4 Часть.

Дождь не утихал, превращая мир за пределами остановки в зыбкое марево. Уилл сидел, вжав голову в плечи, и слушал, как капли с оглушительным звоном разбиваются о козырек. Телефон, только что ставший орудием его профессионального самоубийства, лежал рядом на мокрой скамье, холодный и безжизненный. Ярость, выплеснутая в трубку, сменилась липким, удушающим стыдом. Он понимал: Коулман не из тех, кто прощает подобные истерики. Но больше всего Уилла пугало не увольнение. Его пугало то, что теперь Майк узнает. Узнает, что его присутствие действует на Уилла как яд и лекарство одновременно. Внезапно сквозь пелену дождя прорезался свет фар. Темный автомобиль плавно притормозил у бордюра. Уилл замер, надеясь, что это просто случайный прохожий, но когда стекло со стороны водителя опустилось, он увидел Майка. Тот не выглядел злым. Скорее — непривычно спокойным, с той пугающей сосредоточенностью, которая бывает у людей перед решающим шагом. — Садись в машину, Уилл, — негромко сказал Майк. Это не был приказ, но в его голосе звучала такая усталая уверенность, что Уилл, даже не пытаясь спорить, поднялся и на неслушающихся ногах подошел к двери. В салоне было тепло, пахло кожей и едва уловимым ароматом кофе. Майк молчал, пока Уилл пытался унять дрожь в руках и стряхнуть воду с волос. Машина тронулась, но поехала не в сторону школы, а вглубь жилых кварталов, подальше от любопытных глаз. — Коулман позвонил мне через минуту после твоего звонка, — наконец нарушил тишину Майк. Он вел машину одной рукой, вторая покоилась на рычаге передач. — Он был в ярости. Сказал, что ты окончательно потерял самообладание. — Я знаю, — Уилл прижался лбом к холодному боковому стеклу. — Я всё испортил. Можешь не говорить. — Ты ничего не испортил, — Майк плавно притормозил у края пустынной улочки и заглушил двигатель. Он повернулся к Уиллу, и в полумраке салона его глаза казались почти черными. — Ты просто сказал правду. Работать так дальше невозможно. Это «расстояние», эти «правила»... они душат не только тебя. Майк потянулся к заднему сиденью и достал оттуда папку. Ту самую, с документами для бала. — Я сказал Коулману, что ты переутомился из-за давления родительского комитета. Сказал, что беру всю организацию на себя, а ты будешь консультировать меня удаленно. Я выгородил тебя, Уилл. Но не ради школы. А ради того, чтобы ты перестал смотреть на меня так, будто я — твой палач. Уилл посмотрел на него, и в груди снова защемило. Эта мягкость Майка была опаснее его резкости во снах. Она заставляла стены, которые Уилл так долго строил, осыпаться мелкой крошкой. В это же время в спортзале Джонатан и Стив продолжали сидеть на трибунах. Тишина зала больше не казалась гнетущей. Стив медленно перебирал фотографии, задерживаясь на кадрах, где была запечатлена Робин. — Она ведь даже не догадывается, да? — негромко спросил Джонатан, наблюдая за игрой света на лице Стива. — И слава богу, — Стив шмыгнул носом и слабо улыбнулся. — Знаешь, Байерс, я всегда думал, что любовь — это когда ты хочешь владеть человеком. А оказывается... это когда ты просто хочешь, чтобы он продолжал так же красиво смеяться, даже если не с тобой. Джонатан кивнул, понимая его как никто другой. Он вспомнил свои снимки Уилла и Майка — те случайные кадры, на которых было видно то, что оба так тщательно скрывали. — Уилл сейчас проходит через то же самое. Только он пытается задушить это в себе, потому что боится, что мир его не примет. Стив посмотрел на Джонатана, и в его взгляде появилось что-то новое — осознанное любопытство. — А ты? Ты тоже боишься? Джонатан помедлил, а затем медленно покачал головой. — Я фотограф, Стив. Я привык проявлять скрытое. Рано или поздно правда всё равно выходит на свет. Главное — чтобы в этот момент рядом был кто-то, кто поможет тебе не ослепнуть от этого света. Он снова коснулся руки Стива, на этот раз увереннее. Стив не просто не убрал руку — он перевернул ладонь, переплетая свои пальцы с пальцами Джонатана. Это было странно, непривычно, но в этом жесте было столько простого, человеческого тепла, что всё остальное — неразделенная любовь к Робин, ожидания города, страх перед будущим — внезапно отошло на второй план. В машине Майка Уилл наконец решился поднять взгляд. — Почему ты это делаешь? — прошептал он. — Зачем ты помогаешь мне после того, как я сбежал из ресторана? После всего этого безумия? Майк медленно сократил расстояние между ними. Он не касался Уилла, но его дыхание щекотало кожу. — Потому что я не хочу, чтобы ты приносил себя в жертву этому документу и этой школе, — Майк протянул руку и аккуратно убрал мокрую прядь с лица Уилла. — Коулман хочет «натуральности»? Пусть получает её. Мы сделаем этот бал. Мы сделаем его идеально. Но после... Уилл, после этого ты должен решить, чего хочешь ты. Не директор. Не комитет. А ты сам. Майк замер, давая Уиллу возможность отстраниться, как тот делал всегда. Но на этот раз Уилл остался на месте. Сны больше не казались такими пугающими — реальность, в которой Майк был готов защищать его даже от него самого, была куда значимее. — Я хочу... — Уилл запнулся, чувствуя, как внутри него что-то окончательно ломается, освобождая место для чего-то нового. — Я хочу перестать бояться, Майк. — Тогда начни с этого, — тихо ответил Майк. Он не стал его целовать. Он просто положил руку на затылок Уилла и притянул его ближе, прижимаясь лбом к его лбу. В этом жесте было столько невысказанного обещания и тихой поддержки, что Уилл впервые за многие недели почувствовал: он больше не один против всего мира. За окном всё так же бушевал дождь, но в теплой тишине автомобиля двое людей, так долго прятавшихся за масками коллег, наконец-то нашли свой первый, настоящий мир. День перед Осенним балом в школе Хокинс выдался обманчиво спокойным. Дождь, мучивший город всю неделю, наконец утих, оставив после себя лишь тяжелый запах мокрого асфальта и холодные лужи, в которых отражалось серое небо. Уилл шел по коридору к кабинету директора. В его руках была папка с документом — тем самым, над которым он пролил столько невидимых миру слез. Он дописал его этой ночью. Это не было покаянием. Это было сухое, выверенное и полное достоинства заявление профессионала. Уилл был готов: если Коулману не понравится — он уйдет. После вчерашнего разговора с Майком в машине, после того как их лбы соприкоснулись в тишине салона, страх потерять работу перестал быть парализующим. Он постучал и вошел. Директор Коулман сидел за столом, листая какой-то отчет. — А, Байерс. Принесли? — Коулман протянул руку, даже не глядя на Уилла. — Да, сэр. Здесь всё, что вы требовали. Мои обязательства перед школой и... разъяснение моей позиции. Уилл положил папку на стол. Он ожидал долгого чтения, придирок к словам, лекции о «натуральности». Но Коулман сделал то, чего Уилл не мог представить даже в своих самых диких снах. Директор взял папку, не открывая её. Повернулся к стоящему рядом шредеру — массивному аппарату для уничтожения бумаг — и просто вставил туда стопку листов. Раздался хищный, механический скрежет. Уилл замер, его глаза расширились от ужаса. Он смотрел, как плоды его ночных кошмаров и мучительных раздумий превращаются в безликую бумажную лапшу. — Сэр! — вскрикнул Уилл, делая шаг вперед. — Что вы делаете?! Я работал над этим неделю! Это... это моё честное имя! Вы не можете просто так... — он почувствовал, как голос срывается на крик от обиды и шока. Коулман выключил аппарат. В кабинете воцарилась звенящая тишина. Директор медленно поднялся с кресла и снял очки, протирая их платком. — Успокойтесь, Уилл. Сядьте, — голос Коулмана был непривычно мягким, лишенным той бюрократической стали, к которой Уилл привык. — Как я могу успокоиться? Вы заставили меня ломать себя, а теперь просто уничтожили это?! — В этой бумаге больше нет необходимости, — отрезал Коулман. — Час назад миссис Мюрел — та самая мать, что подняла всю эту бурю — отозвала свое заявление. Она пришла лично, извинилась за «излишнюю эмоциональность» и попросила закрыть дело. Уилл опустился на стул, чувствуя, как в голове всё идет кругом. — Но... почему? Она же была настроена уничтожить меня. — Кажется, её сын вправил матери мозги. Видимо, парень оказался умнее своих родителей. Он прямо сказал ей, что если школа потеряет такого учителя английского и литературы, как вы, он и половина школы устроят бойкот. Похоже, молодежь сейчас ценит таланты выше, чем... личные наклонности. Шумиха утихла так же быстро, как и началась. Город переключился на обсуждение цен на бензин. Коулман посмотрел на Уилла поверх очков. — Вы свободны, Байерс. Идите и доделайте этот проклятый бал. И... Уилл? Уилл, уже стоя в дверях, обернулся. — Забудьте о «натуральности». Просто будьте хорошим учителем. Этого оказалось достаточно. Уилл вышел в коридор, чувствуя невероятную легкость, будто с его плеч сняли пудовые цепи. Он шел к спортзалу, где заканчивались приготовления к балу, и чуть не столкнулся с Джонатаном. Брат был в приподнятом настроении, на шее у него висел новый объектив, а в руках он держал стаканчик кофе. — Привет, герой. Ты чего такой ошарашенный? — Джонатан улыбнулся. — Документа больше нет, Джонатан. Всё кончилось. Заявление забрали. Джонатан облегченно выдохнул и притянул брата к себе, крепко обняв. — Я же говорил, что правда вылезет. Кстати, — он чуть понизил голос, — Стив сейчас в зале. Помогает Майку вешать эти твои золотые гирлянды. Иди к ним. Кажется, там всё идет по плану. Уилл кивнул и вошел в спортзал. Зрелище было сюрреалистичным: «король школы» Стив Харрингтон стоял на высокой стремянке, балансируя с мотком проволоки, а внизу его подстраховывал Майк. Они о чем-то негромко переговаривались, и Стив изредка посмеивался. Увидев Уилла, Майк тут же оставил Стива и направился к нему. В его глазах был немой вопрос. — Всё кончено, Майк, — выдохнул Уилл. — Директор уничтожил объяснительную. Жалоб больше нет. Лицо Майка преобразилось. Та маска строгого юриста, которую он носил как броню, окончательно рассыпалась, обнажая искреннюю, чистую радость. Он хотел обнять Уилла прямо здесь, посреди спортзала, но вовремя заметил Стива, который с интересом наблюдал за ними со своей лестницы. — Это лучшая новость за весь месяц, мистер Байерс, — официально, но с теплом в голосе произнес Майк. — Значит, завтра мы открываем бал с чистой совестью? — С абсолютно чистой, — улыбнулся Уилл. Вечер перед балом затихал. Стив и Джонатан остались в зале последними — нужно было проверить освещение. Джонатан настраивал свет, направляя теплые лучи на украшенную сцену. Стив сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и наблюдал за ним. — Знаешь, — подал голос Стив, — я никогда не думал, что подготовка к балу может быть такой... спокойной. Раньше это всегда была гонка, суета, попытки впечатлить какую-нибудь девчонку. А сейчас... Джонатан подошел и сел рядом. В пустом зале, залитом мягким золотистым светом, они казались единственными живыми существами. — А сейчас? — тихо спросил Джонатан. — А сейчас мне просто нравится сидеть здесь с тобой и знать, что завтра мне не нужно никого из себя строить, — Стив повернул голову и посмотрел на Джонатана. — И что Уилл и Майк наконец-то могут перестать дергаться. Джонатан накрыл руку Стива своей. В этом жесте было столько нежности и осознанности, что Стив почувствовал, как внутри него окончательно успокаивается та буря, которая терзала его. — Завтра будет хороший день, Стив, — пообещал Джонатан. Стив не ответил, он просто придвинулся ближе, чувствуя плечом плечо Джонатана. Впереди был бал — праздник, который они создали все вместе, и который впервые за долгое время обещал стать для них не работой, а настоящим началом чего-то нового.