3 Часть.

После того как последняя точка в документе была поставлена, Майк аккуратно вложил лист в папку. Они вышли из кабинета в опустевший коридор. Школьный день подходил к концу, и здание замерло в том особом предвечернем состоянии, когда шум учеников сменяется гулом ламп и далеким эхом шагов уборщиков. ​— Я пойду с тобой, — коротко бросил Майк. — К директору? Майк, это... — Уилл запнулся, — это может выглядеть странно. Слишком много внимания к одному документу. — Мы коллеги. Я консультировал тебя по правовым вопросам. Пусть привыкают, что ты больше не легкая мишень, — Майк шел уверенно, и Уиллу ничего не оставалось, кроме как следовать за ним. ​В приемной было пусто. Секретарша уже ушла, оставив на столе только недопитую чашку чая. Из-за двери кабинета Коулмана не доносилось ни звука. Уилл глубоко вздохнул, постучал и, дождавшись сухого «войдите», открыл дверь. ​Директор сидел за столом, заваленным папками. Увидев Уилла, а следом и Майка, он на мгновение нахмурился, потирая переносицу. ​— Мистер Байерс. Мистер Уилер. Не ожидал вас обоих так скоро. — Я закончил объяснительную, сэр, — Уилл положил папку на стол. Его голос звучал ровнее, чем он ожидал. — Хорошо, — Коулман взял папку, бегло просмотрел текст и вдруг остановился, приподняв бровь. — «Диффамация и вмешательство в частную жизнь»? Весьма... терминологично. Ваша работа, Майк? — Моя консультация, сэр, — Майк стоял, заложив руки за спину. — Мы просто привели факты в соответствие с законодательством штата. Чтобы у родительского комитета не возникло соблазна трактовать личное пространство учителя как публичное достояние. Спустя минуту он с грохотом бросил папку на край стола. — «Диффамация»? «Нарушение частной жизни»? — Коулман поднял глаза на Майка, и в них не было сочувствия, только холодная бюрократическая брезгливость. — Послушайте, Уилер, я ценю ваше образование, но оставьте эти юридические танцы для суда. В этом кабинете мы говорим о реальности. Директор повернулся к Уиллу, его взгляд стал жестким. — Уилл, вы написали это так, будто вы — жертва политического режима. Давайте будем честными: город гудит не потому, что кто-то нарушил ваши права, а потому, что им не нравится то, что они видят. И, откровенно говоря, мне плевать, с кем вы спите за пределами этой школы. Хоть с чертом лысым. Но я не могу защищать «святошу», когда родители тычут мне в лицо фактами. — Это не факты, сэр, это сплетни, — тихо, но твердо произнес Уилл. — Для комитета это одно и то же, — отрезал Коулман. — Переделайте. Уберите этот вызывающий тон. Напишите, что вы осознаете ответственность и что ваши «личные наклонности» никогда не пересекутся с учебным процессом. Мне нужно, чтобы в документе вы выглядели... нормально. Натурально. Без этой вашей гордости. Пока вы строите из себя борца за права, вы просто подливаете масла в огонь. Уилл почувствовал, как внутри всё заледенело. Это была та самая вежливая гомофобия, которая не бьет в лицо, но медленно душит. Майк рядом напрягся так, что Уилл услышал скрип его кожаного ремня. — Сэр, требовать от него таких формулировок — это... — начал было Майк, но Уилл едва заметно коснулся его рукава, обрывая на полуслове. — Я всё понял, мистер Коулман, — севшим голосом сказал Уилл. — Я переделаю. Когда они вышли в пустой коридор, шаги Майка эхом отдавались от высоких потолков. Он выглядел разъяренным, но сдерживался. Уилл же шел, глядя в пол, чувствуя себя абсолютно раздавленным, опустошенным. Солнце уже почти село, окрашивая стены коридора в глубокий оранжевый цвет. ​ В библиотеке было сумеречно. Среди стеллажей, освещенных лишь одной настольной лампой, Робин Бакли металась из стороны в сторону, то поправляя воротник, то судорожно переставляя одну и ту же книгу. Стив сидел на столе, лениво подбрасывая в воздухе связку ключей. ​ — Робин, если ты еще раз пройдешь мимо этого стеллажа, ты протрешь в линолеуме дыру, — заметил он. — Ты не понимаешь, Стив! Это кофе. Первое. Кофе. С Вики! Я даже не знаю, о чем говорить, кроме Каролингов! — она в отчаянии посмотрела на него. — Почему ты такой спокойный? — Потому что я привык, что всё идет не по плану, — Стив спрыгнул со стола, услышав шаги за дверью. — Всё, она идет. Я ухожу. Прикрою вас с улицы, буду сидеть в машине и делать вид, что проверяю отчеты. ​ Дверь библиотеки скрипнула, и вошла Вики. Она сменила фартук на легкий кардиган, а тот самый берет всё еще венчал её голову. В руках она держала небольшой пакет. — Привет, — она улыбнулась, и Робин на секунду забыла, как дышать. — Я принесла печенье. Подумала, что кофе без ничего — это как-то грустно. ​Стив проскользнул мимо Вики, подмигнув Робин на прощание, и столкнулся в коридоре с Майком и Уиллом. — Ну что? — шепотом спросил Уилл. — Зашла, — так же тихо ответил Стив. — Бакли на грани обморока, но держится. Пошли отсюда, дадим им хоть немного тишины. ​Они подошли к тяжелой входной двери школы. Майк, как и полагается вежливому коллеге, шагнул вперед и придержал дверь для Уилла. Его пальцы на мгновение задержались на ручке рядом с пальцами Уилла. Это был обычный жест, почти механический, но в тишине вечера он ощущался слишком громко. Майк чуть дольше, чем нужно, задержал на нем взгляд — в его глазах читалось не только сочувствие, но и то самое «большее», что пугало Уилла до дрожи. Майк хотел что-то сказать, возможно, предложить зайти куда-нибудь или просто поддержать, но Уилл, помня слова директора о «натуральности» и видя, как опасно близко они стоят в этом пустом коридоре, резко отстранился. Стив помахал им рукой и направился к своей машине, оставив Майка и Уилла одних в тени колонн. ​Уилл посмотрел на окна библиотеки. Там, в слабом свете лампы, виднелись два силуэта — Робин и Вики стояли, и, судя по движениям рук Робин, она снова что-то увлеченно рассказывала. ​Стив сидел в машине, наблюдая за ними в зеркало заднего вида. Он видел, как Майк придержал дверь для Уилла, видел этот мимолетный, почти интимный взгляд, который они обменяли. Стив вздохнул, и уставился на темные окна библиотеки. Его собственная любовь была тихой, невзаимной и до боли привычной, но в этот момент, видя своих друзей, он чувствовал странное умиротворение. Если хотя бы у них всё получится — это уже будет победа. — Спасибо, Майк. Увидимся завтра, — быстро бросил он, даже не подняв глаз. Майк замер. Он увидел этот страх в глазах Уилла — страх ответить на теплоту, страх быть замеченным. Он медленно убрал руку с двери и снова выпрямился, возвращая себе маску «просто юриста». — Да. До завтра, мистер Байерс, — холодно ответил он, и в этом официальном обращении была вся его горечь от того, что его попытка сблизиться снова наткнулась на стену. В это время Робин и Вики уже вышли из школы. Библиотека осталась позади, и вместе с ней — официальная атмосфера. — Знаешь, — Вики чуть поправила свой берет, — я слышала, в центре открылось новое кафе. Говорят, там лучший горячий шоколад в округе. Пойдем? Робин засияла так ярко, что на мгновение забыла о своей вечной неуклюжести. — Кафе? Да! То есть, конечно. Шоколад — это... это химически обоснованное счастье. Пошли. Они зашагали прочь от школы, и Робин, обычно такая болтливая, вдруг затихла, наслаждаясь тем, как Вики идет рядом, иногда случайно касаясь её локтем. Стив наблюдал за ними. Он видел всё: и то, как Майк и Уилл вышли на крыльцо, обмениваясь короткими, сухими фразами, скрывающими бурю эмоций; и то, как Уилл почти убежал к автобусу, оставив Майка стоять в одиночестве под светом фонаря. Стив видел, как Майк сжал кулаки, а потом медленно побрел к своему авто. Но больше всего его взгляд был прикован к двум женским силуэтам, удаляющимся в сторону центра. Он видел, как Робин что-то увлеченно рассказывала, размахивая руками, а Вики смеялась, чуть склоняя голову к ней. Стив почувствовал знакомый укол в груди. Это была тихая, ноющая боль — не злая, а скорее меланхоличная. Он был бесконечно рад за Робин. Он хотел, чтобы она нашла свое счастье, чтобы кто-то смотрел на неё так же, как она смотрела на Вики. Но одновременно с этим он понимал, что с каждым шагом Робин к Вики, его собственная, тайная надежда окончательно рассыпается в прах. Он достал из бардачка помятую пачку жвачки, кинул одну в рот и уставился на темнеющее небо. — Ну вот и всё, Харрингтон, — прошептал он сам себе. — Все находят свои пары, даже если они притворяются «просто коллегами». А ты... ты просто лучший водитель в этом городе. Он завел двигатель. Ему нужно было знать, что Робин доберется до кафе и что с ней всё будет в порядке. Это было всё, что он мог для неё сделать. Школа Хокинс погружалась во тьму, оставляя своих учителей наедине с их документами, страхами и тихими, неразделенными чувствами, которые завтра утром снова придется прятать за дежурными улыбками и официальными приветствиями. Утро в школе Хокинс было затянуто плотным, ватным туманом, который пробирался под воротники пальто и оседал мелкой изморосью на лобовых стеклах машин. Внутри здания жизнь текла по своему обычному, размеренному сценарию: гудение ламп, скрип подошв по линолеуму и далекий звон посуды из столовой. Уилл Байерс шел по коридору, сжимая в руках папку. Всю ночь он провел за столом, вычеркивая из своей объяснительной всё, что могло показаться «вызывающим». Он буквально стирал себя из этого текста, заменяя живые чувства сухими формулировками, как того требовал директор. «Обычный учитель», «недоразумение», «соблюдение норм». Каждое слово на бумаге казалось предательством самого себя, но страх потерять работу был сильнее. В холле он наткнулся на Джонатана. Старший брат выглядел непривычно в этой обстановке: обвешанный камерами, с серьезным лицом профессионала. Его пригласили для съемки школьного буклета — директор Коулман был одержим идеей создать образ «идеального учебного заведения». — Уилл, привет, — Джонатан опустил камеру, внимательно вглядываясь в бледное лицо брата. — Ты выглядишь так, будто не спал вечность. Опять эти бумаги? — Всё нормально, Джонатан, — Уилл попытался улыбнуться, но вышло жалко. — Просто... рабочий процесс. Директор хочет «натуральности» в документах. Я её обеспечил. — «Натуральность» по версии Коулмана обычно означает ложь, — тихо заметил Джонатан, но его прервал хлопок входной двери. В здание вошел Майк Уилер. В своем сером пиджаке и с кожаным портфелем он выглядел как воплощение дисциплины. Его взгляд тут же нашел Уилла. На мгновение в глазах Майка промелькнуло то самое тепло, которое так пугало Уилла в последние дни — смесь заботы и чего-то гораздо более глубокого. Майк сделал шаг в их сторону, явно намереваясь подойти к Уиллу. Но Уилл, помня вчерашние слова директора о том, что ему нужно «быть нормальным», тут же отступил назад, прячась за плечо брата. Он намеренно не поднял глаз, делая вид, что увлечен разговором с Джонатаном. Майк замер на полпути. Он почувствовал этот резкий холод, это осознанное отторжение. Его рука, уже потянувшаяся было к Уиллу в приветственном жесте, безвольно опустилась. Он всё понял. Уилл боялся. Уилл строил стену. — Доброе утро, — официально произнес Майк, кивнув обоим. — Мистер Байерс, надеюсь, вы подготовили документ. Директор ждет его к первому уроку. — Да, мистер Уилер. Всё готово, — голос Уилла был сухим и чужим. Майк еще секунду помедлил, глядя на поникшие плечи Уилла, а затем резко развернулся и зашагал к учительской. Джонатан проводил его долгим взглядом, а затем вскинул камеру, делая снимок: Майк, уходящий вглубь коридора, и Уилл, стоящий в тени, разделенные невидимой пропастью. В учительской Робин Бакли пыталась совладать с дрожью в руках. Вчерашний поход в кафе с Вики перевернул её мир. Она сидела у окна, глядя на туман, и в её голове раз за разом прокручивался смех Вики и то, как та поправляла свой берет. — Стив, она... она настоящая, понимаешь? — прошептала Робин, когда Стив Харрингтон сел рядом, чтобы заполнить журнал посещаемости. — Она не просто вежливая. Она смеялась над моими шутками про средние века. И она пригласила меня на выставку в субботу. Стив медленно выдохнул. Он смотрел в свой журнал, но буквы расплывались перед глазами. Любовь к Робин была для него чем-то привычным, как старая куртка, — она грела, но давно стала тесной. Видеть её такой счастливой, такой живой из-за кого-то другого было физически больно. В груди ныло, и это чувство было невозможно унять ни тренировками, ни шутками. — Рад за тебя, Бакли. Правда, — Стив заставил себя поднять голову и улыбнуться. Эта улыбка была шедевром его актерского мастерства: в ней была только поддержка, и ни капли того отчаяния, которое он чувствовал на самом деле. — Только не вздумай надеть ту футболку с пятном от соуса. Возьми мою куртку, она придает тебе... солидности. Робин радостно обняла его за плечо, не замечая, как Стив на мгновение зажмурился от этого прикосновения. Он был её «лучшим другом», её опорой, и он понимал, что навсегда останется в этой роли. И это была его личная катастрофа, которую он планировал пережить в одиночку. Весь день в школе сохранялся этот странный, натянутый контраст. В столовой Вики расставляла тарелки, время от времени бросая быстрые взгляды на дверь, ожидая появления Робин. В её движениях появилась новая легкость, робкая надежда, которую она пока боялась произнести вслух. Майк несколько раз пытался заговорить с Уиллом на переменах. Он подходил к нему под предлогом «обсуждения прав учеников» или «уточнения по документам», но каждый раз натыкался на вежливую, непробиваемую стену. Уилл отвечал односложно, не поднимая глаз, и при первой же возможности ускользал. Заметив этот страх в глазах Уилла, Майк в конце концов сдался. После обеда он перестал искать встреч. Он просто возвращался в роль «коллеги», хотя каждый раз, когда их пути пересекались в коридоре, его сердце делало болезненный толчок. Он видел, что Уилл тоже страдает от этой дистанции, но уважал его право бояться. Джонатан, проявляя пробные снимки в школьной лаборатории, долго смотрел на одно фото. На нем Майк и Уилл стояли по разные стороны расписания. Между ними было всего два метра, но по тому, как были напряжены их фигуры, казалось, что между ними целая вселенная. И в центре этого кадра, в отражении стекла, виднелся Стив — он смотрел на них из другого конца коридора, и в его взгляде читалось горькое понимание. — Да уж, — прошептал Джонатан, вешая снимок на просушку. — Идеальная школа, идеальные люди. И столько лжи на один квадратный метр. Дождь за окном не просто шел — он вгрызался в старые кирпичные стены школы Хокинс, превращая школьный двор в серое месиво. Внутри здания влажность оседала на кафельном полу, создавая ощущение, что сама школа задыхается под тяжестью накопленных тайн. Джонатан Байерс медленно шел по длинному коридору, ведущему к спортивному блоку. Ему нравилось, как здесь меняется акустика: гул школьных перемен затихал, сменяясь глухим эхом. Он толкнул тяжелую дверь спортзала, и та издала протяжный стон. В огромном помещении было темно, лишь высокие окна под потолком пропускали тусклый, пепельный свет. Стив Харрингтон сидел на самой нижней трибуне. Его фигура казалась маленькой в этом пространстве. Он не свистел, не бегал, не строил учеников. Он просто смотрел на баскетбольное кольцо, и в этом взгляде было столько невысказанного одиночества, что Джонатан замер, боясь спугнуть этот момент. Щелчок затвора прозвучал как выстрел. Стив вздрогнул и резко повернул голову. — Черт, Байерс! Ты когда-нибудь научишься входить как нормальный человек, а не как ниндзя с объективом? — Стив попытался улыбнуться, но его губы лишь криво дернулись. Джонатан не опустил камеру. Он подошел ближе, рассматривая Стива через видоискатель. — Нормальные люди не сидят в темноте в пустом зале, — тихо ответил Джонатан. — Что случилось, Стив? Стив тяжело вздохнул, его плечи опустились. — Ничего. Всё то же самое. Робин светится, как рождественская елка, из-за этой Вики. Она... она счастлива, понимаешь? А я сижу здесь и чувствую себя старым диваном, который выбросили на помойку, потому что купили новый. Джонатан присел рядом на холодную скамью. Он положил камеру на колени и посмотрел на Стива. — Ты не диван, Стив. Ты — тот, кто помог ей почувствовать себя в безопасности настолько, чтобы она смогла влюбиться. Это... — Джонатан замялся, подбирая слова, — это достойно уважения. Стив посмотрел на Джонатана. В полумраке его глаза казались темными и глубокими. — Тебе легко говорить. Ты фотограф. Ты смотришь на мир со стороны. Ты не участвуешь. — Я участвую больше, чем ты думаешь, — Джонатан протянул руку и на мгновение коснулся плеча Стива. Это было мимолетное движение, но Стив замер. От Джонатана пахло химикатами, старой курткой и чем-то спокойным. Харрингтон вдруг понял, что этот нелюдимый парень — единственный, кто не ждет от него шуток или геройства. Между ними завязалась тихая, осторожная беседа — не о школе, а о чувстве ненужности, о страхе застрять в этом городе навсегда. Стив поймал себя на мысли, что ему хочется, чтобы Джонатан продолжал говорить. Его голос убаюкивал, заставляя ноющую боль в груди немного притихнуть. Дождь снаружи превратился в сплошную стену, отсекающую школу от остального мира. В кабинете директора Коулмана было душно от густого запаха дешевого табака и тяжелого, почти осязаемого ожидания. Уилл стоял перед массивным дубовым столом, его пальцы побелели, сжимая пустую папку — ту самую, в которой должна была лежать его «натуральная» объяснительная. Каждое тиканье настенных часов отдавалось в его висках глухими ударами молота. — Мистер Байерс, я жду документ, — Коулман даже не поднял головы от бумаг, его голос звучал как скрип сухой кожи. — Вы же не хотите сказать, что потратили целую ночь впустую? Уилл сглотнул, чувствуя, как горло пересохло. В голове набатом пульсировала фраза, которую он вывел на черновике глубокой ночью и тут же яростно зачеркнул, едва не порвав бумагу: «Я не могу извиняться за то, кто я есть». — Сэр, мне нужно ещё пару дней, — голос Уилла дрогнул, но он заставил себя продолжить. — Я... я перечитал то, что написал утром, и мне совершенно не понравилось. Это звучит неубедительно. Пусто. Мне нужно время, чтобы всё обдумать. Пожалуйста. Коулман наконец поднял взгляд. В его глазах, подернутых возрастной мутью, читалось раздражение пополам с брезгливой усталостью. Он смотрел на Уилла не как на коллегу, а как на досадную помеху в отлаженном механизме школы. — Уилл, вы ходите по очень тонкому льду. У вас есть неделя. Не заставляйте меня жалеть о моей снисходительности к вашим... особенностям. Выйдя из кабинета, Уилл едва не столкнулся с Майком. Тот стоял у окна в конце коридора, делая вид, что увлеченно изучает расписание дополнительных занятий. Но стоило Уиллу показаться в дверях, как Майк мгновенно подобрался, его плечи напряглись под безупречно сидящим пиджаком. Между ними словно выросла стена из битого стекла — прозрачная, но готовая вонзиться в кожу при малейшей попытке сближения. — Сдал? — коротко спросил Майк. Его голос был сухим, почти механическим, но Уилл уловил в нем ту нотку беспокойства, которую Майк так тщетно пытался скрыть. — Нет. Взял отсрочку, — Уилл не смотрел на него, его взгляд был прикован к начищенным носкам туфель Майка. В глубине души всё скребло и ныло, словно там ворочался живой зверь. Ему хотелось схватить Майка за лацканы пиджака, закричать, уткнуться в его плечо и просто попросить помощи, но он лишь крепче прижал к себе пустую папку, чувствуя себя абсолютно одиноким. — Мне нужно идти, мистер Уилер. Вечера Уилла превратились в бесконечный цикл самобичевания. Он часами сидел за кухонным столом, уставившись в девственно чистый лист. Лампа отбрасывала на стену его сгорбленную тень, которая казалась чужой и уродливой. Он пытался подобрать слова, которые устроили бы Коулмана: «ошибка», «сожаление», «профессиональная этика». Но рука отказывалась писать. Каждое такое слово ощущалось как предательство — не только себя, но и того хрупкого, едва зародившегося чувства, которое он так отчаянно пытался подавить. Он буквально ломал голову, пытаясь найти компромисс между сохранением работы и сохранением остатков собственного достоинства. Листы один за другим летели в корзину, скомканные и пропитанные отчаянием. А ночи... ночи стали изощренной пыткой. Стоило Уиллу закрыть глаза, как реальность Хокинса растворялась в густом тумане, уступая место душным, липким снам. В них не было «мистера Уилера». Там был Майк — властный, резкий, пахнущий дорогим парфюмом и опасностью. В этих снах Майк толкал его на парту в пустом классе литературы, где запах мела смешивался с ароматом дождя. Звук расстегиваемой пряжки ремня Майка в тишине кабинета казался громче грома. Уилл кожей чувствовал грубость его рук, обжигающее дыхание на своей шее и то, как Майк жестко, почти зло, берет его, не оставляя пространства для вдоха, заставляя мир сузиться до этой невыносимой близости. И самое страшное, самое постыдное — Уиллу это нравилось. Он просыпался с колотящимся сердцем, сжимая одеяло до хруста в пальцах, а в ушах всё еще стоял хриплый, низкий голос из сна: «Ты ведь этого хотел, Уилл? Признайся мне». Днем смотреть на Майка стало физически больно. Каждый раз, когда Майк в учительской поправлял галстук или случайно касался ладонью края стола, Уилла прошибал ледяной пот. В каждом его жесте он видел продолжение своих ночных кошмаров, которые теперь преследовали его и наяву. Через неделю, когда туман над городом стал еще гуще, Коулман вызвал Уилла к себе. В этот раз Майка в кабинете не было — директор хотел поговорить с Байерсом один на один, что только усиливало тревогу. — Итак, Уилл. Оставим пока вашу бумагу, — Коулман откинулся в кресле, соединив кончики пальцев. — На носу Осенний бал. Это традиция, которая держит репутацию школы на плаву. Организаторами в этом году я назначаю вас и мистера Уилера. Уилл почувствовал, как земля под ногами превращается в зыбучий песок. Воздуха внезапно перестало хватать. — Сэр, я умоляю вас... — голос сорвался, превратившись в хриплый шепот. — Поменяйте меня. Поставьте кого угодно другого. Стив Харрингтон, Робин Бакли... они справятся блестяще. — В чем проблема, Уилл? Вы сомневаетесь в своем вкусе? — Коулман прищурился, в его взгляде мелькнула сталь. — Нет, сэр. Я... я стараюсь придерживаться правил! — выпалил Уилл, чувствуя, как лицо заливает краска стыда. — Вы сами твердили о «натуральности» и профессионализме. Работать над таким проектом вдвоем, засиживаться допоздна... это породит слухи. Я боюсь завести роман на работе, сэр! Это... это было бы недопустимо и разрушительно для моей карьеры! Директор внезапно расхохотался — сухим, лающим смехом, от которого Уиллу захотелось сжаться. — Роман? С Майком Уилером? Байерс, не смешите меня. Вы оба — взрослые люди. Это профессиональное поручение. Майк — прагматик до мозга костей, юрист. Вы — лирик, эстет. Это идеальный тандем для организации. Ваша задача — сделать праздник, а не искать себе оправдания. Никаких отказов. Вы будете работать вместе, и на этом точка. Им всё же пришлось встретиться вне школы. Ресторан «У Бенни» на окраине города встретил их приглушенным светом, запахом корицы и негромким джазом, который только подчеркивал напряжение между ними. — Я думаю, нам стоит выбрать тему «Осенний лес», — Майк листал блокнот, его голос вибрировал в тишине полупустого зала, заставляя Уилла вздрагивать. — Золото, багрянец, много живой зелени и теплых огней... — Да, звучит неплохо, — прошептал Уилл, не отрывая взгляда от губ Майка. Его сознание предательски подсовывало картинки из снов — как эти самые губы касались его ключиц, как Майк шептал ему грязные нежности. — Уилл, — Майк вдруг отложил ручку и, вопреки всякой «профессиональной этике», накрыл ладонь Уилла своей. — Посмотри на меня. Почему ты дрожишь? Мы же просто обсуждаем декор. Между ними возникло что-то густое, тягучее, похожее на ту самую романтику, которой Уилл боялся больше смерти. Взгляд Майка стал мягким, почти умоляющим, лишенным его обычной колючей брони. — Мы можем просто... быть собой? Хотя бы на этот час, вне этих стен? Уилл почувствовал, как к горлу подкатывает паника, смешанная с диким желанием сдаться. Близость Майка, его тепло, образы из ночных видений — всё это взорвалось внутри него невыносимой истерикой. — Нет! — Уилл резко выдернул руку, задев бокал с водой, который с тихим звоном опрокинулся. — Нет, Майк! Я не могу! Мне... мне здесь душно. План готов, делай что хочешь, подавай смету. Я ухожу. Он вылетел из ресторана в холодный дождь, не чувствуя ни ветра, ни капель, оставляя Майка сидеть в одиночестве с растерянным и болезненным взглядом. На следующее утро Уилл проспал. Он вскочил с постели в холодном поту после очередного сна — самого жесткого, где Майк не просто брал его, а требовал признания в любви. Осознание того, что первый урок уже начался, стало последней каплей. Он бежал к автобусной остановке под проливным дождем, его трясло от рыданий и осознания собственного бессилия. Мир вокруг казался размытым серым пятном. Он достал телефон и, не соображая, что творит, набрал номер Коулмана. — Сэр! — закричал он в трубку, перекрывая шум проезжающих машин. — Сэр, я больше не могу! Слышите?! Я не буду организовывать этот праздник с ним! — Байерс? Вы где? Вы опаздываете на занятие... — голос директора в трубке звучал ошарашенно. — Да мне плевать на занятия! Поменяйте мою кандидатуру! Я не могу находиться с ним в одном помещении! Это выше моих сил! Каждое его слово, каждый взгляд... я схожу с ума! Слышите?! Или вы убираете его из оргкомитета, или я прямо сейчас пишу заявление об увольнении! Уилл нажал отбой и рухнул на мокрую скамью, закрыв лицо руками. В этот момент он уничтожил всё — свою репутацию, свою стабильность, свою гордость. А в это время в пустом спортзале школы Стив Харрингтон сидел на полу в луче тусклого света, а рядом с ним — Джонатан. Они рассматривали свежепроявленные снимки, и тишина вокруг них была совсем другой — лечащей. — Смотри, — Джонатан указал на фото, где Стив замер в прыжке, его лицо было искажено не усилием, а какой-то детской радостью. — Ты здесь такой... свободный. Без всей этой своей маски «короля школы». Стив долго смотрел на снимок, потом перевел взгляд на Джонатана. Его рука непроизвольно коснулась испачканных в химии пальцев фотографа. — Знаешь, Байерс... кажется, ты — единственный в этом чертовом городе, кто видит меня по-настоящему. Джонатан не убрал руку. Он лишь чуть сильнее сжал ладонь Стива, и в этом жесте было больше искренности и жизни, чем во всей той лжи и страхах, которыми была пропитана школа Хокинс в это утро.