Вернутся к фанфику
Часть 4
17 августа 2026, 13:57Джиён очнулся от холода, в сознание приходил как после наркоза. Не осознавая окружение да и самого себя тоже.
Но холод пронизывал всё тело — от затылка до пяток. Он лежал на спине, на чём-то твёрдом и скользком. Глаза открылись с трудом — веки были тяжёлыми, то открывались, то закрывались . Свет над головой бил прямо в лицо, заставляя щуриться. Джиён попытался пошевелиться — и понял, что не может.
Руки были пристёгнуты. Ноги тоже. Запястья и щиколотки стягивали широкие, холодные ремни, прикрученные к металлическому столу. Он дёрнулся — металл звякнул, ремни натянулись, но не поддались. Тело было обнажённым. Он чувствовал, как холодный воздух касается кожи, как по ней бегут мурашки. Только бёдра прикрывала тонкая белая ткань — единственное, что ещё сохраняло видимость приличия. Но от этого становилось не легче.
Всё тело было влажным. Какая-то слизь покрывала грудь, живот, и почти бёдра — липкая, прохладная, с лёгким химическим запахом... или без запаха. Он не знал, что это. Не знал, как здесь оказался. Когда...
А потом он услышал шаги.
Медленные, ровные шаги. Они приближались со стороны — из-за головы, слева. Джиён попытался повернуть голову, но ремни на шее — он только сейчас их почувствовал — не давали. Он мог только смотреть в потолок перед собой, куда-то в свет и чуть мимо него.
Рядом с ним остановился кто-то невысокий. Джиён слышал дыхание — спокойное, размеренное. Слышал шорох резиновых перчаток. Потом увидел руки. В синих перчатках, с длинными пальцами. В одной — шприц. Тонкая игла блеснула под светом ламп.
— Нет... — выдохнул Джиён. Голос был хриплым, слабым, как у человека, который долго кричал. — Пожалуйста... не надо...
Чужие руки приблизились к его левой руке. Холодные пальцы в перчатках нащупали вену на локтевом сгибе. Джиён дёрнулся — всем телом, насколько позволяли ремни. Металл зазвенел громче.
— Отпустите меня! — закричал он. — Не трогайте! Я ничего не сделал! Отпустите!
Фигура над ним не реагировала. Только спокойно, с методичной точностью, начала обрабатывать кожу спиртом. Холод ватки обжёг вену. Игла приблизилась.
Джиён дёрнулся сильнее. Он колотил пятками по металлу, извивался, пытаясь сбросить ремни. Крик вырывался из груди — дикий, отчаянный, почти животный.
— НЕ НАДО! НЕ НАДО! ОТПУСТИ МЕНЯ! ОТПУСТИ УБЛЮДОК!
Тогда одна из рук — не та, что держала шприц, а другая — резко схватила его за подбородок. Сильно. До боли. Пальцы впились в челюсть, сдавили её, приоткрывая рот. Второй рукой доктор засунул ему в рот что-то белое и плотное. Кажется, бинт. Ткань заполнила рот, прижала язык, упёрлась в нёбо. Джиён захрипел, попытался выплюнуть, но не мог — бинт был слишком плотно утрамбованным. Он закашлялся, замотал головой, но руки уже отпустили его лицо.
Слёзы хлынули сами собой. Горячие, беспомощные, они текли по вискам в уши. Он смотрел на фигуру над собой — и не видел лица. Оно было просто... никаким. Ни черт, ни глаз, ни рта. Белое пятно там, где должно быть лицо. Как будто кто-то взял ластик и стёр всё человеческое, оставив только форму головы.
— Мммм! — замычал Джиён, дёргаясь в ремнях. — Ммммф! Мммм!
Он пытался кричать через бинт, но из горла вырывались только глухие, влажные звуки. Слёзы заливали глаза, мешая видеть. Но он всё равно видел эту фигуру. Этот человек взял шприц, и игла медленно приблизилась к руке Джиена.
«Они хотят меня убить», — промелькнула мысль. «Они хотят меня пытать? Сейчас. На этом столе. Они меня хотят разрезать? Чтобы я мучился... Хотят достать мои органы, мое сердце... ».
Кожа покрылась муражками, его начало лихорадочно трясти. Он замычал громче, отчаяннее. Пятки застучали по металлу — гулко, в такт сердцу. Он изгибался, пытаясь вырваться, но ремни держали крепко.
— Ммммф! Мммм!
В голове взорвался хаос. Он молился — без слов, просто образами, одними чувствами. Богам, которых никогда не знал. Высшим силам, которые, возможно, смотрели на него. Сын Хёну — единственному, кто мог его спасти, вытащить из этого места.
«Пожалуйста... пожалуйста... пусть это прекратится... пусть кто-нибудь придёт... я не хочу умирать... я не хочу... я боюсь... так боюсь... Мне страшно, мам, мне очень страшно...»
Безликий доктор наклонился ближе. Игла коснулась кожи. Джиён зажмурился так сильно, что перед глазами вспыхнули красные круги. Всё тело напряглось до предела, мышцы свело судорогой.
Он ждал боли. Ждал, что игла войдёт в вену — не как при обычном наборе крови, а по-другому. Глубоко. С искажённым намерением. Он ждал, что в шприце будет отрава — та самая, которая сначала парализует, а потом убьёт его. Чтобы он умирал медленно...
Игла вошла в вену.
Джиён вскрикнул — глухо, сквозь бинт. Всё тело дёрнулось, как от удара током. Он чувствовал, как металлический наконечник проколол кожу, как вошёл внутрь, в тёплую, пульсирующую плоть вены. Не больно. Но страшно. Так страшно, что мир вокруг начал темнеть по краям.
«Я умираю, — подумал он. — Они меня убивают. Это конец. Сын Хён... простите, что не дождался... я так хотел... я так хотел вас увидеть...»
Шприц опустел. Доктор вытащил иглу так же спокойно, как вводил — аккуратно, почти профессионально. Прижал к месту укола ватку. Джиён даже слабо чувствовал, как она пахнет спиртом. Или кровью. Он не понял.
— Ммммф... — простонал он. Мышцы начали расслабляться сами по себе — не по его воле. Тело становилось тяжёлым, ватным. Голова плыла. Свет над ним дрожал и расплывался.
«Они что-то вкололи, — пронеслась ленивая мысль в голове. — Яд... или паралитик. Теперь я не смогу двигаться, и они будут делать всё, что хотят. Резать. Колоть. Смотреть, как я умираю...зачем им это...»
Слёзы всё ещё текли. Он не мог их остановить. Не мог вытереть. Не мог даже повернуть голову. Только лежать. Смотреть в белый, слепящий потолок. Чувствовать, как тело становится чужим.
Безликий доктор сделал шаг назад. Джиён слышал, как скрипнули его туфли. Как он что-то записал — или показалось. Шуршание бумаги. Металлический звук — шприц опустили в лоток. И шаги, они удалялись.
Дверь открылась. Закрылась.
Джиён остался один.
Один на холодном столе, привязанный ремнями, с бинтом во рту, со слезами на висках и с мыслью: «Я умру здесь. Сейчас. И никто не узнает... где моя семья? Почему за мной никто не приходит?».
Он закрыл глаза. Веки были тяжёлыми — такими тяжёлыми, как будто кто-то положил на них камни. Он чувствовал, как сознание уплывает — в тёплую, чёрную пустоту. И последняя мысль, которая пронеслась в голове, была о Сын Хёне.
«Ангел... простите, что я оказался таким слабым... я хотел вас дождаться... правда хотел...»
Он провалился в темноту. Где-то далеко, очень далеко, он слышал голоса. Но они были чужими.
Наверное, он уже умер.
.
.
.
.
.
.
Джиён проснулся сразу. Он лежал на матрасе и смотрел в потолок. В голове было пусто. Не тихо — пусто. Как будто кто-то взял и выскреб всё содержимое черепной коробки.
Он моргнул. Раз. Два. Веки двигались с трудом. Он попытался вспомнить, что было до. Ничего. Только белый потолок. Только тишина. Только пустота.
Он медленно поднял руку. Левая. Она лежала вдоль тела — бледная, худая, с синими прожилками на запястье. Он поднял её перед собой — долго, неуклюже, как будто впервые видел эту часть себя. Повернул. Пальцы — тонкие, с обломанными ногтями, с запёкшейся кровью под ними.
Джиён смотрел на свою руку и не чувствовал её. Она была чужой. Как будто приставленной к нему. Он пошевелил пальцами — медленно, по одному. Большой. Указательный. Средний. Они двигались. Но он не чувствовал их. Только видел.
Он перевёл взгляд на другую руку. Правая. Такая же бледная. Такая же чужая. Он поднял её — тяжело, с усилием. Посмотрел. Покрутил. Ладонь. Запястье. Локоть. Это точно было его тело? Или чужое? Он не понимал.
Потом он посмотрел на себя. Грудь. Живот. Бёдра. Он был в обычной больничной одежде. Он не помнил, когда их надел... И почему было беспокойство... на подсознательном уровне он проверил свое тело... почему? Он не помнил, как сюда попал. Не помнил, кто он.
— я? — прошептал он. Голос был чужим — хриплым, сухим. Он попытался вспомнить имя. Ничего. Пусто. Только белая стена в голове.
Он сел. Медленно. С трудом. Голова закружилась — мир поплыл, качнулся, потом выровнялся. Джиён смотрел на свои ноги — босые, бледные, с синими венами, проступающими сквозь кожу. Он попытался пошевелить пальцами на ногах. Один. Два. Они двигались. Но он не чувствовал их.
— Я... — начал он, но не закончил. Мысль ускользнула, растаяла, как дым. Он не мог удержать её. Ни одну. Они появлялись и исчезали, не оставляя следа. Как будто по привычке он хотел что-то сделать или сказать, рефлекторно, но не успевал, голова пустела до того, как он что-то сделает.
Он встал. Ноги подкосились — он упал обратно на матрас, ударившись локтем. Больно. Или не больно. Он не мог понять. Должно быть больно, но он не почувствовал последующую боль... а почему вообще должно быть больно? Он снова встал — медленно. Он сделал шаг. Потом второй. Ноги двигались неуклюже, как у ребёнка, который только учится ходить. Он шаркал по полу, и смотрел перед собой. Белая комната. Матрас... Дверь.
Он подошёл к двери. Провёл пальцами по мягкому косяку. Он знал, что это дверь. Но не помнил, зачем она нужна. Не помнил, что за ней и почему он не хочет выходить отсюда?
— Где я? — прошептал он. Слова вырвались сами собой.
Он отошёл от двери. Прошёл к противоположной стене — несколько шагов, неуверенных, шатких. Прислонился к ней спиной. Холодно. Или нет. Он смотрел на комнату — белые стены, белый пол, белый потолок. Белая пустота. И он в ней — маленький и совсем потерянный.
Голова раскалывалась. Тупой, ноющей болью, которая пульсировала где-то в висках. Джиён прижал ладони к голове — и почувствовал, как пальцы касаются волос. Спутанных. Грязных. Давно не мытых. Он не помнил, когда мылся. Не помнил, когда ел. Не помнил ничего.
Он сделал глубокий вдох — грудная клетка расширилась, но лёгкие не наполнились. Как будто воздух был слишком плотным. Слишком тяжёлым. Он попытался вдохнуть глубже — и закашлялся. Сухо. Больно. В груди что-то сдавило.
Он начал ходить. От стены к стене. От стены к двери. От двери к стене. Шаги были неуверенными, шаткими — он спотыкался, хватался за стены, но продолжал идти. В голове не было мыслей — только белая пустота и давящая тяжесть. Ему казалось, что если он остановится, то провалится.
Он метался по палате — от одного угла к другому, как зверь в клетке. Дышал тяжело, прерывисто. Грудь сдавливало всё сильнее, в горле пересохло. Он открывал рот, но не мог вдохнуть — воздух не проходил.
— Что... что со мной... — прошептал он, останавливаясь посередине комнаты. Голова кружилась, мир плыл. Он упал на колени.
Он сидел на полу, обхватив голову руками, она ужасно раскалывалась... Джиен пытался понять. Что-то было не так. Он чувствовал это — каждой клеткой, каждым нервом, каждым вздохом. Что-то было неправильно. Но что — он не мог вспомнить. Не мог понять. Не мог даже подумать об этом.
Мысли ускользали. Они появлялись — и исчезали. Как вода сквозь пальцы. Он пытался удержать их, но они таяли, оставляя только белую пустоту и давящую, бесконечную тяжесть.
Он поднял голову и посмотрел на дверь.
— Что за дверью? — прошептал он. Но ответа не было. Только тишина. И он — один в этой белой комнате.
Время шло. Он сидел на полу, прижавшись к стене, и смотрел в одну точку. В голове только тяжесть. Только ощущение, что он плывёт — куда-то вниз, в чёрную пустоту, и не может остановиться. И с каждой минутой это чувство все ярче и ярче.
— Сын Хён... — прошептал он одними губами. Имя вырвалось само собой — откуда-то из глубины, из той части сознания, которая ещё была жива. Он не знал, кто это. Не помнил лица. Не помнил голоса. Но имя было тёплым.
Он закрыл глаза. Открыл снова. Белая комната. Белая пустота. И он — один.
— Сын Хён... — повторил он, уже громче. — Где вы...
Голос дрогнул. Слёзы подступили к глазам. Он не понимал, почему плачет. Не помнил, что случилось. Но слёзы текли — по щекам, по подбородку, на пол.
— Я не помню... — прошептал он. — Я ничего не помню...
Стояла тишина, даже эхо не раздавалось.
— Я не хочу умирать... — прошептал он.
Джиен даже не знал, почему сказал это. Не знал, что заставило его произнести эти слова. Но они были правдой. Единственной правдой, которую он чувствовал.
Он сжался в комок, обхватив колени руками, и закрыл глаза. Сознание плыло — медленно, тяжело, как вязкий туман. Он чувствовал, как проваливается — в темноту, в тишину, в никуда.
— Не хочу... — прошептал он уже сквозь сон.
И опять провалился.
Очнулся Джиен уже на матрасе.
Всё тело было ватным, тяжёлым, как будто он спал не часы, а вечность. Голова болела — глухо, ноюще, и в висках пульсировало. Но он помнил сон. Сон был красочным. Ярким. Такой, что хотелось провалиться в него снова.
Там было зелено. Очень зелено. Густая трава под ногами, большие раскидистые деревья, с которых свисали ветки, касаясь плеч. Солнце пробивалось сквозь листву, оставляя на земле золотистые пятна. Джиён шёл по тропинке — босиком, чувствуя, как трава щекочет ступни, как земля мягко пружинит под ногами. Рядом с ним шёл кто-то. Высокий. Тёплый. Джиён не видел его лица, но чувствовал присутствие — уверенное, спокойное. Кто-то держал его за руку. Пальцы были большими, сухими, с выступающими венами. Джиён сжимал их в ответ и чувствовал себя в безопасности.
— Куда мы идём? — спросил Джиён во сне. Голос был молодым, без хрипоты, свободным.
— Туда... — ответил кто-то рядом. Низкий, тёплый голос. Знакомый. — Где ты будешь счастлив.
Джиён улыбнулся. Ему было легко. Светло. Воздух пах травами, цветами и чем-то ещё — чем-то, что он не мог назвать, но что было правильным. Он хотел идти вечно. Хотел никогда не просыпаться.
А потом он проснулся.
И мир снова стал белым. Холодным. Пустым.
Он лежал на матрасе, глядя в потолок, и чувствовал, как красочный сон ускользает: Зелень исчезла. Солнце погасло. Тёплая рука исчезла.
Джиён закрыл глаза. Попытался вернуть сон — представить траву, деревья, солнце. Но в голове была только белизна. Только давящая тишина.
— Нет... — прошептал он. — Не уходи... пожалуйста...
Но сон не возвращался.
Джиён перевернулся на бок, подтянул колени к груди и закрыл глаза. Тело ныло — каждая мышца, каждая кость. Воздуха всё ещё не хватало. Он дышал тяжело, прерывисто, и каждый вдох давался с трудом.
— Я устал... — прошептал он в подушку. — Я так устал...
Он лежал так долго. Глаза слипались, сознание медленно уплывало. В голове не было мыслей...
Он заснул.
А потом кто-то дёрнул его за плечо.
Резко. Сильно. Джиён вскочил — сердце подпрыгнуло и заколотилось где-то в горле, в висках, в груди. Он почти закричал, но звук застрял в горле. Он открыл глаза, и мир вокруг был не белым.
Жёлтый тусклый свет, запах, кажется, другой. Голоса — тихие, приглушённые, они доносились откуда-то сбоку.
Джиён моргнул. Посмотрел перед собой. Стол. Пластиковый, жёлтый, с царапинами. На столе — тарелка. В тарелке — каша. Тёплая, парящая. Рядом — пластиковая ложка.
Он поднял голову. Вокруг были люди. Пациенты. Они сидели за другими столами — кто-то ел, кто-то просто сидел, глядя в одну точку.
— Я... — он заморгал. — Что это...
Сердце колотилось бешено. Он вцепился в край стола так, что костяшки побелели. Пальцы дрожали. Он пытался понять. Вспомнить. Но в голове была только пустота — белая, гулкая, как в той комнате.
А потом он услышал голос. Почти у самого уха.
— Джиён?
Он дёрнулся. Резко повернул голову на звук. Рядом, почти вплотную, стоял парень. Невысокий, чуть выше Джиёна, в белом фартуке поверх явно небольничной формы.
Парень смотрел на него с беспокойством. Смотрел так, будто знал его. Будто видел его каждый день.
— Джиён, — повторил он мягче. — Ты как? Ты бледный, как простыня. Глаза бегают. Ты в порядке? Ты хоть помнишь, где ты?
Джиён смотрел на него, и первая мысль, которая пришла в голову, была: «Я знаю его». А вторая: «Кто это?». Где-то в глубине сознания, за белой стеной, за пустотой, промелькнуло что-то смутное. Имя? Дэ... Дэ...
— Ты... — начал он хрипло. — Я...
Он не мог договорить. В голове было пусто. Слова ускользали. Дэсон смотрел на него с таким теплом, что Джиёну стало немного легче. Пульс начал замедляться. Дрожь в руках утихла.
— Ты в кафетерии, — сказал Дэсон. — Помнишь? У тебя по расписанию сейчас обед, ты должен поесть.
— Я? — Джиён покачал головой. — Я... я не помню. Я спал... Да, кажется, я спал в белой комнате. А потом... ты меня дёрнул, и я...
Он замолчал, уставившись на тарелку с кашей. Пар от неё поднимался лёгкими струйками.
— Белая комната, — повторил Дэсон. Он присел рядом, положил руку на стол рядом с его ладонью, не касаясь. — Джиён, ты уверен? Может, тебе приснилось?
Джиён смотрел на кашу, на ложку, на свои руки. Они уже не дрожали. Пальцы всё ещё были бледными, с обломанными ногтями — но он не чувствовал боли. Только тупую усталость, которая разливалась по всему телу.
Дэсон чуть слышно цокнул языком и тихо, самому себе сказал: так и знал, что такие дозы плохо скажутся...
«Неужели это был сон?» — подумал Джиен. — «Белая палата. Холодный стол. Бинт во рту. Доктор без лица. Это был сон?»
Джиен завис... Он вспомнил тот роковой момент, после которого он все забыл... Это точно из-за них ,тот укол.
Он посмотрел на Дэсона. Тот улыбнулся — мягко, ободряюще. Джиён перевёл взгляд на тарелку. Каша. Настоящая каша. Он поднял глаза и осмотрелся. Другие пациенты. Стены с рисунками. Жёлтый свет. Всё это было реальным. Более реальным, чем белая комната.
— Я в кафетерии... — медленно сказал он. — Я... я сел поесть. И, наверное, задремал.
— Ну да, — Дэсон кивнул. — Тебя привели сюда, вроде сонный ещё. Я тебе кашу положил. А ты как сел, так и улетел. Я думал, ты просто смотришь в одну точку. А ты, оказывается, спал. Вон у тебя голова кивала.
Джиён провёл ладонью по лицу. Кожа была влажной — то ли от пота, то ли от слёз.
— Спал, — повторил он. — Да... Я спал. И мне снился... Сон. — Он посмотрел на Дэсона. — Там было так хорошо. А потом я проснулся, и всё стало... Стало страшно... Я не мог дышать. Я не мог думать. Я вообще ничего не мог...
Дэсон слушал внимательно. Когда он улыбнулся, улыбка была тёплой, мягкой.
— Ну, если тебе было там хорошо, значит, мозг отдыхал. Это нормально. Ты многое пережил, Джиён. Тебе нужен отдых. И вот, — кивнул он на тарелку, — хорошая еда. Для начала хотя бы поешь. А то совсем бледный.
Джиён кивнул. Он взял ложку — пальцы всё ещё дрожали, но уже не так сильно. Зачерпнул кашу. Поднёс ко рту. Он совершенно не чувствовал запах, но пар ощущал кожей. К горлу подкатил ком, тошнота от еды. Аппетита не было. Он опустил ложку назад в тарелку.
— Ешь, ешь, — Дэсон улыбнулся. — все свежее.
Джиён не ответил. Он глотал слюни, была какая-то боязнь еды... Он мешал ложкой кашу, но даже чуть-чуть попробовать не мог, организм отторгал, желудок сводило. Но за ним наблюдал Дэсон, он не мог просто не есть, но и съесть он не мог. Когда Джиен очередной раз зачерпнул ложку и уже хотел попробовать...неожиданно у Дэсона зазвонил телефон, он сказал Джиену, что на минутку отойдет , и чтобы он обязательно все доел. Джиен внимательно с
ледил за Дэсоном, и пока тот не видел, быстро свалил еду в ближайший горшок с зеленью. Пока выливал, заметил, на дне каши какие-то едва заметные гранулы , похожие на... таблетки? Неужели... Они правда ему что-то скармливают... Им нельзя доверять.
Дэсон вернулся через минуту. Быстрым шагом, с улыбкой, которая не сходила с лица. Он присел на стул рядом с Джиёном и заглянул в тарелку. Пустая. Ложка лежала рядом, на столе. Каша исчезла.
— Ого, — Дэсон удивлённо поднял брови. — А ты быстро. Я думал, ты ещё полчаса будешь ковыряться, молодец.
Джиён кивнул. Пальцы под столом сжались в кулаки, но лицо оставалось спокойным. Внутри всё дрожало — от страха, от подозрений, от той пугающей догадки, которая только что родилась в его голове... Ему нельзя доверять, никому, даже Дэсону.
— Вкусно было? — спросил Дэсон, заглядывая ему в глаза.
— Да, — ответил Джиён. Голос звучал ровно, без эмоций. — Вкусно. Спасибо.
Дэсон улыбнулся шире и вдруг пододвинулся ближе. Так близко, что почти коснулся плечом его плеча. Он перешёл на шёпот — едва слышный, интимный, как будто они делились секретом.
— Ну, рассказывай, — сказал он, подмигивая. — Как у тебя там дела с главврачом? Ты правда встретился с Сынхеном?
Джиён замер. Сердце пропустило удар. Потом забилось где-то в горле, в висках, в груди. Сын хен... Он знал это имя. Знал, что оно важно. Знал, что оно связано с чем-то... С чем-то. Но он не мог вспомнить лица. Не мог вспомнить голоса. Только смутное ощущение тепла. Только имя.
— Я... — начал Джиён. Голос дрогнул. Он почувствовал, как щёки начали гореть — краснеть, покрываться румянцем. Он не понимал, почему. Не понимал, что заставляет его тело реагировать так, будто кто-то сказал что-то очень личное. — Я...
Дэсон почти захихикал. Он смотрел на Джиёна с таким восторгом, будто увидел что-то невероятное.
— Да ты чего так раскраснелся! — воскликнул он, легко ударив Джиёна по плечу. — Как школьник, ей-богу! Раньше постоянно таскался со своим Сынхеном — «Сынхен то, Сынхен сё», — а щас как упомянул, так сразу в краски! Так вы правда встретились? Неужели между вами что-то было? Рассказывай, мне ужас как интересно!
Джиён смотрел на Дэсона и не знал, что сказать. В голове было пусто. Только имя — Сын Хен. Только тепло, которое разливалось где-то в груди. Он знал, что этот человек важен для него. Очень важен. Может быть, даже самый важный. Но он не помнил, почему. Не помнил, что между ними было. Не помнил ничего.
— Я... — выдавил он. — Да. Мы... встретились.
Он сам не знал, зачем сказал это. Может, чтобы не расстраивать Дэсона. Может, потому что где-то глубоко внутри эта встреча действительно была. Он просто не мог вспомнить.
Дэсон округлил глаза. Его лицо стало серьёзным — но в глазах горело любопытство.
— Серьёзно?! — воскликнул он, забыв про шёпот. — Давай подробности! Мне нужна ваша романтика! Как вы встретились? Что он сказал? Он тебя трогал? Или может вы сразу...
Голос Дэсона начал отдаляться. Слова доносились будто через толстый слой ваты. Джиён чувствовал, как мир вокруг начинает плыть — стены качаются, свет становится тусклым. Голова трещит. Веки стали тяжёлыми — такими тяжёлыми, как будто кто-то положил на них камни.
Дэсон что-то говорил. Что-то спрашивал. Но Джиён не слышал. Он чувствовал, как сознание уплывает — в тёплую, мягкую темноту. Как падает. Как голова касается стола. Как Дэсон дёргает его за плечо.
— Джиён? Джиён, ты чего? Джиён!
Но голос был далёким. Слишком далёким.
Джиён провалился в темноту.
Сначала тишина. Глубокая, гулкая, как в вакууме. А потом — игла... Снова и снова входящая где-то в сгибе локтя. Холод. Металлический холод, который пронизывает всё тело. Сжатые ремни. На запястьях. На щиколотках. На шее.
— Нет... — прошептал Джиён сквозь сон. — Нет...
Он открыл глаза.
Белая комната. Белый потолок. Белые стены. Белая дверь. Он лежал на матрасе — один, в тишине, в пустоте.
Ремней не было. Холодного стола не было. Только белая комната. И он — свернувшийся калачиком на матрасе, в той же больничной одежде, что и в кафетерии.
— Сон... — прошептал Джиён едва слышно.
Он смотрел в потолок и чувствовал, как сознание снова становится пустым. Мысли ускользали — как будто кто-то стирал их. Оставалась только тяжесть. Только усталость. Только желание закрыть глаза и никогда не открывать.
— Я хочу спать... — прошептал он в пустоту. — Я так хочу спать...
Он закрыл глаза. Сознание снова начало проваливаться в темноту. Туда, куда он хотел сбежать из этой белой клетке.
Но прежде чем он провалился в сон, одна мысль успела проскочить — яркая, как вспышка.
«Сын Хён... Я хочу вас вспомнить. Пожалуйста... помогите мне вспомнить...»
А потом снова темнота. Бесконечная. Тихая. Пустая.
Джиен лежал на матрасе, и в голове было пусто. Только белый шум. Только усталость. Только желание не просыпаться.
Он уже не знал, где реальность, а где сон. Всё смешалось в один вязкий, липкий ком. Единственное, что оставалось — это имя.
Сын Хён.
Он повторял его про себя, как мантру, как единственную ниточку, которая связывала его с реальностью.
«Сын Хён... Сын Хён... Сын Хён...»
Он закрыл глаза и попытался представить его — лицо, тёплые карие глаза, низкий спокойный голос. Он почти видел его. Почти чувствовал его присутствие.
А потом он услышал скрип двери.
Джиён распахнул глаза. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. В дверном проёме стояла фигура — высокая, в белом халате, с тёмными волосами, зачёсанными назад. Лицо было тем, что он так хотел вспомнить. Тем, которое снилось ему в зелёных снах...
— Вы... — выдохнул Джиён.
Слова застряли в горле. Он вскочил с матраса так резко, что голова закружилась, но он не остановился. Бросился вперёд, не думая, не соображая, как врезался в чужую грудь, обвил руками за талию и прижался изо всех сил. Крепко-крепко, так, чтобы не отпустили.
Сын Хён не отшатнулся. Наоборот, его руки легли на спину Джиёна — большие, тёплые, и начали гладить медленно, успокаивающе.
— Тише, — раздалось над ухом. Низкий, бархатный голос, от которого по телу побежали мурашки. — Тише, я здесь.
Джиён прижался ещё сильнее, уткнулся носом в белую ткань халата, вдыхая запах. Джиен только прижимался и чувствовал, как у него поднимается температура от одного только голоса. Как на душе становится светло.
А потом Сын Хён засмеялся — тихо, бархатно, низко. Смех вибрировал в грудной клетке, передаваясь Джиёну, и от этого по позвоночнику пробежала дрожь. Сын Хён мягко, но уверенно взял лицо Джиёна в ладони и приподнял его, заставляя посмотреть вверх. Джиён увидел тёплые карие глаза. Мягкий взгляд. Лёгкую улыбку, которая касалась уголков губ.
— Ну что ты такой взъерошенный, — прошептал Сын Хён. — Как будто меня сто лет не видел.
Джиён не мог ответить. Смотрел, затаив дыхание, чувствуя, как сердце колотится в груди, как кровь приливает к лицу. Как он краснеет, глупо и беспомощно. Сын Хён чуть наклонился, и Джиён почувствовал его дыхание — тёплое, близкое.
А потом он его поцеловал.
Чмокнул прямо в губы. Легко. Почти невесомо. Но Джиён почувствовал этот поцелуй каждой клеткой своего тела. От него по коже пробежал электрический разряд, заставив выгнуться. Он вцепился в руки Сын Хёна, сжимая их. Сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Он был на грани потери сознания.
— Вот так, — прошептал Сын Хён, слегка касаясь носом его носа. — Ты у меня самый красивый, когда краснеешь.
Джиён открыл рот, но не смог произнести ни слова. Только смотрел в тёплые глаза, обхватив руками руки Сын Хёна.
— Ты не хочешь прогуляться со мной? — спросил Сын Хён. Его голос был таким, от которого хотелось провалиться и не возвращаться.
У Джиёна загорелись глаза. Он быстро-быстро закивал. Сын Хён улыбнулся, приложил палец к губам.
— Тогда тихо, — прошептал он. И взял Джиёна за руку, сжал её в своей большой тёплой ладони.
Джиён посмотрел на дверь. Сын Хён повернул ручку, и дверь открылась — без скрипа, без сопротивления. За ней был коридор. Не белый. Светлый, тёплый, с мягким жёлтым светом. Джиён сделал шаг за ним. И ещё один. Не чувствуя ног. Не понимая, как он двигается. Только его рука. Только его присутствие.
Дверь за ними закрылась. Белая комната осталась позади. Впереди был коридор — длинный, тёплый, с картинами на стенах, с запахом кофе и цветов.
Джиён смотрел на спину Сын Хёна. На его широкие плечи. На его руку, которая держала его собственную. И улыбнулся — в первый раз за долгое время. Настоящей, тёплой, искренней улыбкой. Он был готов идти за ним куда угодно.
Они бежали по коридору. Джиён чувствовал, как его рука сжата в чужой большой ладони, как пальцы переплелись с его пальцами, как будто Сын Хён боялся его потерять. Сердце колотилось в груди, но это было не от страха. Это было от восторга, от лёгкости, от ощущения, что он делает что-то запретное и правильное одновременно.
— Сюда! — Сын Хён потянул его влево, и они свернули в узкий коридор, облицованный белым кафелем.
Впереди была лестница — крутая, металлическая. Джиён не раздумывал и побежал, перепрыгивая через ступеньку. Каждый шаг отдавался гулким эхом. Сын Хён смеялся где-то рядом, сзади. Джиён слышал его дыхание, чувствовал, как тёплая рука не отпускает его.
Они бежали вверх. Сначала один пролёт. Потом второй. Потом третий. Джиён не считал. Он просто бежал, чувствуя, как ветер касается лица, как лёгкие наполняются воздухом, как напряжение уходит из тела, растворяется в каждом движении. Он уже почти не чувствовал усталости, только азарт. Вся ватность в теле будто испарилась.
— Мы почти наверху! — крикнул Сын Хён, обгоняя его на пару ступеней.
Джиён улыбнулся и прибавил шаг. Они вылетели на последний пролёт — и оказались перед небольшой металлической дверью. Сын Хён толкнул её плечом, и та с лёгким скрежетом открылась.
Джиён замер.
Перед ним было небо.
Бесконечное, голубое, чистое. С лёгкими облаками, которые медленно плыли куда-то вдаль. Он моргнул и сделал шаг вперёд. Вокруг была крыша — плоская, с бетонными бортиками, с антеннами и какими-то коробками. Но всё это казалось неважным, потому что внизу, за низким парапетом, расстилался парк.
Джиён подошёл к краю и посмотрел вниз. Зелень. Много зелени. Густые кроны деревьев, кустарники, газоны. Где-то вдалеке блестела вода — может, пруд. Солнце пробивалось сквозь листву, оставляя на траве золотистые пятна. Воздух был свежим — он пах травами, землёй и... свободой.
— Потрясающе, — прошептал Джиён. Голос дрожал — от ветра или от счастья, он не знал.
— Да, — раздалось рядом. Сын Хён стоял в шаге от него, глядя на тот же парк.
Он чуть повернул голову и посмотрел на Джиёна, улыбнувшись. В глазах блестели солнечные искорки.
— Хочешь вниз? — спросил он.
Джиён посмотрел на траву внизу. На густую, зелёную траву. На тени деревьев. На пруд, который сверкал на солнце. И почувствовал, как внутри разливается желание — бежать туда, чувствовать траву под ногами, прикасаться к листьям, дышать этим воздухом.
— Да, — выдохнул он. — Очень.
Сын Хён сжал его руку чуть сильнее и потянул назад, к лестнице.
— Тогда бежим.
Они побежали вниз. Снова через ступеньку, снова с эхом, которое билось о кафель. Джиён смеялся, впервые за долгое время — звонко, как ребёнок, который только что открыл для себя мир. Ветер свистел в ушах, ноги сами находили путь. Сын Хён бежал рядом, его рука была надёжной опорой.
Они вылетели через какую-то боковую дверь — не главный выход, а маленькую, почти незаметную. И оказались на улице.
Джиён остановился. Сделал шаг вперёд — и почувствовал под ногами траву. Мягкую, влажную, прохладную. Он посмотрел вниз — и только сейчас понял, что он босой. Трава щекотала ступни, касалась пяток, обвивала пальцы ног. Но ему было всё равно. Он сделал ещё шаг, потом второй. Вдавился пальцами в землю, почувствовал её податливость, её холодок, но живое тепло.
— Трава, — прошептал он. — Настоящая трава.
Он пошёл вперёд. К кустам, к деревьям. Босые ноги ступали по зелёному ковру, по листьям, по мягкой земле. Джиён подошёл к высокому дубу, положил ладонь на шершавую кору. Она была тёплой от солнца, чуть влажной — живой. Он закрыл глаза и вдохнул. Воздух был пропитан запахами трав, листьев, цветов и той сладкой свободой, которой он был лишён так долго.
Он обернулся. Сын Хён стоял в пол метра от него — смотрел, слегка склонив голову набок, с той самой тёплой, мягкой улыбкой. В его руке всё ещё была его рука. Он не отпустил её ни на секунду.
— Ты счастлив? — спросил Сын Хён.
Джиён кивнул. Глаза блестели от слёз.
— Очень, — ответил он. — Я так давно не чувствовал... ничего. А здесь...
Он не договорил. Просто отвёл взгляд и посмотрел на деревья, на небо. Всё это казалось нереальным. Слишком прекрасным, чтобы быть правдой.
— Идём, — сказал Сын Хён, слегка потянув его за руку. — Я покажу тебе пруд.
Они пошли вместе — по траве, мимо кустов, между стволами деревьев. Солнце пробивалось сквозь листву, оставляя на них золотистые пятна. Где-то вдалеке пели птицы. Ветер играл с волосами, касался кожи, приносил запах воды и цветов.
Джиён чувствовал, как с каждым шагом из него уходит напряжение, которое держалось так долго. Как расслабляются мышцы, как исчезает ком в горле. Как он снова становится живым.
— Я не хочу возвращаться, — тихо сказал он.
Сын Хён сжал его руку.
— Обещаю, я заберу тебя оттуда, — ответил он.
Джиен сжал руку в ответ.
Они подошли к пруду. Вода была прозрачной, в ней отражались облака и верхушки деревьев. У самого берега плавали лилии — белые, с нежными лепестками. Джиён сел на траву, не отпуская руку Сын Хёна, и опустил ноги в воду. Она была прохладной, но не холодной. Приятной. Он зажмурился и улыбнулся.
Рядом опустился Сын Хён, касаясь плечом его плеча.
— Нравится?
— Ммм... — Джиён кивнул. — Здесь хорошо. Спокойно. Как будто всё плохое осталось там, за белыми стенами.
— Так и есть, — сказал Сын Хён. — Осталось.
Они сидели молча, глядя на воду, на лилии, на облака, которые медленно плыли по небу. Рука Сын Хёна была рядом, и Джиён знал — он её не отпустит.
— Спасибо, — тихо сказал он, не оборачиваясь.
Сын Хён не ответил словами. Он просто придвинулся ближе, касаясь плечом, теплом, присутствием.
Это было лучше любых слов.
Джиён опустил голову на плечо Сын Хёна. Он чувствовал, как спокойно и ровно дышит этот человек, как его плечо слегка приподнимается и опускается в такт дыханию. Джиён положил их сплетённые руки себе на бёдра и начал гладить большим пальцем кисть Сын Хёна. Медленно, задумчиво.
— Я боюсь, — тихо сказал он, глядя на пруд. Голос был ровным, но в нём слышалась усталость. — Мне кажется, они хотят от меня избавиться. Но зачем тогда мучить? Почему нельзя просто... убить? Неужели им нравится смотреть, как человек медленно разваливается?
Сын Хён молчал. Но его рука сжалась чуть крепче.
— Я смотрю на других пациентов, — продолжал Джиён, — и мне кажется, они как актёры. Все смотрят косо. Все знают что-то, чего не знаю я. А я не понимаю. Я не понимаю, где я, зачем я здесь, почему я... почему я ничего не помню.
Он замолчал, переводя дыхание. В груди снова что-то сжалось, как будто кто-то сдавил лёгкие. Он сглотнул и продолжил — голос стал ещё тише, ещё грустнее:
— Я не помню, как сюда попал. Не помню, сколько я здесь. Не помню, есть ли у меня кто-то снаружи. Семья. Друзья. Хоть кто-то. — Он поднял свободную руку и посмотрел на неё. Бледные пальцы, синеватые ногти, тонкие вены, просвечивающие сквозь кожу. — Я даже внешний мир забыл. Что там — краски? Цветы? Солнце? Кажется, я полжизни не выходил на улицу.
Он опустил руку и снова сжал пальцы Сын Хёна.
— Со мной что-то не так. Я чувствую это. — Он указал подбородком на свои руки. — Посмотри на них. Посиневшие. И губы такие же. Меня постоянно тошнит, я не могу есть. Аппетита нет. Чуть что — сердце начинает болеть. Я боюсь, что оно остановится. Не выдержит. Как будто... как будто меня медленно травят.
Он перевёл взгляд на воду, на отражения облаков. Его лицо было спокойным, но в голосе слышалась горечь.
— Недавно мне что-то вкололи. Я не помню, что именно. Но после этого всё и началось. Или не началось... Может, это просто сон. — Он слабо улыбнулся, но улыбка была горькой. — Я уже не понимаю, где сон, а где реальность. Мне кажется, я потерял границу. Я так устал, Хён. Я так устал.
Он замолчал. В груди поднимался ком, но он не плакал — уже не мог. Слёзы будто высохли внутри, оставив только сухую, выжженную пустоту. Он просто сидел, прижавшись к плечу Сын Хёна, и смотрел на воду, которая так спокойно отражала небо, листья и облака.
— Я хочу, чтобы это всё закончилось, — прошептал он. — Поскорее. Хорошо или плохо — не важно. Просто чтобы перестать чувствовать это.
Сын Хён молчал. Он не говорил утешительных слов, не уверял, что всё будет хорошо. Он просто сидел рядом и держал его за руку.
Джиён чувствовал его тепло, чувствовал его дыхание. Он не знал, сколько они так просидели. Но это молчание было лучше фальшивых обещаний. Лучше пустых утешений.
— Спасибо, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Что вы рядом.
Сын Хён чуть повернул голову и коснулся губами его макушки. Легко, почти невесомо.
— Я всегда буду рядом, — сказал он. — Я заберу тебя отсюда.
Джиён закрыл глаза. Это был хороший момент. Единственный хороший за долгое время. Он хотел запомнить его. Сохранить. Впитать в себя.
— Спасибо, — повторил он. — если это сон, пусть он никогда не заканчивается.
Сын Хён медленно выпрямился, мягко высвободил руку и повернулся к нему. В его глазах была тёплая, но грустная улыбка.
— Нам пора возвращаться, Джиён.
Джиён поднял голову. В груди что-то кольнуло.
— Что?
— Если нас хватятся — будут проблемы, — сказал Сын Хён. — Тебе же хуже сделают. Я не хочу, чтобы ты страдал.
Джиён посмотрел на него, на пруд, на деревья, на небо. На эту зелень, которая была такой настоящей. Он не мог отпустить её. Не мог вернуться в белые стены, где пахло хлоркой. Он сжал руку Сын Хёна, вглядываясь в его глаза.
— А мы не можем убежать? — спросил он. — Прямо сейчас... И не возвращаться...
Сын Хён смотрел на него долго. Его лицо было спокойным, но в глазах появилась та самая грусть, которая всё говорила без слов. Он мягко покачал головой.
— Не можем, Джиён. Пока не можем.
Джиён почувствовал, как внутри всё обрывается. Он опустил взгляд, потом снова поднял — в нём теплилась последняя надежда.
— Вы придёте ко мне ещё? — спросил он. — Так же. Украдкой.
Сын Хён улыбнулся — мягко, тепло, почти невесомо.
— Конечно, — сказал он. — Дождись меня.
Джиён почувствовал, как улыбка расплывается по лицу. Он обнял Сын Хёна, прижался к нему, чувствуя тепло и защиту.
— Я буду ждать, — прошептал он в плечо.
Это был хороший момент. Руки Сын Хёна легли на его спину, и Джиён закрыл глаза, чтобы запомнить это. Запомнить каждое прикосновение. Каждый вздох. Каждое мгновение.
А потом его грубо отсоединили.
Такие родные, большие руки схватили его за плечи и рванули от себя, отрывая. Джиён не успел ничего понять — только почувствовал, как теряет равновесие, как его толкают в грудь. Он упал назад, спиной в воду, и в последний момент увидел лицо Сын Хёна, но оно было смазанным, Он не успел разглядеть. Вода сомкнулась над головой.
В момент, когда вода его полностью охватила. Он проснулся рывком.
В палате. На матрасе. Белый потолок. Белые стены. Он сидел, тяжело дыша, вцепившись в матрас пальцами. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в груди. Воздух не шёл — он хватал ртом, но лёгкие отказывались наполняться.
— Нет... нет, нет, нет...
Паника накрыла его с головой. Он не мог вдохнуть. Горло сжалось, грудь горела, перед глазами плыли чёрные пятна. Он попытался встать, но ноги подкосились, и он упал на колени, вцепившись в матрас, пытаясь найти опору.
— Я не хочу... не хочу возвращаться... — прошептал он сквозь сбившееся дыхание. — Не хочу сюда...
Он дрожал. Всё тело тряслось, зубы стучали, и он не мог остановиться. Его руки были холодными, и он чувствовал, как по ним бегут мурашки. Он чувствовал, что сейчас умрёт, прямо здесь, прямо сейчас.
«Неужели он меня бросил? — пронеслась мысль. — Там... Неужели это все был сон? Нет... Почему он меня бросил?»
Джиён сжался в комок, зажмурился, пытаясь вернуть тот момент. Тепло. Руки. Улыбку. Но перед глазами была только вода. Только холод. Только темнота.
— Зачем... — прошептал он. — Зачем ты бросил меня...
Но голос сорвался, превратившись в тихий, беспомощный всхлип.
Его охватила паника. Он не мог дышать. Он не мог думать. В голове пульсировала только одна мысль: «Он меня не спас».
Джиён сидел на полу, обхватив голову руками, и раскачивался вперёд-назад.
— Я хочу домой... — шептал он. — Я хочу домой...
И где-то очень далеко — или очень близко — ему почудился тихий, бархатный голос, который шептал: «Дождись меня».
Но он не знал, правда ли это. Или просто его больной разум. Но кажется, в голове стояло журчание воды.
Дверь открылась без стука. Джиён так и сидел на полу, обхватив голову руками, и не сразу понял, что в палате кто-то есть. Только когда над ним раздался ровный, безэмоциональный голос, он поднял голову.
— Пациент Квон Джиён?
Джиён моргнул. Перед ним стоял парень в белом халате — молодой, с усталым лицом и планшетом в руках. Он смотрел на Джиёна без интереса.
— Я... — начал Джиён. Голос сел, сорвался. — Кто?
— Квон Джиён, — повторил парень, сверяясь с планшетом. — Вы. Пора на процедуру. Вставайте.
Джиён замер. Квон Джиён. Его зовут Квон Джиён. Он испугался мысли, что забыл свое имя... Не помнил его. Но когда парень произнёс его вслух, где-то глубоко внутри что-то отозвалось.
— Квон... Джиён, — повторил он медленно, — Это я?
— А кто же ещё? — парень пожал плечами. — Вставайте, не задерживайте. У нас график.
Джиён поднялся с трудом — ноги затекли, колени дрожали. Он чувствовал себя чужим в собственном теле, и это имя не делало его ближе к себе самому. Он посмотрел на парня, потом на дверь.
— Куда мы идём? — спросил он.
— На трудотерапию, — ответил парень, уже выходя в коридор. — Сегодня лепка. Идёмте, не отставайте.
Трудотерапия. Джиён не знал, что это, но слово звучало безобидно. Или нет. Он уже не мог доверять словам. Он побрёл за парнем. Ноги нащупывали путь, руки сами находили равновесие. Всё тело двигалось на автопилоте. Но чувствовалась сильная слабость в конечностях, живот крутило, а голова волнами боли давала о себе знать. Будто что-то давило на мозг.
Коридор был белым и длинным. По пути они прошли мимо других пациентов — кто-то сидел на полу, кто-то стоял у стены, кто-то шёл навстречу, глядя сквозь Джиёна пустыми глазами. Он заметил, как один мужчина смотрел на него с таким выражением, будто пытался что-то сказать, но слова не шли.
Они вошли в комнату — светлую, с большими окнами. Внутри стояли столы, на каждом — глина, стеки, вода. За одним из столов уже сидели несколько пациентов, молча мявших серые комки в руках. В комнате пахло, кажется, сырой землёй.
— Садитесь, — парень указал на свободное место. — Вот глина. Лепите что хотите. Через час я зайду за вами, а пока вы под присмотром вон того мужчины. — он указал подбородком и Джиен сразу повернулся на него. Обычный мужчина средний лет, так же в белом халате, уже учил другого пациента.
Парень с планшетом вышел, оставив Джиёна одного с глиной и остальными пациентами.
Джиён сел. Глина была холодной и влажной. Он взял её в руки и начал мять, крутить, чтобы та стала мягче. Пальцы сами начали придавать глине форму. Он не думал о том, что лепит. Руки двигались сами, как будто помнили что-то, чего не помнил он. Глина превращалась в шар, потом в овал, потом в фигуру с длинными руками и ногами. Маленький человек. Джиён смотрел на глиняную фигурку и чувствовал, как в груди что-то защемило.
— Хорошо получается, — раздался тихий голос рядом.
Джиён поднял голову. Рядом сидела женщина с седыми волосами и усталыми глазами. Она лепила что-то похожее на птицу. Или на облако. Или на то, что не имело формы.
— Я даже не знаю, что это, — ответил Джиён, глядя на свою фигурку. — Просто... руки сами.
— Руки помнят больше, чем голова, — сказала женщина. — Это всегда так.
Джиён не ответил. Он продолжил мять глину, не придавая ей никакой конкретной формы. Просто движения. Просто ощущение. На мгновение ему показалось, что он снова на траве, что рядом кто-то сидит и держит его за руку. Но когда он поднял глаза — рядом никого не было. Только женщины с седыми волосами и серая глина в руках.
Через час парень вернулся и забрал его. Они пошли в другую комнату — с ярким светом и большим зеркалом на стене. Джиён остановился перед зеркалом и долго смотрел на своё отражение. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, тонкие губы, синеватые пальцы, сжимающие край стола. Он не узнавал себя. Чужой человек смотрел на него из зеркала.
— Это я? — спросил Джиен.
— А что? На меня больше похоже? — ответил парень вопросом, поправляя стул. — Садитесь, сейчас психиатр подойдёт.
— А где он? Я не вижу никого, кроме вас.
— Скоро, он сегодня задерживается. Ждите.
Парень вышел, оставив его одного в комнате с зеркалом и белыми стенами. Он сел на стул и уставился в зеркало. Чужое лицо смотрело на него, и ему казалось, что внутри оно смотрит с болью.
Он отвернулся и начал смотреть в пол, пытаясь не думать о доме, семье... о том, чего у него не было. Он даже не знал, что было. Но что-то внутри начало звенеть и биться снова.
Дверь открылась. В комнату вошёл мужчина — чуть ниже Джиёна ростом, с тёмными волосами, аккуратно зачёсанными, и в очках с тонкой оправой. На нём был белый халат, из кармана торчала ручка. В руках он держал планшет, на который поглядывал с лёгкой рассеянностью. Он сел напротив Джиёна, положил планшет на стол и улыбнулся.
— Здравствуйте, — сказал он. — Я доктор Дон Енбэ. Ваш лечащий психиатр. Как вы себя чувствуете сегодня?
Джиён смотрел в стену за его спиной, на белую пустоту. Он слышал голос, но слова не проникали в голову.
— Джиён-сси? — голос доктора стал чуть настойчивее. — Вы меня слышите?
— Я не знаю, — ответил Джиён ровным, безжизненным голосом. — Я не помню.
Енбэ наклонил голову, что-то записал в планшете. Его пальцы двигались быстро и привычно, будто он делал это сотни раз.
— Что именно вы не помните?
— Всё, — сказал Джиён, всё ещё глядя в стену. — Я не помню, как сюда попал. Не помню, сколько я здесь. Не помню, кто я такой. Не помню, что было до.
Енбэ задумчиво постучал ручкой по планшету.
— Авария. Вы попали в аварию, Джиён-сси. Ваша семья погибла. Вы остались живы, но получили тяжёлую психологическую травму. Ваш мозг пытается защитить себя от боли, поэтому он блокирует воспоминания. Это называется психогенная амнезия. Она часто сопровождается депрессией, паническими атаками и психотическими эпизодами.
Джиён не повернулся к нему. Он продолжал смотреть в стену.
— Авария, — повторил он. — Семья погибла. Это объясняет, почему за мной никто не приходит? Потому что некому.
— Отчасти, — спокойно ответил Енбэ. — Но вы не одиноки. У вас есть мы. Мы здесь, чтобы помочь вам справиться с этим состоянием.
— Вы называете это помощью? — спросил Джиён, и в голосе впервые проскользнула слабая, почти незаметная эмоция — горечь. — Уколы. Белые стены. Смирительные рубашки. Это вы называете помощью?
— Это часть лечения, — ответил Енбэ ровно. — Иногда, чтобы защитить пациента от него самого, мы вынуждены применять временные меры. Ваши приступы агрессии, ваши попытки причинить себе вред — мы не можем оставить это без внимания.
Джиён перевёл взгляд на свои руки. Синеватые пальцы. Обломанные ногти. Худые запястья.
— Я не хочу никому вредить, — тихо сказал он. — Я просто хочу, чтобы это закончилось. Всё.
— Мы работаем над этим, — сказал Енбэ. — Может быть, вы расскажете, что вы чувствуете сейчас? Что вас беспокоит больше всего?
— Я не знаю, — снова ответил Джиён. — Я уже ничего не знаю.
Он поднял глаза и впервые посмотрел на доктора. Енбэ смотрел на него с профессиональным спокойствием, но в его глазах мелькнуло что-то, похожее на усталость. Как будто он видел это тысячи раз. И Джиён был просто ещё одним пунктом в его расписании.
— Вы помните имя Сын Хён? — спросил Енбэ.
Джиён вздрогнул. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле.
— Сын Хён, — повторил он. — Да. Я помню это имя.
— И кто это?
Джиён задумался. Но ответа не было. Только образ — размытый, смазанный. Тёплые карие глаза. Низкий голос. Рука, которая держала его.
— Я не знаю, — сказал он, чувствуя, как внутри поднимается паника. — Но мне кажется, он важен. Очень важен.
Енбэ записал что-то в планшете.
— Сын Хён, — повторил он. — Вы постоянно про него рассказывали на прошлых процедурах.
Джиён распахнул глаза.
— Рассказывал?
— Да. Скорее всего это просто воображаемый друг, которого вы себе придумали из-за одиночества.
Джиён почувствовал, как мир начинает расплываться. Он зажмурился на секунду, чтобы остановить головокружение.
— А ещё нашего глав врача зовут Сынхен.
— А он... он хороший? — спросил он.
Енбэ посмотрел на него с лёгким удивлением.
— Доктор Чхве — один из лучших специалистов в нашем учреждении. Я бы сказал, очень грамотный врач.
Джиён кивнул, чувствуя, как внутри разливается странное тепло и холод одновременно.
Доктор задал ещё несколько вопросов — о сне, аппетите, настроении. Джиён отвечал односложно: «не знаю», «не помню», «мне тяжело». Он сидел, глядя в стену, чувствуя, как голос доктора отдаляется, становится тише, как звук, который уходит под воду. Лицо Енбэ расплывалось, очки исчезали, комната таяла на глазах.
Доктор встал и что-то записал в планшет.
— Завтра мы продолжим, Джиён-сси. Вы уже идете на поправку, не переживайте. А сейчас вас отведут на обед. Постарайтесь поесть.
Он кивнул, не оборачиваясь и вышел. Джиён остался один. Белая комната, белые стены, белый потолок. И тишина. Пустота. Бесконечная, гулкая пустота, которая с каждой секундой становилась громче.
За ним пришел снова парень с планшетом и повел по коридору, Джиен шел едва переставляя ноги. Сознание плавало, как в густом тумане. Белые стены расплывались, лампы на потолке мерцали, оставляя за собой светящиеся шлейфы. Он почти не чувствовал, как его ведут — руки сами находили стены, ноги переставлялись механически. Голова была тяжёлой. На глаза что-то давило.
Его привели в кафетерий. Усадили на знакомое место. Джиён смотрел перед собой пустым взглядом, не в силах сфокусироваться. Глаза слипались, веки тяжелели.
— Джиён! — раздался голос, тёплый и знакомый. — Ты снова здесь! А я уж думал, тебя в другую палату перевели.
Перед ним возник Дэсон — в белом фартуке, с улыбкой на лице, которая казалась слишком яркой для этого серого места. Он смотрел на Джиёна с неподдельным участием, но в его глазах была та самая нотка, которую Джиён уже научился распознавать. Напряжение. Наблюдение.
— Дэсон, — выдохнул Джиён. Голос был слабым, почти неживым. — Я так устал... Я хочу просто лечь и не просыпаться.
— Эй, не говори так, — Дэсон мягко коснулся его плеча. — Сейчас я тебя покормлю, и станет легче. У меня сегодня рисовая каша с тыквой. Вкуснотища!
Джиён смотрел, как Дэсон отошёл к плите. Как он накладывал кашу из большой кастрюли. Как его руки двигались уверенно, привычно. А потом Джиён заметил это.
Дэсон оглянулся — быстро, через плечо — и достал из кармана фартука маленький блистер. Пальцы его на секунду замерли, а потом он ловко выдавил что-то из ячейки. Он бросил их в тарелку и быстро размешал ложкой, прикрывая движения телом.
Джиён застыл. Он видел это. Видел своими глазами. Дэсон добавил что-то в его еду.
Неужели все они? Даже Дэсон?
Дэсон обернулся с тарелкой в руках и с улыбкой подошёл к столу. Поставил перед Джиёном дымящуюся кашу, положил ложку.
— Ешь, — сказал он, пододвигая тарелку ближе. — Я добавил немного мёда, должно быть сладко.
Джиён смотрел на кашу. Белая, парящая, с тыквенными кусочками. Она выглядела безобидно. Даже аппетитно. Но внутри Джиёна всё кричало: «Не ешь!»
Он поднял голову и посмотрел на Дэсона. Тот стоял, сложив руки на груди, с той же тёплой улыбкой. В его взгляде было ожидание.
— Вкусно пахнет, — сказал Джиён. Голос был ровным.
— Ну так ешь, — Дэсон кивнул на тарелку. — Тебе силы нужны. Ты бледный, как простыня.
Джиён взял ложку. Его пальцы дрожали, но он сжал их, чтобы успокоить. Зачерпнул кашу. Поднёс ко рту. Но в последний момент замер — ложка у губ.
— Я... — начал он, отводя взгляд. — Я сейчас не могу. Меня тошнит. Я не хочу есть.
Дэсон нахмурился. В его глазах промелькнуло что-то — может быть, раздражение. Он вздохнул и сел рядом.
— Джиён, ты должен есть. Тебе нужно набираться сил. Ты сам говорил, что чувствуешь слабость.
— Я... позже, — Джиён отодвинул тарелку. — Позже съем. Оставь мне.
Дэсон посмотрел на него, на тарелку, снова на него. Его лицо оставалось мягким, но Джиёну показалось, что в глазах мелькнул холод.
— Давай я заберу, — сказал Дэсон, вставая. — Потом будет холодная. Я тебе новую принесу, если захочешь.
Джиён ощутил внутри жгучую тошноту — то ли от голода, то ли от отвращения. Он смотрел, как Дэсон уносит кашу.
Когда Дэсон отошёл, он заметил: рядом, под тем же столиком, стоял горшок с цветком. Он ничего не сказал, но что-то внутри перевернулось. Его глаза расширились, когда он подумал, что смог бы вылить эту еду сюда, если бы не нужно было притворяться.
— Я поем! Верни пожалуйста, просто... Щас схожу в туалет, хочу руки помыть, — сказал он и встал, чуть покачиваясь. Дэсон его не остановил. Он направился в сторону выхода и на мгновение замер в дверях, а затем резко повернул голову и оказался в коридоре. Ноги его сами несли вперёд, туда, где можно было бы исчезнуть от этого кошмара, но он знал — они настигнут его везде. Он почти бежал, но ноги были ватными, едва переставлялись. Он знал, что не убежит. Знал, что его поймают. Но он должен был попытаться. Хотя бы сделать вид, что пытается.
Он не прошёл и десяти шагов.
— Стоять, — раздался голос сзади. Твёрдый, безэмоциональный. — Пациент Квон Джиён. Вы куда?
Джиён замер. Сердце ухнуло вниз, куда-то в живот. Он медленно обернулся. За ним стоял тот самый санитар — высокий, широкоплечий, с лицом, на котором не отражалось ничего. Рядом с ним — медсестра, которая держала планшет.
— Я... в туалет, — выдавил Джиён. — Я хотел руки помыть. И в туалет.
— Туалет в другой стороне, — сказал санитар. — Вы пошли не туда.
— Я... я ошибся. Я не знаю, где тут туалет. Я первый раз...
Санитар и медсестра переглянулись.
— Мы вас проводим, — сказала медсестра. — Идёмте.
Они развернули его и повели в другую сторону. Джиён шёл между ними, чувствуя, как сжимается грудная клетка. Каждый шаг отдавался в висках. Он не знал, куда они его ведут. Может, снова в ту комнату, на стол. Может, снова к тем уколам.
Но они привели его в туалет. Обычный больничный туалет — с белыми кафельными стенами, с пластиковыми перегородками, с запахом хлорки и сырости. Медсестра открыла дверь и кивнула.
— Заходите. Мы подождём снаружи.
Джиён вошёл. Дверь за ним закрылась. Он услышал, как за дверью встала медсестра — он видел её силуэт через матовое стекло. Они ждали.
Он подошёл к раковине. Перед ним было зеркало — большое, во всю стену. Джиён посмотрел в него и замер.
На него смотрел чужой человек. Бледный, осунувшийся. Тёмные круги под глазами — такие глубокие, будто кто-то вдавил их пальцами. Губы — серые, почти синие. Скулы выпирают. Волосы спутаны, давно не мыты. Он не знал этого человека. Он не узнавал себя.
Он поднёс дрожащие руки к лицу, коснулся щёк. Кожа была холодной, почти ледяной. Он провёл пальцами по скулам, по губам, по вискам. Чужой человек в зеркале повторял его движения. И Джиён испугался. Он боялся смотреть на себя.
Он отвернулся, открыл кран и начал мыть руки. Вода была ледяной. Он тёр их, тёр, пока кожа не покраснела. Потом набрал воду в ладони и умыл лицо. Холодная вода обожгла кожу, и на мгновение стало легче. Мысли немного прояснились. Но ненадолго.
Он вытер лицо бумажным полотенцем и посмотрел в зеркало ещё раз. Всё тот же чужой человек. Всё тот же страх в глазах.
Он вышел. Медсестра стояла у двери, скрестив руки на груди. Санитар ждал в коридоре.
— Всё? — спросила она.
— Да, — ответил Джиён. — Всё.
Они вернули его в кафетерий. Джиён шёл, опустив голову, и чувствовал, как воздух снова становится тяжёлым. Как стены снова начинают давить. Когда они вошли, он заметил, что Дэсон отошёл к другому столу — что-то объяснял пожилой женщине.
Тарелка с кашей стояла на его столе. Нетронутая. Пар почти не шёл — она остывала.
Джиён подошёл к столу. Медсестра осталась у входа. Санитар тоже. Джиён быстро оглянулся — Дэсон был занят, не смотрел в его сторону. Тогда он схватил тарелку и, присев на корточки, быстро вылил кашу в горшок с большим фикусом. Жидкая масса впиталась в землю почти мгновенно. Джиён закопал ложкой землю — быстро, нервно, оглядываясь. Потом вытер тарелку бумажной салфеткой и поставил её обратно на стол, как будто он только что доел.
Он выпрямился, взял тарелку, ложку и подошёл к Дэсону. Тот обернулся, увидел Джиёна с пустой тарелкой — и удивлённо моргнул.
— Ого, — сказал он. — Ты уже доел? Я даже не заметил, как ты вернулся.
— Да, — сказал Джиён. Голос был ровным, почти спокойным. — Было очень вкусно. Спасибо.
Дэсон расплылся в улыбке — яркой, искренней, тёплой.
— Ну и отлично! — воскликнул он. — А то я переживал, что ты совсем есть перестал. Так держать!
Он хлопнул Джиёна по плечу, и тот вздрогнул, но смог сдержаться. Дэсон, казалось, ничего не заметил.
— Удачи, Джиён, — сказал он, уже поворачиваясь к плите. — Всё будет хорошо, вот увидишь. Ты идёшь на поправку , поднабрать бы веса и можно на свободу хаха.
— Спасибо, — ответил Джиён.
— А как тебе сочетание меда с кашей? Обычно не всем нравится. — улыбка Дэсона чуть поникла, он с большой заинтересованностью спрашивал.
Джиен чуть видно заволновался, — Вкус получился интересный, было очень сладко, мне понра.... — Джиен не успел договорить, Улыбка Дэсона пропала моментально, он смотрел на него без эмоций , будто даже с подозрением. Как если бы неожиданно потерял всякий интерес к нему. Дэсон лишь чуть видно кивнул головой и вернулся к своей работе. Джиена это очень насторожило.
Он отошёл от стойки. На выходе его встретила медсестра. Она махнула рукой в сторону двери, и Джиён безропотно пошёл за ней.
Они вышли на улицу. Сначала в тенистый коридор, потом через стеклянную дверь — и Джиён оказался на свежем воздухе. Свет. Настоящий солнечный свет ударил в глаза, и он зажмурился, подняв голову к небу. Небо было голубым и таким ярким.
— Сегодня прогулка, — сказала медсестра. — Идёмте.
Она повела его по дорожке, которая вилась между кустами и деревьями. Вокруг была зелень. Ветер касался лица, принося запах травы и цветов.
Джиён шёл, глядя по сторонам, и чувствовал, как внутри закипает странное, почти забытое ощущение. Свобода. Или её иллюзия.
Они прошли мимо скамейки. Мимо клумбы с розами. Мимо старого дуба, чьи ветви тянулись к небу.
Медсестра шла рядом, не отставая. Джиён чувствовал её присутствие, как камень на шее. Но он не обращал на неё внимания.
Джиён подошёл к дереву — высокому, раскидистому, с шершавой корой. Он положил на неё ладонь и закрыл глаза. Кора была тёплой от солнца.
— Хорошо, — прошептал он.
Сознание снова начало плыть. Он чувствовал, как усталость накрывает его волной. Ему хотелось опуститься на траву, закрыть глаза и больше никогда не просыпаться. Но он знал — нельзя. Нельзя останавливаться.
Он открыл глаза и посмотрел на медсестру. Та стояла в нескольких шагах, глядя в телефон. Не обращая на него внимания.
Джиён лёг на траву. Медленно, чувствуя, как тело наливается свинцом, как земля под спиной принимает его, мягкая и чуть влажная. Трава касалась щёк, рук, шеи — прохладная, живая. Он закрыл глаза и просто дышал. Вдыхал запах земли, зелени, солнца. Это был хороший момент. Единственный хороший за долгое время.
— Только на минуточку, — прошептал он, обращаясь к медсестре или к самому себе. — Я только на минуточку...
Сознание уплыло. Тихо. Мягко. Без боли. Просто провалился в темноту.
Он проснулся в палате. Снова.
Белый потолок. Белые стены. Он лежал на матрасе, и тело было тяжёлым. Живот больше не болел. Тошнота не ушла. Но в голове была каша — густая, липкая, в которой не было ни одной мысли. Только пустота и белый шум.
Джиён попытался приподняться, но тело не слушалось. Руки были чужими, как будто не его. Он пошевелил пальцами — они двигались, но он почти не чувствовал их. Во рту было сухо — так сухо, что язык прилипал к нёбу.
— Воды... — прошептал он. Голос был хриплым, сломанным. — Где вода...
Он не помнил, когда в последний раз пил. Не помнил, когда ел по-настоящему. Всё смешалось в одно белое, тягучее пятно. Он просто лежал и смотрел в потолок, пытаясь вспомнить, что было до. Ничего. Только пустота.
Он перевернулся на бок — с трудом, чувствуя, как каждая мышца протестует. Спина болела, плечи ныли. Он поджал колени к груди и закрыл глаза.
Сын Хён. Единственное, что оставалось. Единственное, за что он держался. Он думал о нём — о тёплых карих глазах, о низком голосе, о руках, которые его обнимали. И ему становилось легче. Хотя бы на мгновение.
— Сын Хён, — прошептал он в пустоту. — Где вы...
Он понимал, что такими темпами он долго не протянет. Тело сдавалось. Сознание плыло. Он чувствовал, как уходит — медленно, но верно. Если так пойдёт дальше, он просто не проснётся однажды. И мысль о том, что он уйдёт, так и не увидев Сын Хёна, была страшнее смерти.
Он сел. С трудом, чувствуя, как комната плывёт перед глазами. Обхватил колени руками, прижался к ним подбородком и закрыл глаза.
— Сын Хён, — позвал он. Тише. Робко. — Сын Хён...
Ничего.
— Хён... — громче, с отчаянием, которое уже не скрыть. — Придите, пожалуйста. Мне нужно вас увидеть. Пожалуйста...
Он звал его снова и снова. Имя, которое взывало из пустоты. Его голос срывался, превращался в шепот, потом снова креп. Он просил, умолял, звал из последних сил.
— Пожалуйста... я вас очень прошу... Сын Хён... Хён...
Ничего. Тишина. Только его голос бился о белые стены, возвращаясь назад пустым эхом. Он уже почти сдался. Почти поверил, что это просто его больной разум. Что никакого Сын Хёна нет. Что он просто придумал его, чтобы не сойти с ума окончательно.
А потом он услышал голос.
Низкий. Тёплый. Почти шёпот.
— Ты меня звал?
Джиён замер. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, в груди, в кончиках пальцев. Он медленно поднял голову — боязливо, не веря своим глазам.
Перед ним стоял Сын Хён. Настоящий. Живой. В своём белом халате, с тёмными волосами, зачёсанными назад, с тёплыми карими глазами, которые смотрели на него мягко и с тревогой. Он стоял в шаге от него, и его руки были чуть вытянуты, как будто он готов был поймать, если Джиён упадёт.
Джиён не мог говорить. Не мог дышать. Он просто смотрел на него и чувствовал, как где-то внутри разливается тепло — слабое, но живое.
— Сын Хён, — выдохнул он. И если бы у него остались силы плакать, он бы заплакал. Но слёз не было. Была только сухая, выжженная пустота, которая медленно заполнялась его присутствием.
Он поднялся — медленно, шатаясь, чувствуя, как ноги подкашиваются. И бросился вперёд, обнимая его. Крепко, отчаянно, как в последний раз. Уткнулся носом в его плечо, в халат.
— Почему вас так долго не было? — спросил он. Голос дрожал — не от слёз, от обиды. — Почему вы не приходили? Я вас звал... Я так вас ждал...
Сын Хён обнял его в ответ — крепко, бережно. Одна рука легла на спину, другая — на затылок. Он прижал Джиёна к себе.
— Прости, — сказал Сын Хён. — Были дела. Я не мог прийти раньше. Но я здесь. Я с тобой.
— Вы бросили меня в пруд, — выдохнул Джиён. — Зачем? Я же ничего не сделал...
— В пруд? — Сын Хён чуть отстранился, заглядывая в лицо Джиёна. — Джиён, я не бросал тебя в пруд. В тот день я проводил тебя в палату. Ты успокоился и заснул. Никакого пруда не было.
Джиён замер. Сердце снова пропустило удар. Он смотрел в глаза Сын Хёна — тёплые, честные, с лёгкой тревогой. И верил ему. Верил больше, чем себе. Потому что если бы он поверил себе — он бы сошёл с ума окончательно.
— Правда? — спросил он. Голос был тихим, почти детским.
— Правда, — ответил Сын Хён. — Ты просто уснул. И тебе приснился плохой сон. Но это был сон. Я не бросал тебя.
Джиён кивнул, чувствуя, как напряжение отпускает. Он снова прижался к Сын Хёну, пряча лицо в его плече.
— Сегодня мы пойдём гулять? — спросил он. — Пожалуйста. Мне нужно на воздух. Мне нужно... быть с вами. Я хочу снова чувствовать траву. И солнце. И вас рядом.
Сын Хён погладил его по голове — мягко, успокаивающе. Пальцы запутались в спутанных волосах, и Джиён почувствовал, как мурашки бегут по спине.
— Конечно, — сказал Сын Хён. — Куда бы ты хотел сходить?
— Давай просто прогуляемся, — ответил Джиён, не поднимая головы. — Я здесь ничего не знаю, проведешь мне экскурсию?
— Идём, — сказал Сын Хён, беря его за руку.
И они пошли. Вдвоём. По белому коридору — но он уже не казался таким страшным. Джиён смотрел на спину Сын Хёна, на его широкие плечи, на его руку, которая держала его собственную. И чувствовал, как уходит страх.
Они пошли по белому коридору. Джиён чувствовал, как его рука сжата в чужой ладони — большая, немного прохладная. Сын Хён шёл чуть впереди, но каждые несколько шагов оборачивался, проверяя, не отстал ли он. Его взгляд был мягким, в нём было что-то такое, от чего Джиён чувствовал себя не пациентом, а просто... человеком. Кого-то важного.
— Это крыло для пациентов с лёгкими расстройствами, — сказал Сын Хён, кивая на дверь слева. — Там живут те, кто почти готов к выписке. Они уже не носят смирительные рубашки, и гуляют самостоятельно.
Джиён посмотрел на дверь с лёгким любопытством. За ней было тихо — только редкие шаги и приглушённые голоса. Ему стало интересно, что там, за той дверью. Может быть, он тоже когда-то будет там. Через много-много дней.
— А это наш спортзал, — Сын Хён указал на широкую дверь с матовым стеклом. — Там проходят занятия лечебной физкультурой. Некоторые пациенты очень любят это время.
— Я бы тоже хотел попробовать, — тихо сказал Джиён. — Но у меня нет сил. Я чувствую себя тряпкой.
Сын Хён сжал его руку чуть крепче.
— Всему своё время, — сказал он. — Сначала восстановишься, а потом будешь бегать и прыгать.
— Вы смеётесь, — Джиён слабо улыбнулся.
— Ни капли, — ответил Сын Хён, и в голосе его не было шутки. — Я знаю, ты сильный. Просто сейчас ты устал. Но это пройдёт.
Они прошли мимо столовой — Джиён узнал её по запаху хлеба и супа. Внутри было пусто. Джиён замедлил шаг, глядя на знакомые жёлтые столики.
— Здесь меня кормил Дэсон, — сказал он. — Он мне нравится. Он добрый. Но...
Он замолчал, не зная, как сказать. Что он видел, как Дэсон подсыпал что-то в кашу. Что ему казалось, что его хотят отравить. Что он боится есть.
— Что? — мягко спросил Сын Хён.
— Ничего, — Джиён покачал головой. — Просто я не хочу есть. Ничего не хочу.
Они вышли в большой холл с высокими окнами. Джиён остановился, подставил лицо и закрыл глаза.
Сын Хён стоял рядом и смотрел на него. В его взгляде было спокойствие.
— Хочешь увидеть библиотеку? — спросил он.
Джиён открыл глаза, улыбнулся.
— Здесь есть библиотека?
— Да. Небольшая, но уютная.
Они пошли дальше. Сын Хён провёл его по длинному коридору, стены которого были украшены рисунками. Яркие, немного детские, с цветами, солнцем, домами. Джиён остановился перед одним из них — на нём была нарисована фигура человека, держащего за руку другого. Оба улыбались.
— Это нарисовал один из пациентов, — тихо сказал Сын Хён. — Он говорил, что так видит счастье.
Джиён долго смотрел на рисунок. Внутри что-то дрогнуло.
— Я тоже хочу так, — сказал он. — Чтобы кто-то держал меня за руку. И чтобы я не боялся.
Сын Хён подошёл ближе, взял его руку в свою и мягко сжал.
— Я держу, — сказал он. — Идём.
Библиотека оказалась маленькой комнаткой с высокими стеллажами, забитыми книгами. Пахло пылью и бумагой. У окна стояли два кресла — старые, потёртые, но уютные. Сын Хён сел в одно, а Джиён опустился на пол у его ног, прислонившись головой к чужому колену. Ему не хотелось говорить. Он просто сидел, чувствуя Сын Хёна, его присутствие.
Он чувствовал себя в безопасности. Хотя бы здесь.
— Я хочу остаться здесь, — сказал он тихо. — Никуда не идти.
— Мы можем посидеть здесь сколько захочешь, — ответил Сын Хён, поглаживая его по голове.
Джиён закрыл глаза и улыбнулся. Рука Сын Хёна лежала у него на голове. И впервые за долгое время он почувствовал, что всё будет хорошо. Он обязательно выздоровеет, а дальше... Дальше он будет счастлив.
Они сидели в библиотеке долго. Джиён не считал время — оно текло иначе, когда рядом был Сын Хён. Медленно, тепло, почти по-домашнему. Рука Сын Хёна всё так же лежала у него на голове, пальцы перебирали спутанные волосы. Если бы Джиен мог, он бы замурлыкал от удовольствия как котик.
— Расскажи мне что-нибудь, — попросил он, не открывая глаз. — Что угодно. Просто чтобы я слышал ваш голос.
Сын Хён помолчал, потом заговорил. Голос был ровным, низким, как шёпот.
— Я однажды был в горах. Давно, ещё до того, как стал врачом. Там было так тихо, что я слышал, как падают листья. Где-то далеко журчал ручей. Солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, и весь лес казался золотым.
Джиён улыбнулся, слушая. В его воображении тут же возникла картина — зелёный лес, солнечные пятна на земле, тишина.
— А вы не боялись там один?
— Нет, — ответил Сын Хён. — Я знал, что если мне станет страшно — я просто спущусь вниз, к людям. Но там было спокойно. Я мог дышать свободно, полной грудью. Воздух там совершенно отличается.
— Я тоже хочу так, — тихо сказал Джиён. — Чтобы дышать. Свободно. Без этой тяжести.
— Ты сможешь, — сказал Сын Хён. — Я помогу тебе.
— Обещаете?
— Обещаю. В следущий раз отправимся вместе в путешествие.
Джиён открыл глаза и посмотрел наверх — в лицо Сын Хёна. Тот смотрел на него с той же мягкой, тёплой улыбкой.
— Я хочу запомнить это, — сказал Джиён. — Этот момент. Ваш голос. Ваше лицо. Чтобы, когда мне станет страшно, я мог вспомнить и не бояться.
— Тогда запоминай, — сказал Сын Хён. — Я здесь, с тобой и никуда не уйду.
Они ещё посидели немного. Джиён закрыл глаза и просто слушал дыхание Сын Хёна, его голос. И чувствовал, как страх уходит — медленно, но верно. Он не знал, сколько времени прошло. Но ему было хорошо.
— Пойдём дальше? — спросил наконец Сын Хён.
Джиён с неохотой оторвался от его колена и поднялся. Упираясь о чужие колени. Ноги ещё немного дрожали, но он чувствовал себя лучше. Сильнее. Он взял Сын Хёна за руку, переплетая пальцы.
— Идём.
Они вышли из библиотеки и пошли по коридору, который вёл в другое крыло. Здесь уже не было картин на стенах — только гладкие белые стены и мягкий жёлтый свет ламп. Джиён чувствовал себя почти как дома, хотя и не понимал, что значит это слово.
— А это — наш концертный зал, — сказал Сын Хён, останавливаясь перед высокими двойными дверями. — Иногда мы проводим здесь мероприятия для пациентов. Играют на фортепиано, поют, читают стихи.
— Правда? — Джиён с удивлением посмотрел на дверь. — Здесь есть такие вещи?
— Да. Некоторые пациенты очень любят музыку. Говорят, она лечит. Иногда играют сами. Здесь есть небольшое пианино.
Они вошли внутрь. Это был небольшой, но светлый зал. Сцена и ряды стульев, расставленных ровными рядами. И в углу — пианино. Старое, но ухоженное. Казалось, оно ждало, когда кто-нибудь сядет и начнёт играть.
— А вы умеете играть? — спросил Джиён, глядя на чёрный инструмент.
— Немного, — улыбнулся Сын Хён. — Но давно не садился.
Он подошёл к пианино и присел на край стула. Его пальцы легко и почти неуверенно коснулись клавиш. И по всему залу разлилась мелодия — тихая, нежная, такая печальная и красивая одновременно. Джиён замер, вбирая в себя этот звук. Она касалась его души, почти невидимо, но глубоко.
Он подошёл ближе, встал рядом, опершись рукой о край пианино и глядя на лицо Сын Хёна. Оно было умиротворённым и тёплым. Словно в этот миг не было ни больницы, ни страха.
— Это очень красиво, — сказал Джиён, когда мелодия затихла. — Вы подарили мне сегодня такой прекрасный момент. Спасибо.
Сын Хён мягко коснулся его руки.
— Идём, я покажу тебе ещё одно место.
Зал опустел, и они вышли в длинный коридор с полукруглыми окнами. В конце его оказался небольшой зимний сад. Он был уютным, со стеклянной крышей. Здесь стояли скамейки, а вокруг росли растения в больших горшках — пальмы, фикусы, цветы.
— Это моё любимое место в больнице, — сказал Сын Хён. — Здесь тихо и спокойно.
Джиён смотрел по сторонам, задерживая взгляд на каждом растении. Одно из них было в углу — с широкими листьями и мелкими белыми цветами, почти звёздочками.
— Хён, — сказал он, — я хочу, чтобы это место навсегда осталось для меня таким. Даже когда я уйду отсюда.
Сын Хён обернулся, на его губах снова заиграла улыбка.
— Оно и останется. Ты просто запомни его, как что-то своё. Как часть тебя.
Они сели на скамейку. Джиён почувствовал себя так, будто вернулся в тот зелёный сон — яркий, тёплый, где можно дышать.
Он обязательно выздоровеет...
Джиен очень хотел вновь подняться на крышу здания и Сынхену ничего не оставалось, кроме как подняться с ним на крышу. Ветер ударил в лицо — свежий, сильный, он развевал волосы, касался кожи, заставлял щуриться. Джиён смотрел на небо, чувствуя, как внутри разливается странная, щемящая пустота.
— Я хочу подняться, — сказал он тихо, не глядя на Сын Хёна.
Сын Хён ничего не ответил, но шагнул за ним. Джиён поднялся к краю крыши — туда, где бетонный парапет переходил в пустоту. Он поставил босую ногу на самый край, чувствуя, как шершавая поверхность касается ступни. Внизу была земля. Далеко. Он смотрел вниз и думал: один шаг — и всё закончится. Страх. Боль. Белые стены. Только один шаг.
Но рука Сын Хёна была рядом. Джиён держался за неё — одной рукой, чувствуя чужую ладонь, чувствуя, что не один. И не хотел отпускать.
Он начал идти по парапету. Медленно. Каждый шаг отдавался в сердце. Ветер обдувал лицо, волосы развевались. Он шёл по самому краю, держась за руку Сын Хёна, и думал о том, что смерть — это тоже выход. Что, может быть, там, внизу, не будет белых стен. Не будет страха. Не будет одиночества.
Он остановился.
Отпустил руку Сын Хёна.
Встал прямо над пропастью — босыми ногами на бетонном краю. Всего один шаг. Сейчас или никогда. Он повернулся к Сын Хёну, чтобы увидеть его лицо в последний раз. Чтобы запомнить его. Чтобы не смотреть вниз.
Сын Хён стоял в шаге от него. Его глаза были тёплыми, карими, в них не было страха — только нежность. Он смотрел на Джиёна так, будто знал всё. Будто видел его насквозь. И медленно, очень медленно, раскинул руки.
Широко. Как будто готов был принять его.
Джиён замер. В груди что-то дрогнуло. Он смотрел на Сын Хёна, на его раскинутые руки, на его тёплые глаза, и чувствовал, как внутри поднимается что-то огромное — то, что было сильнее страха. Сильнее боли. Сильнее желания упасть.
Он прыгнул.
В объятия.
Ноги обвили талию Сын Хёна, руки — его шею. Джиён прижался к нему всем телом, чувствуя, как чужие руки обхватывают его, держат крепко, не давая упасть. Он уткнулся носом в шею Сын Хёна, вдыхая его запах. И чувствовал, как сердце колотится в груди — его собственное.
Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза Сын Хёна. И поцеловал его. В губы. Коротко, но крепко.
— Я хочу вернуться в свою палату, — сказал он. Голос был тихим, но твёрдым. — Пожалуйста.
Сын Хён кивнул. Он не сказал ни слова. Просто крепче прижал его к себе, постоял так мгновение, а потом опустил на землю, взял за руку и повёл обратно. Белый коридор встретил их тишиной. Джиён шёл за Сын Хёном, чувствуя тепло его ладони и понимая, что сделал правильный выбор.
Он выбрал жизнь.
Они шли по белому коридору. Тишина. Только шаги — его босые ступни, постукивающие по полу, и шаги Сын Хёна, ровные, спокойные. Джиён смотрел на руку, которая держала его, и чувствовал, как внутри закипает что-то тёплое, запретное, почти жгучее. Он краснел. Каждую секунду. Щёки горели, шея покрывалась румянцем, и он был рад, что Сын Хён идёт впереди и не видит его лица.
Но мысли были ещё горячее.
Грязные. Липкие. Они проникали в голову, обволакивали сознание, заставляли сердце биться чаще. Он думал о руках Сын Хёна. О его губах. О том, как он хотел прикоснуться к нему — не как пациент. Как мужчина. Он хотел, чтобы Сын Хён смотрел на него. Только на него.
Они подошли к двери палаты. Сын Хён отпустил его руку и повернулся.
— Ты не хочешь... — начал он, но не закончил.
Джиён шагнул вперёд и впился в его губы поцелуем. Страстным, жадным, долгим. Он целовал его так, будто хотел выпить всего, будто боялся, что это последний раз. Его руки вцепились в халат Сын Хёна, пальцы сжали ткань на плечах, притягивая его ближе. Ближе. Ещё ближе.
Сын Хён ответил. Его руки обвили талию Джиёна, притянули к себе, и Джиён почувствовал, как тело реагирует на каждое прикосновение. На каждое движение губ. На каждый вздох, который вырывался из груди.
Он отстранился. Тяжело дыша. И, не давая Сын Хёну опомниться, развернул его и уложил на матрас. Тот не сопротивлялся. Смотрел на Джиёна с тёплым, чуть удивлённым взглядом, в котором уже не было прежней профессиональной сдержанности.
Джиён сел сверху. На бёдра Сын Хёна, чувствуя его тепло через ткань брюк. Его руки дрожали, он упёрся ладонями в грудь Сын Хёна, нависая над ним. Сердце колотилось где-то в горле, в груди, во всём теле. Он чувствовал, как его дыхание учащается, как по коже бегут мурашки.
В палате было тихо. Только их дыхание. Только стук сердца, который казался громче любого звука.
Джиён чувствовал, как под ним напрягается тело Сын Хёна, как его дыхание становится глубже, как его руки ложатся на его бёдра — не сжимая, просто касаясь, будто давая ему свободу решать. Джиён смотрел в его глаза, и в них больше не было привычной докторской сдержанности — только тепло и то самое. От этого всё внутри начинало звенеть, как натянутая струна.
Он наклонился, и медленно, почти робко, провёл языком по его ключице, втянул воздух и закрыл глаза, когда его губы коснулись шеи, самой чувствительной точки. Сын Хён выдохнул чуть громче, и Джиён почувствовал, как его пальцы чуть сжались на его бёдрах.
— Можно? — прошептал Джиён, почти не узнавая собственный голос — низкий, хриплый, сбивающийся.
— Можно, — ответил Сын Хён, и в этом слове было столько тепла, что у Джиёна закружилась голова.
Он начал расстёгивать пуговицы на халате Сын Хёна. Медленно, почти неумело — пальцы дрожали, и каждый раз, когда он касался кожи, по его телу пробегала дрожь. Краснел. Сильно. Щёки пылали, шея горела, даже кончики ушей стали розовыми. Он чувствовал себя неуклюжим, неловким, но Сын Хён смотрел на него так, будто он был самым красивым, что он когда-либо видел.
Халат распахнулся, обнажая грудь. Джиён провёл ладонью по её поверхности, чувствуя. Он наклонился и поцеловал грудь, где-то в центр, потом в ключицу, провёл языком по коже.
— Ты дрожишь, — прошептал Сын Хён, и его голос был низким, почти мурлыкающим. — Боишься?
— Нет, — ответил Джиён, и это была правда. — Просто... я никогда раньше...
— Я знаю, — перебил Сын Хён, погладив его по щеке. — Не торопись. Я никуда не уйду.
Джиён снова поцеловал его — на этот раз в губы. Мягко, почти благоговейно. Их языки встретились, и Джиён почувствовал, как в животе разливается жар. Он начал двигаться — медленно, неуверенно, просто тереться бёдрами о бёдра Сын Хёна. Джиён почувствовал, как тело откликается на каждое движение, как внизу становится туго и горячо. Его движения становились увереннее, ритмичнее. Он снова поцеловал Сын Хёна, и их губы встречались снова и снова.
Он снял с себя больничную рубашку — дрожащими руками, чувствуя, как воздух касается кожи, как прохлада смешивается с жаром тела. Сын Хён провёл ладонью по его спине, по позвоночнику, заставляя Джиёна выгибаться. А потом взял его лицо в свои руки, притянул к себе и поцеловал — глубоко, медленно, так, что Джиён забыл, как дышать.
— Ты такой красивый, — прошептал Сын Хён. Джиён закрыл глаза и позволил себе просто быть. В этом моменте. С этим человеком. Без страха. Без белых стен. Только он. Только тепло. Только жар.
И он не хотел, чтобы это заканчивалось.
Джиён чувствовал, как каждая клетка тела горит. Он сидел на бёдрах Сын Хёна, чувствуя, как жар чужого тела проникает в его собственное, как дыхание становится глубже, как мир сужается до одного человека под ним. Он смотрел в глаза Сын Хёна — тёплые, карие, в которых не было ни капли страха, только желание и нежность. И это придавало ему смелости.
Он наклонился и снова поцеловал его. Медленно, глубоко, проникая языком, чувствуя, как Сын Хён отвечает, как его руки скользят по его спине, притягивая ближе. Джиён застонал в поцелуй — тихо, почти неслышно, но этот звук был таким искренним, что Сын Хён чуть сжал его бёдра, заставляя сильнее прижаться к себе.
— Ты такой... — прошептал Сын Хён, отрываясь от его губ. Голос был низким, хрипловатым, и от него по спине Джиёна пробегали мурашки. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь.
— Хочу узнать, — ответил Джиён, и в его голосе уже не было робости. Только желание, которое росло с каждой секундой. — Хочу всё узнать. О вас. О нас. О том, что будет.
Он начал двигаться — медленно, чувствуя, как трение заставляет его тело напрягаться. Сын Хён выдохнул и прикрыл глаза на мгновение, а когда открыл их — в них горел тёплый, почти обжигающий огонь. Его руки скользнули по бокам Джиёна, задержались на талии, потом опустились на его бёдра, помогая двигаться в одном ритме.
Джиён откинул голову назад, чувствуя, как по коже бегут мурашки, как сердце колотится где-то в горле. Он двигался медленно, почти неуклюже, но Сын Хён смотрел на него так, будто он был самым прекрасным зрелищем в мире.
— Сын Хён... — выдохнул он. — Я никогда...
— Я знаю, — мягко сказал тот, и его руки сжались чуть сильнее. — Всё хорошо. Мы никуда не спешим.
Он медленно расстегнул пуговицы на брюках Сын Хёна. Пальцы дрожали, но он не останавливался. Сын Хён помог ему — приподнял бёдра, позволяя снять с него брюки. Джиён смотрел на него, на его ноги, на его бёдра, чувствуя, как внутри разливается жар.
— Я хочу тебя чувствовать, — прошептал Джиён.
Сын Хён коснулся его лица, провёл большим пальцем по губам.
— Тогда делай, что хочешь. Я верю тебе.
Джиён снял с себя штаны. Медленно, чувствуя, как холодный воздух касается кожи, как по телу бегут мурашки. Он был полностью обнажённым перед Сын Хёном, но не чувствовал стыда. Только желание. Только потребность быть ближе.
Он провёл ладонью по своему телу, чувствуя, как напрягаются мышцы. Потом взял руку Сын Хёна и приложил её к своему животу.
— Помоги мне, — попросил он.
Сын Хён кивнул, он облизнул свои пальцы и скользнул ими ниже, касаясь его, помогая подготовиться. Джиён вздохнул, чувствуя, как прикосновения Сын Хёна заставляют его тело откликаться. Он закрыл глаза на мгновение, позволяя себе насладиться этим моментом.
— Хорошо? — спросил Сын Хён, и его голос был низким, почти шёпотом, когда он вводил первый палец.
— Да, — выдохнул Джиён.
Он сам насаживался, желая поскорее принять в себя больше. Когда добавился второй палец, Джиен уже постанывал от проникновения.
Наконец-то время пришло для главного, пальцев больше не было, Джиен как мог расслабился и расставил ноги чуть сильнее.
Он медленно опустился на Сын Хёна, чувствуя, как тот входит в него. Каждое движение давалось тяжело, но он не останавливался. Он хотел чувствовать это — и боль, и удовольствие — потому что это было по-настоящему. Он медленно двигался, приспосабливаясь к ритму. Сын Хён держал его за бёдра, помогая.
Джиён смотрел в его глаза, и в них было столько нежности, что у него перехватывало дыхание. Он чувствовал себя нужным. Желанным.
— Я люблю тебя, — вырвалось у него, тихо, почти испуганно.
Сын Хён притянул его к себе, поцеловал в губы — мягко, но так, что Джиён почувствовал дрожь.
— Я тоже, — ответил он.
Джиён закрыл глаза и отдался моменту. Жар, прикосновения, дыхание. Всё смешалось в одно. Он двигался быстрее, чувствуя, как внутри нарастает волна. Сын Хён крепко сжимал его бёдра, помогая двигаться. Его дыхание стало прерывистым, и Джиён видел, как он сдерживается, как его глаза темнеют от желания. Джиён застонал, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Я... я сейчас... — прошептал он. — Ах, Кажется у меня сейчас сердце остановится...хах..мх
— У меня сейчас тоже, — выдохнул Сын Хён.
Джиён застонал, откинув голову назад. Его тело двигалось быстрее, ритмичнее. Он чувствовал, как внутри всё сжимается, как волна поднимается всё выше, заставляя его дрожать. Он ощущал, как Сын Хён напрягается под ним, как его руки сжимают его бёдра.
— Хён... — простонал он, и в этом стоне было всё — и боль, и удовольствие, и любовь.
— Я здесь, — ответил Сын Хён.
Джиён почувствовал, как внутри разливается жар, как он кончает в этот же момент, чувствуя, как Сын Хён кончает в ответ, наполняя его теплом. Их тела двигались в последний раз, синхронно, как одно целое. Джиён чувствовал, как конвульсии пробегают по его телу, как он дрожит в руках Сын Хёна, и как тот сжимает его в ответ.
Они замерли. Тяжёлое дыхание заполняло тишину палаты. Джиён медленно открыл глаза и посмотрел на Сын Хёна. В его взгляде было столько нежности, столько тепла, что он почувствовал, как слёзы подступают к глазам.
— Ты плачешь? — спросил Сын Хён, касаясь его щеки большим пальцем.
— Нет, — хрипло ответил Джиён.
Он наклонился и поцеловал Сын Хёна. В последний раз. Глубоко. Медленно. Их языки встретились. Он вложил в поцелуй всё, что чувствовал. И Сын Хён ответил ему тем же.
Когда они оторвались друг от друга, Джиён уткнулся лицом в шею Сын Хёна и прошептал:
— Хах, это был самый счастливый момент в моей жизни , теперь и умереть будет не жалко.
— Ещё чего — усмехнулся Сын Хён, обнимая его. — Рано тебе ещё, в переди будут моменты ещё лучше. И я никому тебя не отдам.
Джиён закрыл глаза, чувствуя, как тепло разливается по телу, как уходит страх, как остаётся только он — и этот человек, который держит его в своих руках. И он знал, что этот момент останется с ним навсегда.
— Знаешь, у меня правда внутри все так болит, кажется сердце не выдержит этого счастья, такое бывает, как ты думаешь?
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!