина осталась там, на тротуаре, еще до того, как Лили вошла в дом. То была девушка, которая провела прошлую ночь в квартире белой женщины в Норт-Бич, женщины, которую едва знала. Всё будет хорошо, поняла Лили, пока она держит ту девушку подальше от этой китайской семьи. Возможно, когда-нибудь она привыкнет к этому ощущению: потерянности и оглушенности, к этой вечной неуверенности в том, удержится ли её вторая половина за кулисами, как ей велено. Но сегодня ей казалось, что она балансирует на грани — одно неверное слово, одно лишнее движение, и всё рухнет. Усилия, затраченные на то, чтобы заставить нежеланную половину замолчать, вызывали тошноту. Желудок бунтовал, голова раскалывалась, а усталость была такой, что Лили боялась отключиться прямо за столом, уткнувшись лицом в миску с рисом. Эта картина показалась ей до нелепости смешной, и ей пришлось с силой сглотнуть, чтобы не зайтись в истерическом хохоте. Наконец ужин подошел к концу, и А-По велела раздавать лэй-си. Дядя Сэм вышел в коридор и вернулся с охапкой красных конвертов. Минни и Фрэнки взвизгнули от восторга, а взрослые снисходительно рассмеялись. Отец достал несколько конвертов из кармана пиджака; дядя Фрэнсис принес свои; а А-По велела Фрэнки подать ей сумочку из спальни Лили. Красные конверты получили все дети, включая Лили: по четыре штуки каждому, набитых хрустящими новыми купюрами. Малыши получили всего по доллару в конверте, но Лили в этом году досталось целых тридцать пять долларов, двадцать из которых были от родителей. Эти деньги были подарком, но в то же время воспринимались как предостережение. За ними стояло ожидание того, что Лили будет делать то, что ей велят. Раздача лэй-си ознаменовала конец ужина. Лили помогла матери убрать со стола. После этого мужчины разобрали временный стол и закурили. Тетя Джуди открыла окна гостиной, чтобы выветрить дым, и с Грант-авеню донесся треск петард. Фрэнки бросился к окну, за ним — брат и кузены. — Папа, можно нам пойти посмотреть на петарды? — взмолился Фрэнки. Всё-таки это был Новый год, так что взрослые согласились, и дядя Сэм, дядя Фрэнсис и отец Лили надели куртки, чтобы проводить детей. Лили тоже позвали, но она покачала головой и осталась помогать матери и теткам мыть посуду. Когда с делами было покончено и женщины поставили чайник, Лили сказала, что пойдет спать. Мать посмотрела на нее — по-настоящему посмотрела впервые за весь день, — и Лили отвела взгляд. — Возьми одеяла из моей комнаты и ложись на полу у братьев, — сказала мать. — Я помогу тебе, — быстро поднялась тетя Джуди. Они нашли стеганое одеяло и старый армейский плед, взяли одну из подушек с кровати Лили и устроили ей место на полу между кроватями братьев. Девушка пожелала спокойной ночи бабушке, которая на время визита заняла её комнату. Почистила зубы, переоделась в ночную рубашку, приготовила чистую одежду на завтра и закрыла дверь в комнату мальчиков. Пол под ней казался невероятно жестким, и она тут же вспомнила мягкую податливость дивана Ланы. Лили закрыла глаза. Она вспомнила их первую встречу с Ланой в коридоре «Телеграф» у туалета, но воспоминание было обрывочным и смутным — пятна цвета, разрозненные голоса. Сейчас это казалось невероятным — сама мысль о том, что она, Лили Ху, когда-то тайком сбегала из дома и среди ночи ходила в этот клуб для гомосексуалистов. Как она вообще могла на такое решиться? Всего несколько часов дома — и «Телеграф» начал казаться скорее фантазией, чем реальностью. Это её пугало. Будто кто-то взял ластик и прошелся по её памяти — по самой её сути, — а потом сдул остатки. Она попыталась вернуться назад, вспомнить то, что было настоящим. Смущенный взгляд Кэт, когда та дарила ей номер «Кольерс» на вершине Рашен-Хилл. Робкую мягкость губ Кэт во время их первого поцелуя. Жар её дыхания на шее, когда Лили обнимала её в углу класса мисс Вейланд. Лили никогда в жизни не чувствовала себя ближе ни к одному человеку. Вспоминать об этом было больно, потому что эти мысли возвращали её к Кэт и страхам за её судьбу. Но эта боль была живой — куда более живой, чем весь этот бесконечный вечер молчания. И Лили лежала на жестком деревянном полу между кроватями своих братьев, позволяя этой тоске заполнить её до краев.