Вернутся к фанфику

Часть 3

4 июля 2026, 09:09
Джиён очнулся рывком. Как будто кто-то дёрнул его за ниточку, привязанную к позвоночнику. Глаза распахнулись — в потолок, белый, ровный. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он сел — слишком резко, голова закружилась, перед глазами поплыли белые пятна. Рубашка. Смирительная. Руки снова прижаты к телу, локти притянуты к бокам, кисти — к животу. Затянуто туго, в несколько слоёв. Пальцы в бинтах — только они свободны, но толку от них, когда руки не двигаются? — Нет, — прошептал он. — Нет, только не снова... Он дёрнулся — раз, другой, третий. Рубашка впилась в рёбра, в живот, в плечи. Те же самые ощущения. Та же самая боль. Та же самая беспомощность. — Выпустите меня! — закричал он. Голос был хриплым, сорванным — после вчерашнего, после удушья, после всего. — Я ничего плохого не делал! Зачем вы меня опять завязали? Это же вы меня хотели убить! Тишина. Только его дыхание — частое, поверхностное, почти паническое. Только сердце — оно колотилось где-то в горле. А потом он увидел их. В углу. Там, где ещё секунду назад было пусто. Мама. Папа. Сестра. Стояли в ряд — как на семейном фото. Их лица были серыми, глаза — чёрными, без белков, без зрачков. Рты — открытыми. Только запах — гнилого мяса, мокрой земли, чего-то ещё, от чего желудок сворачивался в узел. — Нет, — Джиён попятился. Спиной вжался в угол — туда, где стены сходились под прямым углом. Прижался затылком, подтянул колени к груди. Руки — привязанные, беспомощные — лежали прижатые коленями. — Нет, только не вы. Только не сейчас. Они не двигались. Стояли и смотрели. — Джи-и-и-ён, — позвала мама. Голос шёл отовсюду — из стен, из пола, из потолка. — Иди к нам. Мы скучаем. Мы ведь почти тебя забрали. — Нет! — закричал Джиён. Он ещё больше сжался и закрыл лицо коленями — насколько мог. Лоб упёрся в ноги — Уходите! Оставьте меня в покое! — Нам холодно, — сказал папа. Его голос был низким, глухим, как из могилы. — Нам одиноко. Ты нас бросил, сынок. — Я не бросал! Вы погибли! — Джиён замотал головой, вжимаясь в стену. — Я не виноват! Я не виноват, что вы умерли! — Братик, — сестра сделала шаг вперёд. Один шаг. Её босые ступни не касались пола — они плыли над полом. — Почему ты не хочешь к нам? Мы же одна семья. Семьи не бросают. — Я не хочу умирать! — закричал он. Голос сорвался, превратился в хрип. — Я хочу жить! Понимаете? Хочу жить! Вы сдохли, а не я! Он дрожал. Всё тело тряслось мелкой, частой дрожью — как в лихорадке. Зубы стучали. Глаза слезились. Он сидел в углу, сжавшись в комок, и боялся поднять голову. Потому что знал — если поднимет, увидит их. Серых. Мёртвых.... Ждущих. — Уходите, — прошептал он. — Пожалуйста. Уходите. Я не могу больше. Не могу. — Мы всегда с тобой, — сказала мама. — Где бы ты не был. Что бы ты не делал. Мы всегда рядом. — НЕТ! — закричал Джиён. И забился — дёрнулся всем телом, ударился затылком о стену, ногами — о пол. Рубашка впилась в рёбра, в живот, в плечи. Больно. — ОСТАВЬТЕ МЕНЯ! Я НЕ ХОЧУ ВАС ВИДЕТЬ! НЕНАВИЖУ! ВСЕХ ВАС НЕНАВИЖУ! Он кричал и плакал одновременно — слёзы текли по щекам, заливали рот, смешивались со слюной. Он не мог их вытереть — руки были привязаны. Мог только кричать и трястись. — Не надо нас ненавидеть, — сказала сестра. Её голос был тихим, почти ласковым. — Мы любим тебя. Мы всегда любили. — ЗАТКНИТЕСЬ! — заорал Джиён. Он вжался в угол так сильно, будто хотел продавить стену. Спрятал лицо в коленях, зарылся насколько мог. Зажмурился так, что перед глазами поплыли красные круги. — Сын Хён, — прошептал он. — Сын Хён, спасите меня. Пожалуйста. Я не хочу их видеть. Я не хочу... Тишина. Он открыл глаза. Медленно и боязливо. Угол был пустым. Только белая стена. Только белый пол. Только он — съёжившийся, дрожащий, в смирительной рубашке. — Ушли, — прошептал он. — Ушли... Он не убрал лицо с коленей. Продолжал сидеть — сжавшись в комок, прижавшись спиной к стене. Дрожь не проходила. Зубы стучали. Слёзы капали на ноги. Он сидел и ждал. Не знал — чего. Спасителя? Смерти? Нового появления? Просто ждал. Потому что в этой белой палате, в этой смирительной рубашке, в этом больном теле — ждать было единственным, что он мог. — Сын Хён, — прошептал он в колени. — Вы придёте? Вы ведь правда придёте? Никто не ответил. Только тишина. Только холод. Только белизна. И где-то внутри — надежда. Такая маленькая, такая хрупкая, такая глупая. Но живая. Ещё живая... Джиён закрыл глаза. И снова увидел его — высокого, в белом халате, с лицом, похожим на солнце. Идущего к нему через шумный, перевёрнутый кафетерий. Спасающего его — одним своим присутствием. — Я подожду, — прошептал он. — Сколько надо. Я подожду. Только приди. Он сидел в углу и ждал. Смирный. Тихий. Почти мёртвый. Но живой... Живой ведь? Время шло. Джиён не знал — сколько. Минуты прошли или часы, . Он сидел в углу, сжавшись в комок, прижавшись спиной к стене. Лоб упирался в колени, руки — привязанные к телу смирительной рубашкой — упирались в бёдра Пальцы в бинтах онемели, ноги затекли, спина затекла. Но он не двигался. Боялся пошевелиться — вдруг они вернутся. Мама, папа, сестра... Их мерзкий запах и голос, от которого сводит где-то в животе . Он дрожал. Всё ещё. Мелкой, усталой дрожью. Зубы стучали, слёзы высохли, остались только красные дорожки на щеках и солёный привкус на губах. Он смотрел в свои колени — сквозь пластыри, сквозь синюю кожу... Нет, пластырей не было, он ведь когда мылся они все спали. А когда он мылся? Он мылся!? А где пластыри? Причем тут мылся и пластыри... В голове было пусто. Мысли кончились. Страх выгорел. Осталась только белая, гулкая тишина. А потом он услышал голос. — Ты в порядке? Тихий. Низкий. Спокойный. Не как у демонов — не шипящий, не скрипучий, не с визгливыми нотками. Просто — человеческий. Усталый... И такой тёплый. Джиён замер. Сердце пропустило удар. Потом забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он распахнул глаза — и не поднял головы. Боялся. Боялся, что если поднимет — увидит пустоту. Или их. Или никого. — Ты в порядке? — снова спросил голос. Чуть ближе. Джиён почувствовал, как воздух в палате изменился. Стал легче. Светлее... И теплее. Джиен задрожал сильнее. Всё тело тряслось — как в лихорадке, как в припадке, как в тот раз, когда его накрыло судорогами. Зубы стучали, грудь ходила ходуном, из горла вырывались всхлипы — тихие, икающие, почти детские. «Неужели это он?» — пронеслось в голове. — «Сын Хён? Ангел? Он пришёл? Он пришёл ради меня? Чтобы спасти меня?» Слёзы снова потекли — горячие, живые и такие настоящие. Джиён всхлипнул, шмыгнул носом, вытер лицо о колени — насколько мог согнуться с руками, прижатыми рубашкой . Не помогло. Слёзы текли снова и снова. Он медленно поднял голову. Боязливо. Почти не веря. Сначала увидел белые туфли. Потом брюки — тёмные, строгие. Потом белый халат — накрахмаленный, идеально выглаженный. Потом руки — большие, с длинными пальцами, с чистыми ногтями. Аккуратное серебряное кольцо. И лицо. Сын Хён предстал перед ним. Высокий — даже в полуприседе он казался выше. Тёмные волосы зачёсаны назад, открывая лоб. Глаза — тёмные, глубокие, как два колодца. Но сейчас, в этом свете, они не были чёрными. Они были тёплыми. Карими. Почти золотыми. И смотрели они на Джиёна. На него. Сверху вниз — но не как на сумасшедшего, не как на буйного, не как на обузу. А как на... как на... Джиён не знал, как назвать этот взгляд. Внимание. Забота. Беспокойство... Джиен смотрел на него и не мог понять... Он ведь вошёл через дверь? Вошёл же? Как он мог не слышать звук шагов. Не слышал, как открывалась дверь. Не слышал голоса медсестер в коридоре. Просто в какой-то момент палата была пустой. А потом Сын Хён уже стоял здесь. Может, не заметил. Может все только показалось? Может... Нет. Сердце забилось быстрее. Но Сын Хён смотрел на него так спокойно, что тревога почти сразу растаяла. Из-за его спины будто светило солнце. Лампы в коридоре — или просто свет, который шёл от него самого. Джиён щурился, но не мог отвести взгляд. Лицо ангела было красивым — слишком красивым. Таким, на которое больно смотреть. Как на солнце. Но он смотрел. Смотрел и плакал. — Сын... Хён...сси — прошептал Джиён. Голос сломался, превратился в хрип. — Вы... вы пришли... Он начал икать. Громко, судорожно — от слёз, от страха, от счастья, которое не помещалось в груди. Всхлипы перемешались с икотой, из носа текло, губы дрожали. Джиён шмыгал, не в силах остановиться, и смотрел на Сын Хёна расширенными, влажными, безумными глазами. — Вы... вы правда... ради меня... — он не мог договорить. Слова застревали в горле — вместе с икотой, слезами и надеждой. Сын Хён не сказал ничего. Он просто присел рядом — на корточки, прямо на белый пол. Его лицо оказалось на уровне лица Джиёна. Глаза смотрели внимательно. Без страха. Без брезгливости. Без жалости. И вдруг он протянул руку. Джиён замер — всё тело превратилось в камень. Пальцы ангела коснулись его щеки — легко, почти невесомо. Провели по влажной коже, собирая слезу. Смахнули её — вниз, на подбородок, в никуда. Джиён почувствовал тепло. Оно разлилось от щеки — по всему лицу, по шее, по груди. Тёплое, живое, настоящее. Не как от лекарства — искусственное. А другое — то, которое искало трещины, чтобы заполнить их. Чтобы склеить. Чтобы сделать его целым. — Тише, — сказал Сын Хён. Голос был низким, спокойным, почти шёпотом. — Всё хорошо. Джиён не выдержал. Он прижался щекой к этой руке — на секунду, на две, на три. Почувствовал сухую кожу, на расгоряченном лицо, теперь она отдавалась приятным холодком. Пальцы — крупные, с выступающими венами. Запах — сложный, казалось, что только Сынхен так пахнет. Он закрыл глаза и просто чувствовал эту... теплую... Живую руку... Спасение... но неожиданно Джиен вздрогнул. А что если это не рука? Что если его опять обманывают? Что если он просто сидит один в углу и трётся лицом о собственное плечо? Что если врачи сейчас стоят за стеклом и смотрят на него? Смотрят и смеются. «Смотрите, он опять разговаривает с пустотой». Он зажмурился. Нет. Нет. Рука была настоящей. Он чувствовал кожу. Чувствовал пальцы. Чувствовал запах. Галлюцинации не пахнут. Ведь не пахнут? ... А мама пахла. Папа тоже. И сестра. Они пахли землёй и гнилью. Очень отчётливо. Значит, пахнут. Но он пахнет как живой человек... — Не уходите, — прошептал он в ладонь. — Пожалуйста. Не уходите. — Никуда не ухожу, — ответил Сын Хён. — Ты в безопасности. Джиён открыл глаза. Посмотрел на ангела — снизу вверх, сквозь слёзы, сквозь икоту, сквозь дрожь, которая никак не хотела униматься. Он хотел сказать что-то ещё. Спросить — зачем он пришёл? Почему он здесь? Будет ли он приходить снова? Но слова застряли в горле. Вместо них вырвался только всхлип. И ещё один. И ещё. Он прижался щекой к прохладной ладони — снова, на несколько секунд. И хотел опять. Хотел уткнуться в эту руку, в этот халат, в этого человека — и никогда не отпускать. Потому что в этом мире, полным демонов, призраков и белых палат, эта рука была единственным... настоящим. Единственным живым. Единственным, что не хотело его съесть или навредить ему. Сын Хён убрал руку. Медленно, осторожно — Тебе нужно отдохнуть, — сказал он. — Поговорим завтра. — Нет, — выдохнул Джиён. — Не уходите. Я... я умру без вас. Сын Хён посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Ты не умрёшь, Квон Джиён, — сказал он утверждающе. Джиён не знал, как это случилось. Тело двигалось само — рывком, судорожно, как будто кто-то дёрнул за ниточки, привязанные к позвоночнику. Он буркнул что-то неразборчивое — не слово, не имя, просто звук, низкий, горловой, вырвавшийся из груди. И стукнулся головой. Лбом — в твёрдую... живую грудь Сын Хёна. Белый халат, пахнущий чем-то непонятным, прижался к его щеке. Джиён замер на секунду — и ткнулся снова. Глубже. Сильнее. Так, что Сын Хён мог видеть только его затылок — спутанные волосы, грязные пряди, бледную кожу на шее. — Тш-ш-ш, — раздалось сверху, низко, глубоко. Прямо над ухом. Сын Хён начал гладить его по спине. Сначала осторожно — кончиками пальцев, через грубую ткань смирительной рубашки. Потом увереннее — всей ладонью, широко, медленно. От лопаток к пояснице, от поясницы к лопаткам. Круг за кругом. Пальцы были большими, прохладой отзывались по телу, но теплом от трения. — Джиён чувствовал руку даже сквозь брезент. Каждое прикосновение оставляло за собой след — невидимый, но горячий, как будто кожу касались не пальцами, а угольками. Джиён задрожал. Снова. Мелко, часто, как в лихорадке. Зубы стучали, но не от холода. От чего-то другого — такого, что не влезало в грудь, что распирало рёбра изнутри, что застревало в горле мокрым, всхлипывающим комком. Он захныкал — тихо, жалобно, почти по-детски. Звук вырвался сам собой, и Джиён не мог его остановить. Только ткнулся лбом в чужую грудь сильнее и закусил губу, чтобы не зарыдать в голос. — Всё будет хорошо, — голос Сын Хёна был ровным, низким, как далёкий гром. Он звучал прямо над ухом — Джиён чувствовал вибрацию в чужой грудной клетке, под своей щекой. — Успокойся. Ты в безопасности. Джиен уже почти успокоился, пока в голову не пришла мысль... а вдруг он специально меня успокаивает? Чтобы расслабился... Чтобы потом... Чтобы потом было легче меня... Он судорожно вдохнул. Нет. Сын Хён не такой. Не такой. Не такой. Сын Хён хороший, добрый. Но разве мама тоже не улыбалась? Разве папа не говорил добрые слова? А потом они пришли за мной. Но они мертвы, а Сын Хён живой, Сын Хён мне не сделает плохо... Ведь так? Чужие пальцы скользнули выше — на затылок, в спутанные волосы. Сын Хён начал гладить его по голове — медленно, тяжело, как гладят большую, уставшую собаку, которая наконец перестала бояться. От макушки к затылку, от затылка к макушке. Пальцы путались в прядях, распутывали их, находили самые чувствительные места на коже под волосами. Джиён вздрагивал при каждом прикосновении. Мурашки бежали по спине, по рукам, по ногам — стаями, как испуганные насекомые. Он поджимал пальцы на ногах, но не мог остановить эту дрожь. Если бы руки были свободны — если бы не эта дурацкая рубашка, если бы он мог двигаться — Джиён вцепился бы в Сын Хёна. Обхватил бы его руками, прижался всем телом, вжался в чужую грудь так, чтобы между ними не осталось воздуха. Ни миллиметра. Ни крошечной щёлочки. Но руки были привязаны к телу. Локти притянуты к бокам, кисти — к животу. Он мог только лежать — головой на чужой груди — и чувствовать. Чувствовать каждое прикосновение. Каждое слово. Каждое тепло, которое исходило от этого человека. От ангела. — Тш-ш-ш, — снова раздалось над ухом. Голос был тихим и таким глубоким — он проникал в уши, в голову, в самую глубину, где прятались черви. Черви затихали. — Дыши спокойно. Вдох. Выдох... Джиён попытался. Вдох — грудная клетка расширилась, коснулась чужой. Выдох — сжалась. Сын Хён дышал медленно, размеренно, совсем незаметно, будто и не дышал вовсе. Джиён невольно подстраивался под этот ритм. Вдох — пауза — выдох. Вдох — пауза — выдох. Мир перестал вращаться. Палата перестала сжиматься. Исчезли демоны. Исчезла семья. Остался только он. И этот человек. И его руки — большие, прохладные, живые — которые гладили его, успокаивали и спасали из этого ада. Джиёна клонило вниз. Медленно, неотвратимо — как сухой лист, который падает с ветки, потому что больше не может держаться. Голова сползла с чужой груди — сначала на предплечье, потом ниже, с руки... Он сползал всё ниже, ниже, пока лоб не упёрся в твёрдые колени Сын Хёна. Он свернулся калачиком — как эмбрион, как зверёк в норе, как человек, который наконец нашёл место, где можно спрятаться от всего мира. Ноги поджаты к животу, колени почти касаются подбородка. Руки — привязанные, беспомощные — прижаты между грудью и бёдрами. Он лежал так и не двигался. Только дышал. Вдох — пауза — выдох. Сын Хён не убрал руки. Они переместились — с затылка на макушку, с макушки на виски, с висков на лицо. Длинные, прохладные пальцы провели по его лбу — от середины к краям, разглаживая морщины, которых Джиён не чувствовал. Потом — по бровям, по векам, которые уже закрылись, по скулам, острым, выступающим. По щекам — влажным, солёным, в разводах слёз. Джиён содрогнулся. Мурашки побежали снова — от лица по шее, по рукам, по животу. Каждое прикосновение отдавалось где-то глубоко, там, где не должно было быть никаких нервов. Где-то в позвоночнике, в основании черепа, в кончиках пальцев на ногах. Он не мог трезво мыслить — голова была пустой и полной одновременно. В ней не было мыслей — только ощущения. Только эти пальцы. Только эта прохлада, которая вызывала жар. Пальцы спустились на шею — легко, едва касаясь. Провели по позвонкам, по чувствительной коже за ушами, по тому месту, где пульсировала жилка. Джиён замер. Дыхание перехватило. Он чувствовал себя опьяневшим — без вина, без лекарств, без ничего. Только от прикосновений. Только от близости этого человека. От его запаха. От его голоса — низкого, тихого, который звучал где-то над ухом, даже когда он молчал... Он поджал ноги ближе к себе — икрами коснулся бёдер, пятками — ягодиц. Сжался в тугой, маленький комок, чтобы никто не мог проникнуть внутрь. Ни демоны. Ни страх. Только этот человек. Только его руки. Только его голос. — Спи, — сказал Сын Хён. — Я здесь... Я здесь... Простые слова. Но почему-то именно от них по позвоночнику пробежал холод. Слишком много кто так говорил... Нет, просто совпадение. Джиён закрыл глаза. Слёзы всё ещё текли — но уже не от боли. От чего-то другого. От того, что его наконец-то держали. Держали, когда он не мог держаться сам. И он не знал, что с этим делать. Только лежал — головой на чужих коленях, свернувшись калачиком — и чувствовал. Чувствовал, как прохладные пальцы перебирают его волосы — прядь за прядью, локон за локоном. Как они гладят его по голове — медленно, успокаивающе, как в детстве, когда мама гладила перед сном. Только мамины руки были тёплыми. А эти — холодные. И от этой прохлады кружилась голова. Он хотел сжать эти холодные пальцы своими горячими ладонями и согреть. — Ты не один, — прошептал Сын Хён. — И никогда не будешь. Джиён хотел ответить. Сказать — «я знаю». Сказать — «спасибо». Сказать — «не уходите, пожалуйста, не уходите». Но язык не слушался. Только губы дрогнули — и замерли. Он проваливался в сон — медленно, сладко, как в тёплую воду. Сопротивляться не было сил. Да и не хотелось. — Поспи, — сказал ангел. И Джиён послушался. Он спал — на коленях у главврача, в белой палате, в смирительной рубашке. Его голова лежала на чужих бёдрах, ноги были поджаты к животу, а по спине всё ещё скользили большие, прохладные пальцы. Ему снился белый коридор. И человек в белом халате. Который держал его за руку. И не отпускал. Джиён улыбнулся во сне. И прижался щекой к подушке. Тепло. Спокойно. Хорошо. — Сын Хён, — прошептали его губы, уже не просыпаясь. Джиён проснулся резко. Несколько секунд он лежал неподвижно, пытаясь удержать ускользающее ощущение тепла и безопасности. Ему казалось, что ещё мгновение назад рядом был Сын Хён. Он почти чувствовал тяжесть чужой ладони на своей голове, прохладные пальцы в волосах, слышал низкий спокойный голос, обещавший, что всё будет хорошо. Но палата была пуста. Джиён медленно поднял голову и огляделся. Белые стены. Белый потолок. Закрытая дверь. Подушка под боком. Никаких следов чужого присутствия. Он замер. Сначала просто смотрел. Потом начал искать взглядом хоть что-нибудь. Следы от обуви... Что угодно. Ничего. Сердце неприятно сжалось. Он помнил всё слишком хорошо. Помнил, как прижимался лбом к чужой груди. Помнил запах халата... Или не помнил. Помнил прикосновения. Такие вещи невозможно придумать. Невозможно же? Джиён почувствовал, как внутри начинает подниматься тревога. А если возможно? Он резко зажмурился. Нет. Нет. Это было на самом деле. Должно было быть. Иначе... Иначе он действительно сходит с ума. Эта мысль заставила его вскочить на ноги. Желудок болезненно свело. Только сейчас он понял, насколько голоден. Казалось, внутри всё скрутилось в один тугой узел. Почти одновременно он почувствовал давление внизу живота и тихо застонал. Ему нужно было в туалет. Сильно. Очень сильно. Он подошёл к двери и ткнулся в неё плечом. — Эй... Голос прозвучал слабо и хрипло. Ответа не последовало. Он ударил сильнее. Потом ещё раз. Тишина. Паника начала медленно расползаться по телу. Они забыли про него? Оставили здесь специально? Ждут, когда он окончательно сломается? Джиён снова ударил дверь плечом. — Эй! Кто-нибудь! Никто не пришёл. Тогда он начал стучать головой. Сначала осторожно. Потом сильнее. Боль разлилась по лбу, но он почти не обращал на неё внимания. — Выпустите меня! Его голос эхом ударился о стены. — Я хочу есть! — Мне нужно в туалет! — Кто-нибудь! Ничего. С каждым мгновением становилось всё тяжелее дышать. В голове появлялись мысли, цепляясь одна за другую. Может, они хотят, чтобы он умер? Может, уже решили избавиться от него? Может, обсуждают сейчас за дверью, как лучше это сделать? Отравить? Задушить? Зарезать ночью, пока он спит? Он зажмурился и ударился лбом ещё раз. Нет. Нет. Если Сын Хён придёт, всё станет понятно. Сын Хён скажет им. Сын Хён подтвердит, что он не сумасшедший. Что всё было на самом деле. Что Джиён не придумал его. Эта мысль вспыхнула так ярко, что мгновенно стала единственной. — Позовите Сын Хёна! — закричал он. Голос сорвался. — Позовите его! Он снова ударился о дверь. — Позовите его сейчас же! Слёзы текли по щекам. — Пусть придёт! — Пусть скажет, что был здесь! — Пусть объяснит вам! Он уже не контролировал себя. Слова вылетали раньше мыслей. — Он разговаривал со мной! — Он сидел рядом! — Он держал меня! — Он настоящий! — Я не сумасшедший! Последнее слово прозвучало почти как мольба. Потому что Джиён понимает: он кричит не врачам, он кричит самому себе. Пытается убедить самого себя. Что это правда было, это не сон и не воображения. Дверь резко распахнулась. На пороге появился медбрат. Высокий мужчина с раздражённым лицом и кругами под глазами. Он выглядел так, словно его подняли посреди ночи. — Хватит орать. — Позовите Сын Хёна! — Замолчи. — Он настоящий! Медбрат устало потёр лицо. — В палате никого не было. Мир качнулся. Джиён почувствовал, как внутри всё проваливается куда-то вниз. — Врёшь. — Никого не было. — Врёшь! Медбрат посмотрел на него долгим взглядом. И от этого взгляда стало страшнее всего. Потому что в нём не было злости. Только усталость И жалость. Так смотрят на людей, которым уже никто не верит. И не поверит. — Ты снова разговаривал сам с собой, — сказал он. Джиён застыл. Слова ударили сильнее любого удара. Он открыл рот, но не смог ничего ответить. Перед глазами вспыхнули воспоминания. Рука на щеке. Пальцы в волосах. Низкий голос. Тёплый взгляд. Всё было таким настоящим. Таким реальным. Но разве не такими же настоящими были мама, папа и сестра? Разве он не видел их? Колени подогнулись. Он бы хотел поддержать себя руками, но сейчас был слишком беспомощный. Медбрат что-то говорил ещё, но Джиён уже почти не слышал. Шум в голове становился всё громче. А одна мысль всё крутилась и крутилась, не давая покоя. Что если Сын Хён действительно никогда не приходил? Что если он сидел здесь всю ночь один? Что если он обнимал пустоту? Что если разговаривал с воздухом? Что если его единственный спаситель существует только в его собственной голове? Джиён закрыл глаза. Это было страшнее призраков. Страшнее смерти. Страшнее любого монстра. Потому что если Сын Хён не настоящий, значит, он больше не может доверять самому себе. А если нельзя доверять собственным глазам, ушам и памяти, то как понять, где заканчивается безумие и начинается реальность? И существует ли между ними хоть какая-то граница вообще? Что из того, что уже произошло, являлось действительностью? Он же хочет жить дальше... Когда-нибудь выйти от сюда и... И что? Джиен просто не мог представить ни одной сцены вне больницы. Он не мог вспомнить ничего из своей будничной жизни... Медбрат стоял над ним, высокий, тяжёлый, с лицом, на котором усталость давно переросла в злость. Он потёр щёку, будто Джиён уже успел его достать одним своим существованием. — Я сказал, заткнись уже. Никого здесь не было. Опять свои бредни плетёшь? Джиён всё ещё стоял у двери. Он хотел возразить, хотел крикнуть, что чувствовал.... тепло руки, запах халата, сердцебиение... в груди Сын Хёна. Но вместо этого из горла вырвался только хриплый всхлип. Медбрат шагнул вперёд. Быстро. Слишком быстро. — Ты меня уже достал, псих. Орать, биться головой... Хоть бы на пару часов ублюдок отключился. Думаешь, мы тут для твоего цирка? Первый удар пришёлся по плечу — тяжёлый, открытой ладонью, от которого Джиён моментально потерял равновесие и упал, ударившись затылком об пол. Смирительная рубашка не дала ему даже выставить руки. Он только изогнулся, как червяк. — Не... не надо... — прошептал он. Но медбрат уже вошёл в раж. Второй удар — ногой, под рёбра. Третий — снова в живот, точно, сильно, с носка. Джиён согнулся пополам, воздух выбило из лёгких. Боль взорвалась внутри, горячая, острая, как будто кто-то воткнул раскалённый прут. — Я тебе покажу «Сын Хён»! — рычал медбрат, нанося ещё один пинок, теперь уже в бедро. — Будешь лежать тихо, как все нормальные. Последний удар пришёлся точно в низ живота. Сильный, злой, без жалости. Джиён дёрнулся всем телом. Что-то внутри лопнуло — не боль, а давление, которое он держал уже давно. Тёплая влага мгновенно разлилась по бёдрам, по промежности, по ткани штанов. Он обоссался. Прямо здесь, на полу, под взглядом медбрата. Жидкость пропитывала ткань, текла по коже, собиралась маленькой лужицей под ним. Медбрат замер на секунду, потом скривился с отвращением. — Твою мать... Он плюнул на пол рядом с Джиёном и вышел, хлопнув дверью. Но из-за обивки звук получился глухой. Замок щёлкнул. Джиён остался лежать. Не мог встать. Не хотел. Ноги дрожали, живот пульсировал болью от удара, а между ног — унижение. Запах мочи ударил в нос. Он чувствовал, как она остывает на коже, прилипает к ткани, просачивается дальше. Руки, стянутые смирительной рубашкой, не могли даже прикрыть это. Он просто лежал на боку, свернувшись в тугой, дрожащий комок, прижав колени к груди так сильно, что кости хрустели. Стыд жёг изнутри хуже любого удара. Они видели. Все видели. Сейчас смотрят через стекло, через камеру и смеются. Я теперь даже это контролировать не могу... Как последний псих. Сын Хён тоже увидит. Если он настоящий... если придёт... увидит это... Он, наверно, разочаруется. Время растянулось. Минуты превратились в часы, часы — в вечность. Пол был холодным. Джиён не двигался. Даже не вставал, к нему никто не удосужился прийти. Дыхание вырывалось короткими, прерывистыми толчками. Боль в животе расходилась волнами, но она была ничем по сравнению с тем, что творилось в голове. А потом начался смех. Сначала тихий — где-то в углу, где раньше стояли призраки семьи. Потом громче. Из стен. Из потолка. Из-под пола. Со всех сторон. Мужской, женский, детский. Смех медбрата. Смех медсестёр. Смех Сын Хёна — низкий, бархатный, но теперь издевательский. Они смеялись над ним. Над тем, как он обоссался. Над тем, как он прижимается к мокрому полу. И даже не встаёт с этого пятна, лежит на месте... Будто так и должно быть. — Ха-ха-ха... Смотрите на него... Обоссался... Маленький мокрый псих... — Джиён, ты совсем конченый... — Сын Хён даже не придёт к такому... Смех нарастал, заполнял палату, давил на уши, лез в мозг. Джиён зажмурился сильнее, вжал лицо в колени, сжался так, что мышцы свело судорогой. Он хотел исчезнуть. Раствориться в этой луже. Стать меньше, меньше, меньше. Чтобы никто не видел. Чтобы смех прекратился. Он так устал бороться, не он же виноват в ситуации. Он не вставал. Не пытался. Просто лежал в своей моче, — маленький, сломанный, мокрый комок в белой палате. Слёзы текли молча, смешиваясь с остатками слюны и соплей. Мысли крутились медленно и вязко: Если Сын Хён не настоящий... то и я не настоящий. Если всё это — только в голове... то зачем дальше жить? Зачем терпеть это всё? Смех не утихал. Он стал ещё громче. Ещё ближе. Будто они стояли прямо над ним и тыкали пальцами. Джиён сжался ещё сильнее. До хруста в суставах. До чёрных кругов перед глазами. И продолжал лежать. Джиён лежал так долго, что тело перестало быть телом. Оно превратилось в мокрый, тяжёлый мешок боли. Моча остыла, ткань штанов прилипла к коже, холодная и противная, как вторая кожа позора. Каждый вдох отзывался резью в животе — там, где пришёлся удар ногой. Рёбра ныли. Голова гудела от ударов об дверь и пол...и от чего-то ещё. Смех не утихал. Он то накатывал волнами, то затихал до шёпота, чтобы потом взорваться снова — прямо в ушах. Смех не утихал. Он стал ещё громче. Ещё ближе. Будто они стояли прямо над ним и тыкали пальцами. Джиён сжался ещё сильнее. До хруста в суставах. До чёрных кругов перед глазами. И продолжал лежать. Джиён стиснул зубы так, что челюсть свело. Он пытался заткнуть уши плечами, но смирительная рубашка не позволяла. Только сильнее вжимался лицом в колени, до крови кусая губу. Кровь имела солёный металлический привкус — единственное, что казалось реальным. Время потеряло смысл. Может, прошло полчаса. Может, сутки. Он не знал. Смех не утихал. Он стал ещё громче. Ещё ближе. Будто они стояли прямо над ним и тыкали пальцами. Джиён сжался ещё сильнее. До хруста в суставах. До чёрных кругов перед глазами. И продолжал лежать. Я не сумасшедший... Я не сумасшедший... Но если Сын Хён не приходил... тогда кто гладил меня по голове? Кто говорил «ты в безопасности»? Если это был воздух... значит, я уже не человек. Если я не могу трезво мыслить, я уже не являюсь человеком. От этой мысли внутри всё сжалось ещё сильнее. Он застонал — тихо, жалобно, почти по-звериному. Захотелось умереть. Прямо сейчас. Просто перестать дышать и раствориться в этой луже. Чтобы не видеть, не слышать, не чувствовать этот стыд, который жёг сильнее любой боли. Смех не утихал. Он стал ещё громче. Ещё ближе. Будто они стояли прямо над ним и тыкали пальцами. Джиён сжался ещё сильнее. До хруста в суставах. До чёрных кругов перед глазами. И продолжал лежать. Продолжал лежать. Продолжал лежать. Продолжал лежать. Продолжал лежать. Продолжал лежать. Продолжал лежать. Продолжал лежать. Продолжал лежать. Продолжал лежать. Продолжал лежать. Дверь снова щёлкнула. Джиён дёрнулся, но не поднял головы. Шаги. Тяжёлые. Знакомые. Медбрат вернулся. Или кто-то другой. Он не смотрел. Только ещё сильнее сжался, пытаясь стать незаметным, маленьким, несуществующим. — Вставай, урод, — голос был брезгливым. — как можно было от лёгкого удара обоссаться? Так ещё и вставать не хочешь. Совсем мозги спеклись? Его схватили за плечо и рывком перевернули на спину. Джиён вскрикнул — коротко, обрывисто. Боль в животе вспыхнула с новой силой. Он увидел над собой размытое лицо. Медбрат морщился, зажимая нос. — Фу, блять... Теперь ещё и убирать за тобой. Казалось бы, пару минут, а такую драму сделал. Джиён молчал. Слёзы текли по вискам, капали в уши. Он смотрел в потолок пустыми, красными глазами и думал только об одном: Пусть Сын Хён придёт. Пусть увидит. Пусть... или пусть не увидит никогда. Я не выдержу, если он посмотрит на меня таким. Медбрат грубо поставил его на ноги. Ноги не держали — подогнулись, как тряпичные. Джиён повис на руках медбрата с трясущимися коленями. Смирительная рубашка впилась в тело ещё сильнее от резких движений. — Пойдёшь в душ, потом в чистую. И чтоб больше ни звука. Понял? Джиён не ответил. Только кивнул — едва заметно. В голове снова зазвучал тот низкий, тёплый голос: «Ты в безопасности...» Но теперь он звучал как издёвка. Нихера он не в безопасности. Его поволокли по коридору. Капли мочи всё ещё стекали по внутренней стороне бедра. Каждый шаг — новый приступ стыда. За спиной, казалось, продолжали смеяться. Джиён закрыл глаза и прошептал одними губами, почти без звука: — Сын Хён... пожалуйста... если ты настоящий... приди. Хоть на секунду. Я... я больше не могу... Но коридор был пуст. Только белые стены. Только холодный свет. Только его собственное дыхание... А почему только его собственное? Он хотел поднять взгляд на медбрата, но передумал. Он шёл — вернее, его тащили — и внутри что-то окончательно надломилось. Маленькая, хрупкая надежда, которая ещё теплилась вчера, начала гаснуть. Оставался только страх. И стыд. И бесконечная, гулкая белая пустота. Когда же закончится черная полоса? Придет ли этой ночью к нему Сынхен?... Хён... Можно ли ему будет называть его так? Ноги едва касались пола. Каждый шаг отдавался болью в животе, но Джиён уже почти не чувствовал её. Он смотрел вниз, на серый линолеум, и пытался не дышать. А потом коридор начал меняться. Сначала просто потемнело. Лампы под потолком мигнули, хотя никто не трогал выключатель. Свет стал тусклым, желтоватым, как в старой плёнке. Стены, всегда идеально белые, покрылись тонкими трещинами. Из них медленно, как чёрная кровь, начало сочиться что-то чёрное. Джиён моргнул — трещины исчезли. Но только на секунду. — Слышишь? — прошептал чей-то голос прямо у него над ухом. Голос медсестры. — Мы здесь. Мы всегда здесь. Джиён дёрнулся. Медбрат даже не посмотрел на него. — Заткнись, — буркнул он, думая, что пациент опять просто бормочет. Но Джиён не бормотал. Он слышал. Голоса теперь шли отовсюду. Из вентиляционных решёток, из-под дверей палат, из самих стен. Шёпот, смех, плач. Перемешанные, как в испорченном радио. Впереди, в конце коридора, появилась фигура. Высокая. В белом халате, правда, кажется немного грязном? В земле... Сердце Джиёна подпрыгнуло. — Сын Хён... — выдохнул он хрипло. Фигура повернулась. Лицо было его — те же тёмные волосы, те же глубокие глаза. Но улыбка была... Не такой... Слишком широкой. Рот растянулся почти до ушей, а в чёрных провалах вместо зубов шевелилось что-то белое, как черви. Сын Хён поднял руку и поманил пальцем. Длинным, очень длинным. — Иди ко мне, Джиён, — сказал он, но голос был не его. Это был голос... отца? Глухой, неживой. — Мы ждём. Здесь тепло. Здесь не больно. Джиён попытался остановиться, вцепиться пятками в пол, но медбрат только сильнее дёрнул его вперёд. — Опять бредишь? Шевели ногами, придурок. Они прошли мимо «Сын Хёна». Тот повернул голову вслед — на сто восемьдесят градусов, как сова. Шея хрустнула громко, отчётливо. Джиён почувствовал, как желудок подкатил к горлу. Он готов был блевануть прямо на месте. Стены теперь дышали. Медленно, тяжело. Они пульсировали, как живое мясо. Из них высовывались руки — серые, сгнившие, с обломанными ногтями. Пальцы цеплялись за одежду Джиёна, скользили по мокрым штанам, трогали его и хихикали. — Обоссался... маленький мальчик обоссался... — Мама бы тебя отшлёпала... — Сын Хён теперь точно не придёт. Кто захочет такого грязного? Джиён завыл. Тихо, протяжно, как раненое животное. Он вырывался, но тело не слушалось — только дёргалось в хватке медбрата. Коридор удлинился. Дверь в душевую, которая должна была быть в десяти метрах, теперь казалась бесконечно далёкой. Пол под ногами стал мягким, вязким, как гниющая плоть. Каждый шаг проваливался глубже. Вдруг медбрат исчез. Просто растворился в воздухе. Джиён остался один посреди коридора. Руки в смирительной рубашке всё так же прижаты к телу. Он стоял, шатаясь, и смотрел, как из стен вылезают мама, папа и сестра. Они ползли по полу, оставляя за собой мокрые следы гнили. Их лица улыбались. Чёрные глаза без белков блестели. — Иди к нам, сынок, — прошептала мама, протягивая руку. Здесь нет боли. Здесь нет стыда. Ты станешь таким же, как мы. Ты всегда будешь с нами... И с этим парнем, он тебе так понравился? Мама все видит, глупыш. Ты можешь рассказать своей маме все. Джиён попятился. Спиной в стену. Почему сзади вместо коридора оказалась стена? Мать сразу обхватила его — тёплая, пульсирующая, живая. Она начала втягивать его внутрь. Кожа на спине горела, будто по ней ползали тысячи мелких зубов. — Нет! — закричал он. — Не-е-ет! Сын Хён! Где ты?! Сын Хён!!! Голос сорвался в хрип. Изо рта вылетела слюна, смешанная с кровью от прикушенной губы. В конце коридора снова появился Сын Хён. Опять та же картина... Настоящий. Или нет? Джиен ещё не успел отдышаться, он покрылся холодным потом. Главврач шёл быстро, белый халат развевался. Лицо было красивым, спокойным. Но когда он приблизился, Джиён увидел, что глаза, которые ему так нравились... Их не было, но он испугался... Он был уверен , что Сынхен не сводил взгляд с него. — Я здесь, — сказал Сын Хён. Голос звучал тепло. Но эхо от длинного пустого коридора повторяло за ним тысячи других голосов: «Здесь... здесь... здесь...» Джиён рухнул на колени прямо в коридоре. Он ткнулся лбом в пол и зарыдал — громко, отчаянно, с икотой и всхлипами. — Спаси меня... пожалуйста... я схожу с ума... я не знаю, что реально... Руки — холодные, большие — легли ему на голову. Пальцы запутались в волосах. Джиён вздрогнул от облегчения и ужаса одновременно. Потому что он чувствовал их. Чувствовал запах. Чувствовал тепло от рук... Тепло ли? Но когда он поднял глаза, перед ним снова никого не было. Только пустой коридор. Только обычные белые стены. Только далёкий звук шагов медбрата, который, оказывается, никуда не исчезал и теперь стоял в нескольких метрах и смотрел на него с брезгливым ужасом. — Ты совсем ебанулся, — тихо сказал медбрат. — Вставай и в душ вали. Мне ещё и мыть тебя придется, чтобы ты не утопился блять. Джиён остался сидеть на полу. В голове продолжали шептать голоса. Они уже не смеялись. Они просто повторяли одно и то же, как молитву: — Мы всегда с тобой... всегда с тобой... всегда с тобой... А где-то глубоко внутри, в самой крошечной трещине сознания, всё ещё теплилась мысль: Если Сын Хён не придёт по-настоящему... я сам пойду к ним. К маме. К папе. К сестре. В стену. В темноту. Лишь бы не это. Лучше умереть, чем бояться. Я ведь сам Джи... Джи... Джи? Кажется Джи... Не предстало мне, Джи, чего-то бояться. Он закрыл глаза и позволил медбрату снова поднять себя. Ноги не шли. Тело не хотело. Но его всё равно повели дальше. Джиёна втащили в душевую. Медбрат грубо прислонил его к стене и начал расстёгивать смирительную рубашку. Пальцы двигались быстро, раздражённо. — Только попробуй дёрнуться, — предупредил он. — Я тебя обратно так затяну, что кости хрустнут. Рубашку сняли. Руки Джиёна бессильно повисли вдоль тела — онемевшие, чужие. Кожа под тканью была красной, в глубоких вмятинах от ремней. Он даже не попытался прикрыться. Просто стоял, слегка покачиваясь, глядя в одну точку на кафеле. Вода включилась. Холодная. Ледяная. Она ударила по плечам, по голове, по спине. Джиён вздрогнул всем телом. Медбрат работал быстро и без лишних нежностей: намылил грубой мочалкой, окатил водой, смыл все с ног, с бёдер, с живота. Всё механически, как моют пол в палате. Но для Джиёна это, кажется, растянулось на часы. Вода текла медленно, и была с ржавчиной. Каждая капля падала на кожу и оставалась там вечность, прожигая до костей. Холод проникал глубже и глубже — в мышцы, в суставы, в позвоночник. Джиён чувствовал, как замерзает изнутри. — Холодно... — прошептал он. — Терпи, — бросил медбрат где-то очень далеко. Но голоса были ближе. Они окружили его со всех сторон. Мама стояла прямо под струёй воды — мокрая, серая, с волосами, прилипшими к лицу. — Мойся тщательнее, сынок. Ты же весь грязный. Как маленький. Помнишь, как ты обкакался в пять лет? Мы тогда так смеялись... — Скоро закончим? — Шепотом спросил Джиен. — Терпи. — Раздражённо ответил медбрат.. Папа сидел на краю слива, вода текла сквозь его тело, не оставляя следов. — Грязный. Всегда был грязным. Внутри и снаружи. — Скоро закончим? — спросил Джиен. — Терпи. — через зубы процедил медбрат. Сестра гладила его по руке — пальцы проходили насквозь, оставляя ощущение гнили. — А твой парень всё видит. Смотрит, как ты стоишь голый и дрожишь. Ему будет противно. Джиён зажмурился. Но даже под закрытыми веками картинка не исчезла. Вода продолжала литься. Медленно. Бесконечно. Он чувствовал каждую струйку, как она стекает по позвоночнику, по ягодицам, по ногам, смывая грязь, но не смывая стыд. Стыд въелся глубже любой грязи. — Мы скоро закончим? — Шепотом спросил Джиен. — Нет! — уже крикнул медбрат. Время тянулось. Джиен стоял под водой целую вечность. Руки медбрата казались чужими щупальцами — они скользили по телу, намыливали, тёрли, но Джиёну казалось, что они копаются внутри него. Выворачивают рёбра. Достают сердце и показывают всем, как развлечение. — Пожалуйста... быстрее... — выдавил он. — Уже заканчиваем, — ответил медбрат. Голос звучал нормально. Спокойно. Но для Джиёна это было как приговор: «Ты будешь стоять здесь всегда». Он начал считать капли. Раз... два... три... На счёте «сто сорок семь» вода всё ещё лилась. На «четыреста двадцать» медбрат уже выключил кран, но Джиён продолжал слышать шум воды. Кап. Кап. Кап. Она лилась внутри головы. Лилась в ушах. Лилась в лёгких. Его вытерли грубым полотенцем. Кожа покраснела, горела. Надели чистую одежду — тонкую больничную пижаму. Потом снова смирительную рубашку. Туго. Больно. Локти прижали к бокам, кисти — к животу. Знакомое, удушающее давление. Джиён не сопротивлялся. Он всё ещё стоял под несуществующим душем. Вода продолжала течь. Холодная и бесконечная. Он дрожал, хотя тело уже было сухим. Когда его вывели обратно в коридор, время наконец немного отпустило. Но не до конца. Вода всё ещё шумела где-то внутри. Далеко. Но неумолимо.. Только капли. Кап. Кап. Кап. Внутри черепа. Это было по всем нервам. Голова раскалывалась, а живот урчал. Ноги всё ещё плохо слушались, но медбрат уже не хотел возиться. Он просто подтолкнул его в спину и повёл по коридору дальше — в сторону столовой. — Кормить тебя надо, а то совсем загнёшься, — буркнул он. — И не вздумай опять орать. Иначе в палате сдохнешь от голода. Столовая встретила запахом... влажного дерева? Несколько пациентов сидели за длинными столами, кто-то ел молча, кто-то раскачивался на месте. Свет здесь был чуть теплее, но для Джиёна он всё равно резал глаза. В дальнем углу сидел Дэсон. Как только он увидел их, сразу вскочил. С растрёпанными волосами и глазами, которые всегда бегали, будто искали что-то невидимое. Он подбежал почти бегом, остановившись в паре шагов от Джиёна. — Джиён! Ты как? — голос у Дэсона был взволнованный, чуть дрожащий. — Я слышал, ты опять ночью кричал... и утром тоже. Лицо у тебя... бледное совсем. Тебя били? Я вижу следы. И глаза... Джиён только молча смотрел на него. Сейчас он не знал, можно ли ему верить. А вдруг и Дэсон — часть этого? Вдруг он тоже ненастоящий? Медбрат тяжело вздохнул, глядя на часы. — Короче, Дэсон, присмотри за ним. Покорми, если сможет есть. Я на перекур. Если что — зовёшь. Только без истерик ваших. Я после первой выходки чуть не вылетел с остальными. Он не стал ждать ответа. Просто развернулся и ушёл, громко хлопнув дверью столовой. Теперь они остались вдвоём. Почти. Остальные пациенты были слишком заняты своими мирами, чтобы обращать внимание. Дэсон осторожно взял Джиёна за локоть, прижатый рубашкой к телу. — Пойдём сядем, а? Ты весь дрожишь. Опять холодно было? Или... они приходили? Джиён позволил отвести себя к столу. Сел. Перед ним поставили миску с тёплой рисовой кашей. Ложку держал Дэсон — он аккуратно зачерпнул и поднёс ко рту Джиёна. — Давай, хоть немного. Тебе нужно силы. Ты же хочешь дождаться Сын Хёна, правда? Он сегодня тоже должен быть тут, я слышал. Кстати по твоей вине же. Джиён открыл рот. Каша была безвкусной, как бумага. Пока он медленно жевал, в голове снова зашумела вода из душа. Кап. Кап. Кап. Время снова начало растягиваться. Дэсон что-то говорил — успокаивал, спрашивал про ночные кошмары, про семью, — но слова доходили с опозданием, будто через толстый слой ваты. В какой-то момент Джиён поднял глаза и увидел, как за спиной Дэсона на стене проступает тень мамы. Она улыбалась и медленно качала головой: «Не ешь. Они тебя отравят. Все хотят, чтобы ты остался слабым». Джиён вздрогнул, каша застряла в горле. — Дэсон... — хрипло прошептал он. — Ты... настоящий? Дэсон моргнул, потом мягко улыбнулся и кивнул. — Настоящий. Самый настоящий. Я здесь. И не уйду, пока твой сопровождающий не вернётся. Ешь давай. Я с тобой. Еда точно не отравлена! Гарантирую! Он снова поднёс ложку. Джиён ел. Медленно. А внутри всё дрожало. Столовая казалась слишком большой, слишком пустой, хотя людей было достаточно. Голоса шептали где-то на границе слуха. Смех. Шум воды. И где-то очень далеко — надежда, что Сын Хён действительно придёт сегодня. Но пока рядом был только Дэсон. С его тёплым, чуть нервным голосом и ложкой в руке. Единственный якорь в этом белом, текущем, бесконечном дне. Джиён глотал кашу медленно, почти через силу. Каждая ложка, которую подносил Дэсон, казалась тяжёлой и липкой. Вкус отсутствовал полностью — только ощущение теплой массы, которая комом ложилась в желудок. Дэсон сидел рядом, чуть наклонившись, и говорил тихо, чтобы не привлекать лишнего внимания других пациентов. — Ты сегодня совсем плохой, да? Глаза красные... и дрожишь весь. Они ведь приходили ночью? Да? Видения твои? — Дэсон говорил осторожно, но в его голосе сквозила искренняя тревога. Он вытер уголок рта Джиёна салфеткой, будто ухаживал за ребёнком. — Слушай, не загоняйся ты так... Не думай, что ты сумасшедший, может они не галлюцинация, я тоже их, например, вижу. Джиён не ответил сразу. Он смотрел на руки Дэсона — худые, с немного обкусанными ногтями. Настоящие ли? Или просто ещё одна иллюзия, которая вот-вот растворится? Вдруг за спиной Дэсона снова проступила тень сестры. Она стояла, наклонив голову набок, и улыбалась слишком широко. Вода из невидимого душа всё ещё капала с её волос на пол, хотя вокруг было сухо. — Не верь ему, — прошептала она прямо в ухо Дэсону. — Он тоже хочет, чтобы ты остался здесь навсегда. Все они хотят. Если ты им поверишь, останешься здесь навсегда. Он нас не видит. Джиён резко дёрнул головой, чуть не сбив ложку. — Они... они здесь, Дэсон, — выдохнул он хрипло. — Сестра. Она стоит прямо за тобой... Дэсон замер на секунду, потом медленно обернулся. Только пустая стена и столик в углу, за которым сидел старик и что-то бормотал себе под нос. — Нет никого, Джиён, — мягко сказал Дэсон, возвращаясь взглядом к нему. — Это они просто играют с нами. Пытаются запутать тебя, чтобы ты считал себя сумасшедшим. Но я рядом. Я не дам им тебя забрать. Ещё пару ложек, ладно? Тебе надо поесть, пока Сын Хён не пришёл. Он не любит, когда пациенты совсем слабые. Имя «Сын Хён» подействовало как слабый электрический разряд. Джиён вздрогнул, в глазах на секунду потеплело. Он вспомнил теплые пальцы в своих волосах, низкий голос, тепло груди. Это было реально. Должно было быть. — Он правда придёт сегодня? — спросил Джиён шёпотом, почти умоляюще. — Ты слышал? Медбрат сказал что-нибудь? Дэсон кивнул, хотя наверняка ничего не слышал. — Должен. После случая с тобой, он решил задержаться на день. Ты только держись. Не кричи, не дёргайся. А то опять в палате закроют или укол сделают. Я буду рядом, пока он не появится. Он продолжал кормить. Ложка за ложкой. — Он правда придёт сегодня? — спросил Джиён шёпотом. — От кого ты услышал? Дэсон кивал и медленно кормил его. Время снова тянулось странно — каждая секунда растягивалась, но уже не так мучительно, как в душе. — Он правда придёт сегодня? — спросил Джиён. Дэсон запихнул ложку ему в рот особенно быстро и начал говорить о своем без остановки: про то, как вчера в саду видел птиц, про то, что скоро будет теплее, про какие-то глупые истории из своей прошлой жизни «на воле». Голос у него был ровный, немного нервный, но живой. Он был якорем. В какой-то момент Джиён почувствовал, как по щеке скатилась слеза. Он не мог её вытереть — руки были прижаты рубашкой. Дэсон заметил и аккуратно смахнул её большим пальцем. — Всё будет хорошо, — прошептал он. — Мы с тобой. И главврач тоже. Он хороший. Он тебя не бросит... Правда не пойму где вы познакомились. Джиён просто кивнул. Очень слабо. Внутри всё ещё шумела вода, шептали голоса, но они стали чуть тише. Пока рядом сидел Дэсон, который не смеялся над ним и не бил, а просто кормил с ложечки и говорил спокойные слова. Но где-то в глубине сознания уже зрела новая волна страха: а что если Дэсон тоже исчезнет? Что если он просто очередной призрак, которого заберут, как только медбрат вернётся? Дверь столовой скрипнула. Кто-то вошёл. Джиён резко повернул голову, сердце заколотилось. Но это был не Сын Хён. Пока не он. Медбрат, в руках у него была папка, взгляд скользнул по залу и остановился на Джиёне и Дэсоне. — Всё, хватит. Перерыв окончен, — буркнул он. — Дэсон, молодец, что присмотрел. А ты, Квон, пошли обратно. Обход скоро. Дэсон быстро поставил миску и встал, будто хотел что-то сказать в защиту, но медбрат только махнул рукой: — Не лезь. Иди на место. Джиён не сопротивлялся. Он позволил себя поднять. Ноги были ватными, живот всё ещё ныли от вчерашнего удара, а смирительная рубашка снова казалась теснее обычного. Дэсон проводил его взглядом, полным беспокойства, и тихо прошептал напоследок: — Держись, Джиен... Он придёт. Джиен немного ушел в прострацию... Квон Джиен... Так он Квон Джиен... Обратный путь в палату показался ещё длиннее, чем путь в столовую. Коридор снова начал дышать. Стены то сжимались, то расходились. Из трещин снова тянулись серые руки. Они хватали его за щиколотки, за края пижамы, скользили по ткани рубашки. — Останься с нами... — шептали ему откуда-то из-под пола. — Не уходи... Медбрат шёл молча, крепко держа Джиёна за плечо. Он как будто ничего не замечал. Джиен понял, что если закрыть глаза, чужие прикосновения уже не такие отчётливые. Когда они вошли в палату, медбрат почти толкнул Джиёна на матрас. Тот упал на бок, свернулся, насколько позволяла рубашка. Запах в палате всё ещё стоял — лёгкий, но въедливый запах мочи, который не до конца выветрился. — Лежи тихо, — сказал медбрат, поправляя ремни на рубашке. Затянул чуть сильнее, чем нужно. — Не ори, не бейся. Если будешь себя хорошо вести — может... Ну тот, которого ты постоянно зовёшь и зайдёт. А если опять начнёшь — я тебе сам успокою. Понял? Джиён кивнул, уткнувшись лицом в подушку. Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал глухо. Он остался один. Он лежал, прислушиваясь к каждому звуку. Сердце колотилось тяжело и неровно. Голоса вернулись — теперь они были тише, но настойчивее. Они шептали из углов, из-под кровати, из потолка. — Он не придёт... — Ты грязный... мокрый... ненужный... — Дэсон тоже скоро тебя бросит... — Они все тебе лгут... — Ты никому не ужин Джиён зажмурился сильнее. Он пытался вызвать в памяти лицо Сын Хёна — карие глаза, прохладные... Или теплые пальцы, низкий успокаивающий голос. Но вместо этого видел только искажённые версии: с чёрными провалами вместо глаз, с червями в улыбке, с руками, которые тянулись к шее, чтобы задушить. Или к глазам, чтобы их выколоть... — Приди... — прошептал он в подушку. — Пожалуйста... Сын Хён... Я больше не могу... Слёзы снова потекли. Тихо. Горячо. Он не мог их вытереть. Мог только лежать, сжавшись в тугой комок, и ждать. Ждать, когда белая палата снова оживёт. Или окончательно поглотит его. За дверью послышались шаги. Джиён замер, затаив дыхание. Сердце заколотилось быстрее. Это мог быть он. Или никто... Сын Хён появился внезапно, как всегда. Просто в какой-то момент палата перестала быть пустой. Он стоял посреди комнаты — высокий, в безупречно белом халате, с тёмными волосами, зачёсанными назад. Глаза были тёплыми. Настоящими. Без чёрных провалов. Без червей. Джиён поднял голову и на секунду перестал дышать. — Вы... вы пришли... Вы правда пришли... Сын Хён не ответил словами. Он подошёл быстро, присел на край матраса и начал расстёгивать ремни смирительной рубашки. Пальцы двигались уверенно, спокойно. Один ремень за другим. Ткань ослабла, потом сползла с плеч Джиёна, освободив руки. Как только руки стали свободны, Джиён буквально рухнул вперёд. Он вцепился в Сын Хёна, как утопающий, уткнулся лицом ему в грудь, обхватил руками за талию и прижался всем телом. Ноги запутались в простыне, но ему было всё равно. Он дрожал крупной, неконтролируемой дрожью. — Они... они все... — заговорил он сбивчиво, захлёбываясь словами и слезами. — Медбрат... он бил меня... ногой в живот... я... я не сдержался и прямо на полу... а он просто плюнул и ушёл... Все смеялись... стены смеялись... мама, папа, сестра — они приходили снова... трогали меня... шептали, что я грязный... что я должен умереть и что ты... — Джиен шмыгнул носом, — бросишь меня, что я тебе не нужен такой... Голос Джиёна срывался. Он говорил быстро, почти бессвязно, вжимаясь лицом сильнее в белый халат. Слёзы моментально промочили ткань. — Дэсон кормил меня... но я не знаю, настоящий ли он... я ничего не знаю. Он говорил со мной о них, он все знает. А ещё в душе вода текла целую вечность... они все смотрели... все хотят, чтобы я сломался... чтобы я пошёл к ним... в стену... В ад. Я не могу больше... Я устал... Я грязный... я мокрый... я ненавижу их всех... Сын Хён молчал. Он просто обнял его. Одной рукой крепко прижал к себе, другой начал медленно гладить по спине — от лопаток до поясницы, широкими, тёплыми кругами. Пальцы были большими, уверенными. Каждый проход ладони снимал часть напряжения, но дрожь всё равно не унималась. — Тише, — наконец тихо сказал Сын Хён. Голос был низким, глубоким, как всегда. — Я здесь. Дыши. Джиён всхлипнул и ещё сильнее вжался в него, будто хотел пролезть под кожу. Руки, только что освобождённые, судорожно мяли ткань халата на спине Сын Хёна. Он продолжал жаловаться — тихо, надрывно, как ребёнок: — Медбрат сказал, что я разговаривал сам с собой... но вы же были... вы были, правда? Вы гладили меня... Я не придумал... Они все против меня... Все хотят, чтобы я остался один... чтобы я сошёл с ума окончательно... Сын Хён не прерывал. Он продолжал гладить — теперь уже по волосам, по затылку, по шее. Пальцы запутывались в спутанных прядях, медленно распутывали их, массировали кожу головы. Прохладные, успокаивающие прикосновения. От них по позвоночнику Джиёна разливалось слабое, но такое нужное тепло. — Никто не заберёт тебя, — тихо произнёс Сын Хён, не переставая гладить. — Ты в безопасности. Я с тобой. Джиён зарыдал сильнее. Слёзы текли ручьём, тело сотрясалось от рыданий, но он не отпускал. Он держался за Сын Хёна, как за единственное настоящее в этом белом кошмаре. А тот продолжал гладить его — медленно, терпеливо, не торопясь. Большая ладонь скользила по спине, по плечам, по волосам, снова и снова. Сын Хён продолжал гладить его по спине ещё несколько долгих секунд, потом медленно, но уверенно взял Джиёна за лицо обеими руками. Большие холодные ладони обхватили его горящие щёки, большие пальцы аккуратно смахнули мокрые дорожки слёз. Он слегка приподнял лицо Джиёна, заставив посмотреть ему в глаза. — Хватит, — сказал Сын Хён тихо, но твёрдо. В уголках его губ появилась едва заметная нежная, чуть игривая улыбка. — Перестань плакать. Ты сильный парень, Джиён. Не пристало такому сильному мужчине так заливаться слезами. Смотри, какие красивые глаза, а ты их портишь. Джиён мгновенно затих. Рыдания оборвались, будто кто-то повернул выключатель. Он только часто и прерывисто дышал, глядя на Сын Хёна широко раскрытыми, мокрыми глазами. Слёзы ещё блестели на ресницах, но новые уже не текли. Сын Хён улыбнулся шире — мягко, почти ласково, с той самой игривостью, которая так редко появлялась в этом белом аду. — Вот так лучше, — прошептал он, большим пальцем нежно поглаживая Джиёна по скуле. — Смотри, какой ты сейчас милый, когда не плачешь. Глаза блестят, щёки красные... Как маленький испуганный котёнок, которого только что вытащили из под дождя. Он слегка наклонился и коснулся лбом лба Джиёна, тепло выдохнув. Пальцы продолжали нежно перебирать его волосы на затылке. — Ну что, мой сильный мальчик? Будешь дальше жаловаться или дашь мне тебя просто подержать? — в голосе скользнула лёгкая, тёплая насмешка, но без капли злости. Только забота и что-то ещё... что-то очень мягкое и близкое. Джиён судорожно вдохнул, всё ещё держась за халат Сын Хёна, но уже не так отчаянно. Щёки горели не только от слёз. Он уткнулся носом в шею врача, пряча лицо, и тихо, почти шёпотом, ответил: — ...подержите... пожалуйста. Сын Хён тихо засмеялся — низко, бархатно, вибрацией отдаваясь в груди. — Конечно подержу. Иди сюда, сильный мой. Он снова обнял его крепче, одной рукой прижимая к себе, а второй продолжая нежно гладить по спине и волосам. Пальцы иногда игриво запутывались в прядях, слегка дёргая, будто поддразнивая. Джиён прижался ещё ближе, чувствуя, как тепло тела Сын Хёна медленно прогоняет страх. В этот момент палата перестала быть такой холодной и страшной. Сын Хён не отпускал его. Он просто сидел на краю матраса, крепко обнимая Джиёна, и продолжал медленно гладить его по спине и затылку. — Вот так, — тихо мурлыкал он, почти в самое ухо. — Хороший мальчик. Сильный, красивый и больше не плачет. Я же знал, что ты можешь. Смотри, как быстро послушался. Джиён только глубже уткнулся лицом в шею Сын Хёна. От него пахло чем-то тёплым, своим. Этот запах успокаивал лучше любых лекарств. Дыхание постепенно выравнивалось, дрожь в теле становилась меньше, хотя полностью не проходила. — Я не сильный... Я... — прошептал Джиён едва слышно, но без слёз. Сын Хён тихо хмыкнул. В этом звуке не было осуждения — только мягкая, ласковая насмешка. — Ну и что? — Он слегка отстранился, взял Джиёна за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза. Взгляд был тёплым, с искорками. — Ты думаешь, я такого не видел? Ты человек, Джиён. Живой. Иногда живые люди пугаются так сильно, что тело само решает. Это не делает тебя слабым. Это делает тебя... — он провёл большим пальцем по нижней губе Джиёна, — очень милым и честным. Джиён покраснел ещё сильнее. Он попытался опустить взгляд, но Сын Хён не позволил, удерживая его лицо. — Не прячься, — сказал он уже мягче, почти шёпотом. — Мне нравится, когда ты такой. Мой маленький сильный котёнок. Он наклонился и очень нежно, едва касаясь, поцеловал Джиёна в висок. Потом в скулу. Потом в уголок глаза, где ещё блестели остатки слёз. Каждое прикосновение было лёгким, тёплым, почти щекотным. Джиён вздрогнул, но уже не от страха — от чего-то другого, сладкого и пугающе приятного. — Не надо... — прошептал он, хотя руки сами сильнее вцепились в халат Сын Хёна. — Надо, — ответил тот с лёгкой улыбкой. — Потому что ты весь напряжённый. А я хочу, чтобы ты расслабился. Чтобы хоть немного почувствовал, что тебя здесь защищают. Сын Хён снова привлёк его к себе, уложил голову Джиёна себе на плечо и продолжил гладить — теперь уже обеими руками. Одна рука медленно скользила по спине под рубашкой, разминая ноющие мышцы, вторая запутывалась в волосах, нежно массируя голову. Иногда пальцы игриво дёргали за прядь или проводили по уху, вызывая мурашки. — Вот так... дыши со мной, — прошептал он. — Вдох... выдох... Хороший. Ещё раз. Видишь, как легко слушаешься? Такой послушный, когда не плачет. Джиён закрыл глаза. Тело постепенно тяжелело, прижимаясь к Сын Хёну всё плотнее. Страх и стыд отступали, растворяясь в этих тёплых руках, в тихом голосе и лёгких игривых прикосновениях. Он даже позволил себе слабо улыбнуться — совсем чуть-чуть, уголком губ. — Вы... вы меня не бросите? — тихо спросил он, почти засыпая. Сын Хён поцеловал его в макушку и ответил шёпотом, с нежной улыбкой в голосе: — Не брошу. Куда я денусь от такого милого и сильного мальчика? А теперь просто лежи и отдыхай. Я никуда не уйду. Он продолжал гладить его — медленно, ласково, с той самой игривой нежностью, которая заставляла Джиёна чувствовать себя одновременно защищённым и... нужным. Впервые за долгое время в белой палате стало почти тепло. Джиён уснул в его руках. Тепло. Спокойно. Глубоко. Голова на плече Сын Хёна, руки всё ещё слабо вцепившиеся в белый халат, дыхание ровное, подстроенное под спокойный... ритм? А точно ли там был ритм? чужой груди. Последнее, что он почувствовал — мягкий поцелуй в макушку и тихое: «Спи, котик мой». А потом — пустота. Он проснулся резко, как от толчка. Сердце сразу заколотилось где-то в горле. Комната была холодной... Мертвой. Сын Хёна рядом не было. Матрас пустой. Только он сам — свернувшийся калачиком, в мятой больничной одежде, с руками, свободно лежащими вдоль тела. Смирительной рубашки тоже не было. Кто-то, видимо, снял её, пока он спал. Или это тоже приснилось? Нет, это же Сын Хён ее снял... Джиён медленно сел. Голова кружилась. Он огляделся — дико, с растущей паникой. Ни следа. Ни запаха. Ни складки на простыне, где мог бы сидеть Сын Хён. Только холодный воздух и тишина. — Нет... — прошептал он. Голос хриплый, сорванный. — Нет, только не снова... Он прижал ладони к лицу. Кожа на щеках ещё помнила прикосновение больших пальцев. Губы помнили дыхание у виска... Призраки ведь не дышат? Он даже чувствовал лёгкий запах халата... или ему казалось? Джиён резко встал. Ноги подкосились, он схватился за спинку кровати. В голове сразу закрутилось: Он был. Был. Он держал меня. Гладил. Называл сильным. Целовал в висок. Говорил, что не бросит... Но палата молчала. Только белые стены равнодушно смотрели на него. Он подошёл к двери и ударил в неё кулаком — слабо, потом сильнее. — Эй! Кто-нибудь! Тишина. Джиён сполз по двери на пол, прижался спиной и обхватил колени руками. Слёзы снова подступили, но он вспомнил слова Сын Хёна и яростно закусил губу, пытаясь сдержаться. Ты сильный. Не пристало тебе плакать. Слеза всё равно скатилась. Одна. Горячая. Он быстро смахнул её. В углу палаты медленно начала проступать тень. Сначала просто силуэт, потом — сестра. Она сидела на корточках, обхватив колени, и смотрела на него с грустной, почти ласковой улыбкой. — Он опять ушел, да? — прошептала она. — Бедный братик. Ты так стараешься быть сильным... а он всё равно оставляет тебя одного. Джиён зажмурился и уткнулся лицом в колени. — Уйди... — выдохнул он. — Пожалуйста, уйди... Но она не ушла. А вскоре к ней присоединились и другие голоса. Тихий смех. Шёпот. Капли невидимой воды где-то в потолке. Джиён сидел на полу ещё несколько секунд, дрожа и пытаясь сдержаться. Но что-то внутри наконец лопнуло. Он резко поднял голову и уставился на сестру в углу. Глаза его горели — не страхом, а злостью. Чистой, горячей, давно копившейся яростью. — Убирайся, — процедил он сквозь зубы. Голос был низким, хриплым, но уже не жалобным. — Убирайся нахуй отсюда, сука. Сестра только наклонила голову, улыбаясь всё той же мёртвой улыбкой. Джиён вскочил. Ярость хлестнула по телу, как ток. — Я сказал — УБИРАЙСЯ! — заорал он, хватая первое и единственное, что попалось под руку — матрас. Он с силой швырнул его в угол. — Все убирайтесь! Мама! Папа! Вы сдохли! Сдохли, слышите?! Оставьте меня в покое, твари гнилые! Он метался по палате, как зверь в клетке. Сорвал тонкую простынь и с остервенением начал рвать его руками. Ткань трещала, нитки лопались. Он рычал, слюни летели изо рта. — Ненавижу! Ненавижу вас всех! Медбрата этого ебаного! Дэсона! Врачей! Всех, кто смотрит и смеётся! Сын Хён — тоже пошёл нахуй, если не может остаться по-настоящему! Пиздабол Чертов! Он схватил подушку и начал бить ею об стену. Раз за разом. Сильнее. Жестче. Наполнитель полетел в воздух белыми хлопьями. Потом схватил матрас, он начал пинать его ногами — яростно, без остановки, пока не сбил пальцы. — Убирайтесь! Все! Из моей головы! Из этой комнаты! Я не хочу вас видеть! Не хочу слышать! Сдохните уже по-настоящему! Голоса вокруг только усилились. Смех. Шёпот. Теперь они звучали со всех сторон, будто насмехались над его вспышкой. — Слабый... всё равно слабый... притворяется сильным... Джиён завыл от ярости. Он бросился к стене и начал колотить по ней кулаками. Кожа на костяшках мгновенно разбилась, кровь размазалась по белой краске. — ЗАТКНИТЕСЬ! ЗАТКНИТЕСЬ, БЛЯДЬ! Он сорвал со стены мягкую поверхность и разодрал пальцы в кровь. Вся палата за несколько минут превратилась в разгром. Даже если особо вещей и не было. Джиён стоял посреди этого хаоса, тяжело дыша, с растрёпанными волосами и безумными глазами. Руки кровоточили. Грудь ходила ходуном. — Я вас всех убью... — прошептал он хрипло, почти с наслаждением. — Если вы не уйдёте... я сам вас убью... всех... Он сполз на пол и уставился в пустоту. Ярость всё ещё кипела внутри, но уже смешивалась с пустотой и отчаянием. Где-то в коридоре послышались быстрые шаги. Кто-то бежал на шум. В палату вбежали сразу трое: медбрат, который его бил раньше, ещё один санитар покрепче и медсестра с шприцем в руках. — Опять этот псих разбушевался! — рявкнул медбрат. Джиён вскочил с пола, как зверь. Глаза горели безумием, руки в крови, лицо искажённое яростью. — Не подходите! — заорал он, пятясь к стене. — Не трогайте меня, суки! Я вас всех порешу! Первым к нему бросился крепкий санитар. Джиён с диким криком кинулся на него, ударил разбитым кулаком в грудь, попытался укусить. Но его быстро схватили за руки. — Держи его! Держи, блядь! Джиён брыкался как одержимый. Он орал, вырывался, лягался ногами, пытаясь попасть по коленям и паху. Один сильный удар пришёлся медбрату по бедру. — Отпустите! Я вас всех ненавижу! Убью! УБЬЮ, СЛЫШИТЕ?! Его повалили на пол лицом вниз. Санитар придавил коленом спину, медбрат заломил руки за спину. Джиён продолжал извиваться, биться головой об пол, кричать так, что голос срывался в хрип. Медсестра быстро приблизилась. Она ловко воткнула иглу ему в плечо, прямо сквозь ткань пижамы. Джиён зарычал, дёрнулся ещё сильнее, но санитар только сильнее прижал его к полу. — Тихо, тихо, урод... Сейчас успокоишься. — Не надо! Не надо, нет! — орал Джиён, чувствуя, как холодная жидкость растекается по мышцам. — Сука... я вас всех... я... Голос начал слабеть. Ярость всё ещё кипела внутри, но тело предавало. Руки и ноги становились тяжёлыми, ватными. Мир начал расплываться по краям. — Нееет... — уже тише, почти жалобно выдохнул он. — Не уходите... я не хочу... снова... Глаза закатились. Тело дёрнулось ещё пару раз в конвульсиях и обмякло. Его оставили лежать на полу. Медбрат тяжело выдохнул, вытирая пот со лба. — Совсем съехал. В следующий раз сразу колоть будем, без разговоров. И как он вообще снял рубашку? Медсестра молча убрала шприц. — Это буквально невозможно, пойдёмте по камере посмотрим — Дверь закрылась. Джиён лежал без сознания в разгромленной палате — маленький, сломанный, с кровоточащими руками и лицом, уткнутым в пол.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!