Нам ничего не помешает быть вместе.

За окном было уже почти лето. Солнце светило, по крышам стучал мелкий дождик. Птицы орали так громко, что хотелось закрыть окно. Краткий сидел на подоконнике и смотрел на улицу. Не на птиц. Не на солнце. Не на лужи. Он смотрел на дорогу. Туда, где из-за поворота могла появиться знакомая фигура. Сиреневые волосы. Сутулые плечи. Рюкзак за спиной. Никто не появлялся. Два месяца. Восемь недель. Шестьдесят один день. Краткий перестал считать после третьей недели. Цифры сводили с ума. Два дня казались одним, один день казался двумя. Он просто жил в режиме ожидания. Проверял телефон каждые пять минут — хотя знал, что ответа не будет. Перечитывал последнее сообщение от Ёшки: «Нормально. Устал. Ложусь спать». А потом — тишина. Как будто кто-то выключил звук в наушниках. Резко, без предупреждения. Ни «доброе утро». Ни «спокойной ночи». Ни мемов про котов. Ничего. Только пустой экран и зелёные галочки, которые горели, но не приносили ответа. Краткий звонил. Раз в день. Иногда дважды. «Абонент недоступен». Он писал Азу. Кира пытался достучаться — безрезультатно. Даже Зара в кофейне «Убежище» сказал, что Ёшка не появлялся с того самого дня. Они даже пытались смотреть записи с камер видеонаблюдения, но толку не было. Он просто исчез. Краткий смотрел на свои руки. Они дрожали. Он не знал, отчего — от холода, от голода или от страха. Он перестал есть. Перестал спать. Перестал быть собой. Даже старый компьютер, в который они с Ёшкой когда то давно играли в видеоигры, запылился на столе. Мама говорила: «Ты таешь на глазах». Он не слушал.

***

В универе было шумно. Перемены, столовка, запах кофе и выпечки. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то зубрил перед парой. Краткий сидел за столиком у окна, уставившись в одну точку. Перед ним стоял стакан с чаем — давно остывший. Он не пил. — Ты будешь это есть? — спросил Аз, кивая на нетронутый бутерброд. Они с Кирой вместе купили ему перекус. — Не хочу. – голос прозвучал железно, холодно. Не как капризный ребенок. — А надо, — отрезал Аз. — Ты выглядишь как ходячий труп. Краткий промолчал. Кира сидел рядом, перебирал салфетку. Он не знал, что сказать. За два месяца он перепробовал всё: шутки, поддержку, мемы, даже угрозы. Ничего не работало. Краткий был как выключенный свет. Есть, но не горит. — Мы найдём его, — тихо сказал Кира. — Обязательно. — Где? — голос Краткого был глухим, безжизненным. — Где ты его найдёшь? Мать заперла его. Мы не знаем, где он живёт. У него нет телефона. Он просто... исчез. — Не исчез, — твёрдо сказал Аз. — Он в своей квартире. Просто мать не выпускает. — И что мне делать? Идти к ней? Ломать дверь? — Если надо — да, — Аз посмотрел на него в упор. — Но сначала нужно знать, что он жив. А мы этого не знаем. Краткий закрыл глаза. Губы дрожали. — Я не могу больше, — прошептал он. — Я схожу с ума. Я вижу его во сне. Я просыпаюсь и думаю, что он рядом. А потом вспоминаю, что его нет. И не будет. – голос его дрожал от воспоминаний с Ёшкой, воспоминаний, которых уже казалось никогда не будет снова. — Будет, — сказал Кира. Он положил руку на плечо Краткого. — Мы найдём его. Обещаю. Краткий ничего не ответил. Просто сидел и смотрел в окно. Аз и Кира переглянулись. В их взглядах читалось одно и то же: «Мы ничего не можем.» Прозвенел звонок. Краткий встал, собрал вещи и вышел — не попрощавшись. Бутерброд с чаем остались на столе нетронутыми. Аз сжал челюсть. Кира закусил губу. — Он долго не выдержит, — сказал Аз, уткнувшись взглядом в несъеденный перекус. — Знаю, — ответил Кира. — Но что мы можем? Аз промолчал. Потому что ответа не было. Они вышли из столовой. Аз шёл впереди, широкими шагами, Кира едва поспевал. — Аз, подожди... — Не могу. — Куда ты? — Домой. Мне нужно подумать. — О чём? — О том, как вытащить Ёшку. Кира остановился. Взял Аза за рукав. — Ты не сможешь. Это не драка. Это не хулиганы. Это его мать. Ты не можешь просто прийти и... — А что я могу?! — Аз резко обернулся. В его глазах горела злость — не на Киру, на себя. — Что я могу, Кира? Сидеть и ждать, пока он не умрёт там? Пока Краткий сам не сломается? — Мы не знаем, что там происходит! — Именно! Мы не знаем! А должны! – он отвернулся, скрывая свое лицо и слегка ссутулившись. Никогда он так ещё не повышал голос на Киру. Кира опустил взгляд. Потом шагнул ближе и обнял Аза. Тот замер, не ожидая. Но не оттолкнул. — Ты не виноват, — тихо сказал Кира. — Ты ни в чём не виноват. Мы просто... будем рядом. С Кратким. Ждать. А когда Ёшка вернётся — мы его встретим. Аз молчал долго. Потом выдохнул и обнял Киру в ответ. — Ненавижу это чувство, — сказал он. — Беспомощность. — Я знаю. — Я хочу что-то сделать. — Я знаю. — Но не могу. — Я знаю, Аз. Они стояли в коридоре университета, обнявшись, пока мимо проходили студенты. Кто-то улыбался, кто-то отводил взгляд, кто-то не замечал. А Кире было всё равно. Он просто держал Аза за руку и думал о Ёшке. О том, как тот впервые сел в их машину — испуганный, бледный, с дрожащими руками. О том, как они молчали на заднем сиденье, как Кира протянул ему бутылку с водой. О том, что теперь этого мальчика нет. И никто не знает, вернётся ли он. Кира хотел плакать. Но сдержался. — Пойдём, — сказал он. — Нам ещё на пару. Аз кивнул. Они пошли.

***

Краткий пришёл домой. Сбросил куртку на пол. Прошёл в ванную. Включил свет. Посмотрел в зеркало. Из отражения на него смотрел чужой человек. Бледный. Худой. С мешками под глазами. И длинные малиновые волосы, которые лезли в лицо. — Зачем они тебе? — спросил он своё отражение. — Он их не увидит. Он не вернётся. Никто не вернётся. Отражение молчало. Краткий открыл ящик. Достал ножницы — обычные, канцелярские. Смотрел на них долго. Потом взял прядь волос. — Он их любил, — сказал он. — Он всегда запускал в них пальцы. Говорил, что они красивые. Рука дрожала. — А теперь его нет. И никому не нужны мои волосы. Он отрезал. Прядь упала на кафельный пол. Потом вторая. Третья. Краткий стриг себя сам, глядя в зеркало. Не аккуратно. Не красиво. Просто — отрезал, отрезал, отрезал. Будто хотел избавиться от всего, что напоминало о Ёшке. О его пальцах в своих волосах. О его шёпоте: «я люблю их трогать». Когда всё кончилось — пол был усыпан малиновыми прядями. А Краткий смотрел на своё отражение. Короткие, неровные, торчащие в разные стороны волосы. Чужой взгляд. Пустые глаза. — Идиот, — сказал он. — Что ты наделал? Он закрыл лицо руками. Плечи задрожали. В дверь постучала мама. — Сынок? Ты чего там? — Нормально, мам. — Открой. — Не надо. — Я сказала — открой. Он открыл. Мама посмотрела на него, потом на пол, потом снова на него. Глаза расширились. — Что ты сделал со своими волосами? – голос ее звучал не осуждающе, не строго, а испуганно и сочувствующее. — Постригся. — Зачем? — Не знаю. – Краткий опустил голову, несколько прядей упало на лицо. Она вошла, взяла его за руку, отвела в комнату, усадила на кровать. Сама села рядом. Помолчала. — Я схожу с ума, мам, — прошептал Краткий. — Я не знаю, где он. Я не знаю, жив ли он. Я не могу спать. Я не могу есть. Я не могу... — Тшш, — она обняла его, прижала к себе. — Тшш, мой хороший. — Я постригся, потому что... потому что не хотел больше быть тем, кто его ждёт. Я хотел стать другим. Чтобы не так больно было. — И стало? — Нет, — он всхлипнул. — Стало ещё больнее. Она гладила его по голове — по этим неровным, коротким прядям. И молчала. Потому что слова были бессильны.

***

На следующий день мама отвела его в парикмахерскую. — Исправляйте, — сказала она мастеру. — Он сам себе накостылял. Мастер — высокий парень с фиолетовыми волосами — осмотрел голову Краткого, вздохнул, взял машинку. — Долго будете отращивать? — Не знаю, — ответил Краткий. — А зря. Длинные волосы вам шли. Краткий промолчал. Мастер аккуратно подровнял, убрал неровности, придал форму. Когда всё кончилось, Краткий посмотрел в зеркало. Коротко. Чисто. Стильно. Чужой. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. Приходите отращивать. Они вышли на улицу. Мама взяла его под руку. — Нормально выглядишь, — сказала она. — Даже симпатично. — Я не хочу симпатично, — ответил Краткий. — Я хочу, чтобы он вернулся. Мама вздохнула. Крепче сжала его локоть. — Вернётся. Я верю. Краткий не ответил.

***

Ёшка стоял в дверях кухни, перебирая край футболки. Руки дрожали. Он не выходил из своей комнаты уже... он сбился со счёта. Кажется, три дня. Или четыре. Или неделя. Свет в комнате не гас, потому что мама забрала лампочку — «чтобы не сидел ночами в телефоне». Телефон она тоже забрала. На второй день. Он сидел в темноте, слушал, как тикают часы в коридоре, и считал удары сердца. Сто. Двести. Тысяча. Потом сбивался и начинал заново. Но сегодня ему нужно было выйти. Не потому, что он хотел. А потому, что в холодильнике не осталось хлеба, а мама сказала: «Хлеб кончился. Кто виноват? Ты. Ты слишком много ешь». Он не ел три дня. Иногда живот адски болел – но он не мог никому пожаловаться. Один раз он попросил таблетку – мама устроила очередной скандал. Ёшке стало плохо, но спорить он не стал. — Мам, — голос сорвался, он прочистил горло. — Можно я схожу в магазин? Мать сидела за столом, пила чай, смотрела в телефон. Не подняла головы. — Ну и зачем тебе это? — Хлеб нужен. И молоко. Ты говорила вчера, что... — Я тебя не отпускала, — перебила она. — Ты не вышел из комнаты, потому что я так решила. — Но... — Что «но»? — Она подняла голову. Глаза холодные, как лёд. — Ты думаешь, тебе можно доверять? Ты думаешь, я забыла, как ты сбежал к своему... к этому? Ёшка сжал кулаки. Не отвечай. Молчи. Если ответишь — будет хуже. — Я просто хочу купить продукты, — сказал он тихо. — И вернусь. — Вернёшься? — она усмехнулась. — Конечно, вернёшься. Куда ты денешься? Повисла тишина. Ёшка стоял, не поднимая глаз. Сердце колотилось где-то в горле. — Полчаса, — сказала мать. — Через полчаса чтобы был дома. Возьмёшь телефон — я включу геолокацию. Отключишь — не ищи. Понял? — Понял. — И никаких разговоров с посторонними. — Понял. — И не вздумай заходить к нему. Ёшка промолчал. Она и так знала, о ком речь. Мать достала из кармана халата телефон, разблокировала и протянула ему. — Смотри не потеряй. И не вздумай писать кому-то. Я проверю. — Хорошо. Он взял телефон. Пальцы дрожали. Он не включал его два месяца. Два месяца тишины. Два месяца без сообщений, без уведомлений, без надежды. — Иди уже, — сказала мать, отворачиваясь. Он вышел в коридор. Натянул куртку — старую, тонкую. Сунул ноги в кроссовки. На пороге замер. Вдох. Выдох. А вдруг он забыл меня? А вдруг у него кто-то есть? А вдруг... — Ты ещё здесь?! — крикнула мать из кухни. Ёшка открыл дверь и шагнул в темноту.

***

Снаружи оказалось холоднее, чем он думал. Или он просто забыл, каково это — чувствовать ветер на лице, видеть небо, дышать не спёртым комнатным воздухом. Он стоял на крыльце несколько секунд, не двигаясь. Ёшка не плакал. Он разучился плакать за эти два месяца. Вокруг — темнота, фонари, редкие прохожие. Все куда-то спешат. У всех есть место, куда идти. А он? У него есть только полчаса. И магазин. И обратная дорога в клетку. Ёшка сделал шаг. Потом ещё один. Если честно, иногда у меня появлялись странные мысли насчёт этих улиц. Как нибудь я просто иду, а затем смотрю на дорогу и думаю... А если меня собьёт машина? Я умру сразу? Или буду мучиться? А может... Он помотал головой. Не думай об этом. Иди. Покупай хлеб. Возвращайся. Он сунул руки в карманы. Пальцы наткнулись на холодный корпус телефона. Включить? Нет. Мать проверит. Она всегда проверяет. Но может быть... просто посмотреть? Одним глазом? Он не выдержал. Достал телефон, нажал на кнопку. Экран засветился. 21:47. Сотни уведомлений. Пропущенные звонки. Сообщения. Краткий: 47 пропущенных. Краткий: ты где? Краткий: ответь, пожалуйста. Краткий: я схожу с ума. Краткий: Ёшка, пожалуйста... Ёшка сглотнул. Пальцы сами потянулись к клавиатуре, но он заставил себя убрать телефон. Нельзя. Она узнает. Будет хуже. Ему же хуже. Он спрятал телефон и пошёл дальше.

***

Ёшка купил всё по списку. Хлеб, молоко, гречку, ещё что-то. Пакет был тяжёлым, ручки врезались в ладони. Сиреневый вышел из магазина. Одинокие деревья покачивались под фонарями от слабого ветра. На часах — 22:03. У него оставалось семь минут. Он поднял голову, чтобы стряхнуть с себя остатки усталости, но взъерошив волосы замер. Вдалеке, у витрины закрытой кофейни, стоял кто-то знакомый. Одна фигура. Один силуэт. Один человек. Малиновые волосы, но не длинные. Короткие. Что? Сердце пропустило удар. Ёшка выронил пакет. Из него выкатилась буханка хлеба и покатилась по тротуару, но он не заметил. — Нет... не может быть... Но ноги уже бежали. Сами. Без команды. Он бежал, спотыкаясь, чуть не падая, расталкивая редких прохожих. Бежал, как будто от этого зависела вся его жизнь. Листья летели в лицо, ветер свистел в ушах, но он ничего не чувствовал. — Краткий! Краткий обернулся. Он стоял под фонарём, в расстёгнутой куртке, с короткими малиновыми волосами — неровными, будто стриг сам себя. Лицо бледное, под глазами синяки. Он выглядел так, будто не спал год. Но он был здесь. Живой. Настоящий. — Ёшка? — голос его сорвался, сломался. А через секунду они уже обнимались. Краткий вцепился в него так, будто боялся, что он исчезнет. Ёшка уткнулся лицом ему в плечо и всхлипнул. Не мог сдержаться. Слёзы текли сами, горячие, солёные. Он не плакал два месяца. А сейчас — плакал. Как маленький. Как слабый. Как живой. — Ты здесь, — прошептал Краткий. — Ты... ты живой. — Живой, — выдохнул Ёшка. — Я живой. Они стояли посреди тротуара, обнявшись, и не могли отпустить друг друга. Мимо проходили люди, кто-то оборачивался, кто-то улыбался, кто-то спешил по своим делам. А они стояли. И молчали. Потому что слова были не нужны. Потом Краткий отстранился. Провёл ладонью по лицу Ёшки — мокрому, холодному, осунувшемуся. Провёл пальцами по щекам — впалым, бледным. По губам — сухим, потрескавшимся. — Что они с тобой сделали? — прошептал он. — Потом, — ответил Ёшка. — Пожалуйста, потом. Он смотрел на Краткого — в его лицо, в его глаза, в его волосы. Короткие. Чужие. — Ты постригся, — вдруг сказал он. Краткий машинально дёрнул рукой к голове. Глаза его виновато метнулись в сторону. — Да. Месяц назад. Я... — Зачем? — перебил Ёшка. Голос его дрогнул. — Зачем ты это сделал? Они же были такие... я любил их трогать... — Я отращу, — сказал Краткий. — Обещаю. — Длинные? — Длинные. Как раньше. Ещё длиннее. Ёшка запустил пальцы в его волосы. Перебирал короткие пряди, трогал затылок, виски. — Прости, — прошептал он. — Я не мог прийти. Она... она заперла меня. Забрала телефон. Не выпускала... — Тшш, — Краткий снова притянул его к себе. — Не надо. Ты здесь. Ты вернулся. Это главное. Он взял Ёшку за подбородок, осторожно повернул его лицо к свету фонаря. Разбитая губа. Свежие ссадины на скуле. Краткий нахмурился. — Это она? — спросил Краткий. Голос стал твёрдым, жёстким. Ёшка промолчал. — Пойдём, — сказал Краткий. — Куда? — В одно место. Там тепло. Там ждут. — Нельзя. Она... — Плевать, — Краткий схватил его за руку. — Сегодня ты не вернёшься туда. Я не отпущу. Он потащил Ёшку за собой — в темноту, в неизвестность. — Кто ждёт? — спросил Ёшка. — Зара. Кира. Аз. И я. Ёшка сжал его руку. — У меня нет времени, — сказал он. — У тебя есть вся ночь, — ответил Краткий. — Я договорюсь с твоей мамой. — Не получится. — Получится. Я просто скажу ей, что ты остаёшься у друга. И если она хочет увидеть тебя живым — пусть не лезет. Ёшка промолчал. Он знал, что это не сработает. Но ему было всё равно. Потому что сейчас, в этот момент, он был не один. Впервые за два месяца.

***

Они вошли в кофейню. Там было тепло, пахло корицей и кофе. За стойкой стоял Зара — с тёмно-бордовыми волосами, в белой рубашке. Увидев Ёшку, он замер. — Боги, — выдохнул Зара. — Ты жив. Ёшка кивнул. — Садитесь, — сказал Зара, указывая на столик у окна. — Я сейчас сделаю чай. С ромашкой. У нас есть печенье. И пледы. Чеепик! Стрекозка моя, иди клиентов принимай. Он ушёл за стойку, загремел чашками, пока Чепик убежал готовить чай. А Краткий усадил Ёшку в кресло, накинул на него плед — клетчатый, мягкий. Потом сел рядом. Взял его за руку. — Ты здесь, — сказал он. — Ты здесь, и это главное. Ёшка смотрел на свои руки — бледные, худые, чужие. Потом перевёл взгляд на Краткого. На его короткие волосы. На усталые глаза. На разбитую губу, которая шептала «всё будет хорошо». — Я скучал, — сказал он. — Очень сильно. — Я тоже, — ответил Краткий. — Я думал, что ты забудешь меня. — Дурак. — Что найдёшь кого-то лучше... — Заткнись, — Краткий сжал его руку. — Ты мой Ёшка. Только ты. И никто другой. Чепик принёс чай. Дымящийся, ароматный. Поставил перед ними печенье, молча кивнул и ушёл за стойку, оставив их вдвоём. Они сидели в тишине. Держались за руки. Смотрели в окно на падающий снег. — Что теперь будет? — спросил Ёшка. — Не знаю, — честно ответил Краткий. — Но что бы ни было — мы вместе. Ёшка кивнул. В кармане его куртки завибрировал телефон. Мама. «Ты где? Осталось пять минут». Ёшка посмотрел на экран. Потом на Краткого. — Мне пора, — сказал он. — Не уходи. — Она убьёт меня. — Тогда я вызову полицию. — Не поможет. Краткий сжал его руку. Не отпускал несколько секунд. Потом медленно разжал пальцы. – А что, если поможет? Ёшка поднял на него взгляд полный надежды. Надежды на то, что он больше не вернется в то ужасное место. Краткий увидел этот взгляд – он знал его слишком хорошо. – У меня сегодня мама поздно возвращается. Она зайдёт к твоей и они поговорят. – Краткий.. – Тихо. Все будет хорошо. Она сильная женщина. И физически тоже. – Краткий подмигивает ему, сжимая холодные ладони чтоб согреть. Ёшка улыбнулся. Впервые за 2 месяца, впервые за те ужасные 8 недель. –Поешь, потом пойдем ко мне. – Слушаюсь. И, прижавшись к плечу Краткого, Ёшка выдохнул с облегчением.