5 Часть.

Вечер Осеннего бала наступил, окутав Хокинс прохладным туманом, сквозь который праздничными огнями сияли окна школы. Внутри здание преобразилось до неузнаваемости: коридоры были украшены гирляндами из кленовых листьев, а воздух был пропитан ароматом хвои, яблок в карамели и того особого, искрящегося волнения, которое бывает только в юности. В спортзале, превращенном в «Золотой лес», последние штрихи наводили те, кто выстоял в этой буре. Уилл Байерс поправлял галстук перед зеркалом в раздевалке. Его руки больше не дрожали. На нем был строгий, но элегантный костюм глубокого синего цвета. В отражении он видел не испуганного мальчика, затравленного родительским комитетом, а уверенного в себе мужчину. Дверь скрипнула, и вошел Майк. Он выглядел безупречно — классический черный костюм, белоснежная рубашка. Он остановился, глядя на Уилла с такой нескрываемой гордостью, что у того перехватило дыхание. — Знаешь, — негромко сказал Майк, подходя ближе, — Коулман был прав в одном. Ты действительно добавил этому месту эстетики. Но он ошибся в другом. Это не просто «профессиональное задание». Майк протянул руку и аккуратно поправил воротник Уилла. Его пальцы на секунду задержались у самой шеи, и Уилл почувствовал то же тепло, что и в машине под дождем. — Сегодня мы просто Уилл и Майк. Никаких «мистеров». Договорились? — Договорились, — улыбнулся Уилл, чувствуя, как внутри расцветает спокойствие. Майк не спешил убирать руку. Его пальцы, чуть прохладные с улицы, но быстро согревающиеся от близости к коже Уилла, медленно скользнули от воротника к линии челюсти. В пустой раздевалке, где далекий гул настраивающегося оркестра казался шумом прибоя, это прикосновение ощущалось оглушительным. — Уилл, — Майк выдохнул его имя так тихо, что оно почти потерялось в пространстве между ними. — Ты даже не представляешь, чего мне стоило на той остановке не затащить тебя в машину силой и не увезти из этого города подальше. Смотреть, как ты гаснешь из-за этих идиотских бумажек, было невыносимо. Я чувствовал себя соучастником этого преступления. Уилл накрыл ладонь Майка своей, прижимая её к щеке. Он закрыл глаза, и в этой темноте образы из его душных кошмаров вдруг начали бледнеть, уступая место реальности — живой, теплой и пахнущей Майком. — Я думал, что если я признаюсь… если я перестану играть в «правильного мистера Байерса», то всё развалится, — прошептал Уилл. — А оказалось, что всё это время я строил стены из бумаги. Майк, я столько лет ждал разрешения просто дышать. Я так долго приучал себя к мысли, что чувства — это слабость, за которую бьют, — прошептал Уилл, и его голос едва заметно дрогнул. Майк замер, и его лицо на мгновение ожесточилось, когда в воздухе незримо возникла тень того, кто был здесь до него. Того, кто научил Уилла бояться собственной тени. ​ — Ты про него, да? — тихо спросил Майк, и его рука, всё еще покоившаяся на щеке Уилла, стала еще бережнее. — Про человека, который просто... стер себя из твоей жизни? ​ Уилл судорожно кивнул, и одна одинокая слеза всё-таки скатилась по его щеке, исчезая в воротнике дорогого пиджака. ​ — Он был моим спасением, Майк. Или я так думал. Мы работали в соседних кабинетах, делили один термос кофе на переменах, прятали пальцы под столом в учительской... А потом случился тот поцелуй. Всего один. Маленькая неосторожность. ​Уилл прикрыл глаза, снова видя ту пустую квартиру, в которую он прибежал на следующее утро, задыхаясь от страха за них обоих. ​ — Я пришел к нему, готовый бороться. Я думал, мы уедем, начнем сначала. Но там не было ничего, Майк. Ни его вещей, ни книг, ни... даже гребаной записки на холодильнике. Он просто испарился, словно его никогда не существовало. Он выбрал свой комфорт и свой страх, оставив меня одного отвечать перед директором, перед родителями, перед всем этим городом. Он бросил меня в эпицентре взрыва, даже не оглянувшись. ​Уилл всхлипнул, и его пальцы судорожно вцепились в рубашку Майка, сминая идеальную ткань. ​— Знаешь, что было самым страшным? Не позор. А эта тишина. Каждый раз, когда я открываю почтовый ящик, я до сих пор ищу там хоть что-то. Спустя столько лет. Я приучил себя к мысли, что я — обуза. Что любовь со мной — это риск, который никто не захочет нести. И когда появился ты... такой уверенный, такой открытый... я просто ждал момента, когда ты тоже увидишь во мне угрозу для своей карьеры и исчезнешь, не закрыв за собой дверь. ​Майк резко притянул его к себе, обнимая так сильно, что Уиллу стало трудно дышать, но эта тяжесть была самой правильной вещью в мире. Майк уткнулся носом в его шею, и Уилл почувствовал, как тот буквально вибрирует от сдерживаемого гнева на того, кто так поступил с ним. ​ — Послушай меня, Уилл Байерс, — Майк отстранился, его голос дрожал от подавленных эмоций. — Он был трусом. Он не достоин был даже того воздуха, которым ты дышишь, не то что твоих слез. То, что он сделал — это не о тебе. Это о его никчемности. ​Майк взял лицо Уилла в свои ладони, заставляя его смотреть прямо на себя. ​— Я не он. Я не ищу легких путей. Если завтра весь Хокинс придет к моим дверям с факелами, я не побегу. Я выйду к ним, держа тебя за руку. Я здесь не потому, что это удобно, и не потому, что это «профессиональный интерес». Я здесь, потому что я люблю тебя. И никакие жалобы, никакие директора и никакие призраки прошлого этого не изменят. Слышишь? Я не оставлю тебя одного в тишине. Никогда. ​Уилл смотрел в его глаза и видел там не пустую надежду, а гранитную правду. Это была не «бумажная стена», это был человек, готовый стать его крепостью. ​ — Я верю тебе, — прошептал Уилл, и это были самые тяжелые и важные слова в его жизни. — Наверное, я впервые по-настоящему верю. ​ Майк медленно наклонился и коснулся его губ. Этот поцелуй не был похож на тот, прошлый, который разрушил жизнь Уилла. Он был спокойным, собственническим и исцеляющим. Он словно запечатывал старые раны, вытесняя горечь предательства теплом настоящего. ​В дверь снова постучали — на этот раз Стив, чей голос звучал подозрительно мягко: — Эй, ребята... я всё понимаю, но Коулман уже зашел в зал. Уилл, ты нужен там. Мы все нужны. ​Майк отстранился, поправляя сбившийся галстук Уилла и задерживая взгляд на его губах. ​— Пойдем, — прошептал Майк. — Давай покажем им, что мы больше ничего не боимся. ​ Когда они вышли в зал, Уилл не опустил голову. Он шел рядом с Майком, чувствуя его плечо, и впервые за много лет тишина в его душе перестала быть пугающей. Она стала мирной. Бал был в самом разгаре. Музыка лилась мягкими волнами, школьники танцевали под золотистыми дисками, которые вчера так усердно вешал Стив. Стив Харрингтон стоял у стола с пуншем, наблюдая за толпой. На нем была его легендарная куртка, но взгляд был совсем иным. Рядом появилась Робин, сияющая и непривычно нарядная в бархатном пиджаке. Она держала за руку Вики, которая выглядела очаровательно в своем неизменном берете, украшенном маленькой блестящей брошью. — Стив! — Робин буквально подпрыгнула от восторга. — Ты видел?! Всё просто идеально! И музыка, и свет... Джонатан превзошел сам себя. Стив улыбнулся, глядя на подругу. — Ты счастлива, Бакли? — Чертовски, — честно призналась она и, потянув Вики за собой, скрылась в толпе танцующих. Стив проводил их взглядом, но в груди больше не ныло. Он обернулся и увидел Джонатана. Тот стоял на возвышении со своей камерой, ловя моменты счастья других людей. Тот почувствовал взгляд и посмотрел вниз. Между ними через весь шумный зал проскочила невидимая искра — понимание, которое не нуждалось в словах. Джонатан опустил камеру и кивнул Стиву, приглашая его подойти. Когда оркестр заиграл медленную, тягучую композицию, свет в зале приглушили, оставив только мягкое мерцание гирлянд. Уилл стоял у стены, наблюдая за падающими конфетти. — Подаришь этот танец своему со-организатору? — Майк появился рядом словно из ниоткуда. Уилл на мгновение замер. В зале было много людей — ученики, учителя, тот же Коулман, стоящий у стены. Но Майк смотрел на него так, будто во всей вселенной остались только они двое. Тень страха попыталась шевельнуться в душе, но Уилл вспомнил уничтоженную бумагу в шредере и бывшего выпускника, который защитил его перед матерью. Он вложил свою ладонь в руку Майка. — С удовольствием. Они вышли в центр круга. Майк положил руку на талию Уилла, притягивая его чуть ближе, чем позволяли приличия простых коллег, но в этом жесте было столько защиты, что никто не посмел бы сказать ни слова. Они двигались в такт музыке, и Уилл наконец-то закрыл глаза. Больше не было снов-кошмаров. Было только это мгновение: запах одеколона Майка, его твердое плечо под рукой и осознание того, что правда действительно вышла на свет. Джонатан, стоя наверху, нажал на спуск затвора. Вспышка на мгновение осветила танцующих. Этот снимок стал венцом всей коллекции Джонатана. На нем Уилл не просто танцевал — он словно впервые обрел опору под ногами. Голова Уилла покоилась на плече Майка, а тот прижимал его к себе с такой спокойной властностью, будто бросал вызов любому, кто посмеет осудить их. Вспышка запечатлела не «скандальных учителей», а двух людей, которые наконец-то вернулись домой после долгой и изнурительной войны. ​ Стив, стоявший у края танцпола, невольно залюбовался ими. Он почувствовал, как кто-то коснулся его локтя. — Они выглядят... правильно, да? — тихо спросил Джонатан, спустившись с возвышения. — Более чем, — ответил Стив, не отрывая взгляда от Уилла. — Знаешь, Байерс, я всегда думал, что Хокинс — это место, где всё хорошее рано или поздно засыхает. Но сегодня... кажется, мы все немного ожили. ​ Джонатан посмотрел на Стива. Свет гирлянд отражался в его глазах, делая взгляд теплым и неожиданно беззащитным. — Может, дело не в городе, Стив. А в том, с кем ты в нем находишься. ​Оркестр взял финальную ноту, и в зале на мгновение повисла та самая тишина, которой Уилл так боялся. Но это была не тишина пустоты, которую оставил его бывший. Это была тишина признания. Никто не свистел, никто не выкрикивал гадостей. Ученики, видевшие в Уилле своего защитника, просто начали аплодировать — сначала несмело, а потом всё громче, превращая финал танца в триумф. ​ Майк медленно отстранился, но не отпустил рук Уилла. — Видишь? — прошептал он, кивнув на ребят. — Тот трус убежал, потому что не верил в них. А они верят в тебя. ​ В этот момент к микрофону на сцене вышел директор Коулман. Он выглядел непривычно серьезным, поправляя галстук. — Прошу внимания! — его голос эхом разнесся по залу. — Я хотел бы поблагодарить организаторов этого вечера. Мистер Байерс, мистер Уилер... прошу на сцену. ​Уилл вздрогнул, почувствовав, как ладони мгновенно стали влажными. Старый инстинкт «спрятаться и не высовываться» на долю секунды парализовал его. Но Майк лишь сильнее сжал его пальцы, переплетая их со своими. — Вместе, Уилл. Помнишь? Мы идем туда вместе. ​Они поднялись на ступени. Свет софитов ударил в глаза, ослепляя. Коулман пожал руку сначала Майку, а затем задержался на руке Уилла. Его рукопожатие было крепким и значимым. — Вы проделали отличную работу, — произнес директор так, чтобы слышали только они. — И... Уилл? Надеюсь вы не решите сбежать от нас в большой город. ​ Уилл улыбнулся, и на этот раз его улыбка была сияющей. — Я никуда не убегу, сэр. Мне нравится здесь работать. ​ Когда они спустились со сцены, к ним сразу подбежали Робин и Вики. Робин была в таком восторге, что едва не сбила Майка с ног. — Это было легендарно! — закричала она. — Уилл, ты видел лицо той завуча? Она выглядела так, будто проглотила лимон, но даже она хлопала! — Мы заслужили нормальный вечер, — добавила Вики, мягко улыбаясь Майку. — Спасибо, что присмотрели за ним. ​Бал продолжался до полуночи. Джонатан и Стив в какой-то момент незаметно исчезли из зала, предпочтя шумной толпе тишину школьной крыши и бутылку припрятанного сидра. А Уилл и Майк остались до самого конца, помогая убирать последние конфетти, когда музыка затихла и свет стал обычным, рабочим. Здесь, наверху, музыка доносилась лишь глухой вибрацией под ногами, а холодный воздух Хокинса приятно обжигал легкие после духоты спортзала. Стив прислонился спиной к кирпичной трубе, наблюдая, как Джонатан достает из внутреннего кармана куртки бутылку сидра. — Держи, — Джонатан протянул её Стиву. — Думаю, мы это заслужили. После того, как я чуть не разбил камеру, когда Коулман начал свою речь. Стив усмехнулся, делая глоток. Прохладная жидкость немного уняла гул в голове. Он посмотрел на Джонатана — тот выглядел растрепанным, с пятнами краски на манжетах, но в его взгляде впервые за долгое время не было той вечной, изматывающей настороженности. — Знаешь, Байерс... — Стив помолчал, разглядывая огни внизу. — Я ведь всегда считал тебя кем-то вроде инопланетянина. Ну, знаешь, странный парень с камерой, который видит то, чего не видят другие. А сегодня я смотрел на твои снимки и... кажется, я понял. — И что ты понял, Стив? — Джонатан подошел ближе, останавливаясь у самого края парапета. — Что ты единственный из нас, кто не пытался строить стены, — Стив повернулся к нему, и его голос стал серьезнее. — Ты просто фиксировал обломки. А я... я всё пытался подпирать свою «бумажную стену» плечом, пока она не рухнула мне на голову. Если бы не ты и твоя дурацкая идея с выставкой... я бы, наверное, так и стоял у того стола с пуншем до конца жизни, делая вид, что мне весело. Джонатан тихо рассмеялся, и этот звук был на удивление гармоничным в тишине ночи. — Мы все мастера строить стены, Стив. Просто иногда нужно, чтобы кто-то пришел и поджег их, чтобы мы наконец увидели небо. Они стояли совсем рядом. Стив чувствовал запах проявителя, исходящий от пальцев Джонатана, и едва уловимый аромат хвои. Внизу, в зале, Уилл и Майк находили свой путь друг к другу, а здесь, на высоте птичьего полета, двое бывших врагов, ставших странными союзниками, вдруг осознали, что город Хокинс перестал быть для них клеткой. — И что теперь? — спросил Стив, глядя прямо в глаза Джонатану. — Когда стены сгорели? Джонатан не ответил словами. Он просто накрыл ладонь Стива, лежащую на парапете, своей. Его пальцы были мозолистыми и теплыми. — Теперь, — прошептал Джонатан, — мы просто будем смотреть, как восходит солнце. Стив не отстранился. Напротив, он перевернул руку, переплетая свои пальцы с пальцами Джонатана. Это не было похоже на драматичное признание или начало бурного романа. Это было похоже на глубокий вдох после долгого пребывания под водой. Холодный ветер срывал с крыши остатки тумана, но здесь, в тени, Стиву впервые за вечер стало по-настоящему жарко. Он смотрел на руку Джонатана поверх своей — тонкие пальцы, вечно испачканные в химикатах, такие хрупкие на вид, но державшие его сейчас с силой утопающего. ​ — Ты всегда слишком много говоришь, Харрингтон, — негромко произнес Джонатан. Его голос стал глубже, вибрируя где-то у Стива под кожей. ​ — Да, — выдохнул Стив, чувствуя, как расстояние между ними сокращается само собой. — Защитная реакция. Ты же знаешь. ​ Джонатан не стал дожидаться окончания фразы. Он сократил последние сантиметры, сокращая и годы их взаимного недоверия, двусмысленных взглядов и скрытого восхищения. Его губы были прохладными от сидра и неожиданно мягкими. ​ Это не было похоже на голливудские поцелуи из фильмов, которые крутили в кинотеатре Хокинса. В этом было слишком много настоящего: вкус терпких яблок, прерывистое дыхание и отчаянное, почти болезненное желание наконец-то быть понятым. Стив ответил сразу, резко, зарываясь пальцами в густые волосы Джонатана и притягивая его к себе так близко, что пуговицы на пиджаке жалобно звякнули об молнию ветровки. ​ Джонатан издал тихий звук, не то стон, не то вздох облегчения, и прижал Стива к кирпичной кладке. В этом жесте не было грубости — только жажда опоры. Стив почувствовал, как мир вокруг — школа, бал, сплетни Коулмана и тени прошлого — просто перестали существовать. Остался только этот пьянящий ритм двух сердец, бьющихся в унисон через слои дорогой ткани. ​Когда они наконец отстранились, чтобы глотнуть воздуха, Джонатан не убрал рук. Он уткнулся лбом в лоб Стива, прикрыв глаза. ​ — Я хотел сделать это еще в ту ночь, когда мы вместе развешивали твои дурацкие диски в зале, — прошептал он. ​Стив хрипло рассмеялся, чувствуя, как по телу разливается густая, тягучая нежность. — А я хотел сделать это еще три года назад, когда ты ударил меня по лицу за переулком. Кажется, у нас обоих проблемы с таймингом, Байерс. ​ Джонатан поднял на него взгляд — темный, искренний, лишенный всяких фильтров. Он медленно провел большим пальцем по нижней губе Стива, стирая влажный блеск. — Больше нет. Теперь у нас столько времени, сколько мы сами себе позволим. ​Стив перехватил его руку и прижал ладонь к своим губам, целуя костяшки пальцев. — Знаешь... у меня в машине на заднем сиденье есть еще сидр. И плед. И ни одной «бумажной стены» в радиусе мили. ​ Джонатан слабо улыбнулся, и в этой улыбке Стив увидел не «странного парня», а человека, с которым он готов был провести остаток этой ночи, а может, и остаток этой жизни. ​ — Пойдем, — сказал Джонатан, потянув его к люку. — Но если ты включишь свою кассету с попсой восьмидесятых, я выкину магнитолу в окно. ​— Договорились, — подмигнул Стив, чувствуя себя абсолютно, невероятно легким. — Сегодня только твоя странная музыка и тишина. ​ Они начали спускаться вниз, оставляя за собой холодную крышу и призраков прошлого. Выходя из школы в прохладу ночи, Уилл остановился на той самой ступеньке, где когда-то чувствовал себя уничтоженным. Туман рассеялся, и над Хокинсом сияли чистые, холодные звезды. Майк подошел сзади, набрасывая на плечи Уилла свой пиджак. — О чем думаешь? — О том, что тишина теперь звучит иначе, — ответил Уилл, поворачиваясь к нему. — Раньше она значила, что меня бросили. А теперь... она значит, что всё закончилось. И всё только начинается. ​ Майк обнял его со спины, прижимая к себе. ​ Они стояли на крыльце школы, глядя на пустую улицу. Впереди был сложный год, новые сплетни и, возможно, новые битвы. Но Уилл Байерс больше не проверял почтовый ящик в поисках оправданий своего существования. У него был Майк, у него были друзья, и у него была его собственная, наконец-то обретенная жизнь, в которой поцелуй больше не был детонатором, а был просто... любовью. Машина Майка плавно рассекала ночной туман, оставляя позади огни школы. В салоне стояла та самая новая, уютная тишина, о которой Уилл говорил на крыльце. Майк вел одной рукой, а другой крепко сжимал ладонь Уилла, лежащую на колене, словно боясь, что если он отпустит, реальность растворится. Когда они переступили порог дома Майка, Уилл не почувствовал привычного желания сжаться или извиниться за свое присутствие. Здесь пахло деревом, старыми книгами и едва уловимым ароматом парфюма Майка. — Хочешь чего-нибудь? Чаю? Или... — Майк обернулся, не успев закончить фразу. Уилл просто покачал головой. Он подошел вплотную, глядя на Майка снизу вверх. Сейчас, без света софитов и шума толпы, всё стало предельно ясным. Больше не было «мистеров», не было учителей и организаторов. Были только они. — Я просто хочу чувствовать тебя, — прошептал Уилл. — По-настоящему. Майк выдохнул, и это было похоже на падение плотины. Он притянул Уилла к себе, впиваясь в его губы уже не осторожным, «исцеляющим» поцелуем, а с той жаждой, которую они оба подавляли неделями. Они двигались к спальне почти вслепую, не разрывая контакта, сбрасывая пиджаки прямо на пол коридора. В комнате Майка царил полумрак, разбавляемый лишь лунным светом, пробивавшимся сквозь щели в жалюзи. Когда Майк начал расстегивать пуговицы на синей рубашке Уилла, тот на мгновение замер. Тень прошлого — воспоминание о пустой квартире и человеке, который ушел, не сказав ни слова, — попыталась коснуться его сознания. Майк почувствовал это мгновенно. Он остановился, мягко приподнял подбородок Уилла и посмотрел ему прямо в глаза. — Посмотри на меня, — тихо приказал он. — Я никуда не уйду. Я здесь. Слышишь? Каждое мое движение, каждый вдох — это для тебя. Уилл кивнул, и страх окончательно рассыпался в прах. Майк бережно толкнул его на кровать, нависая сверху, и его губы переместились на шею Уилла, оставляя там горячие, влажные отметины. Уилл выгнулся, когда рука Майка скользнула под ремень его брюк, нетерпеливо избавляя их обоих от последних преград. Когда они остались полностью обнаженными, Майк не поспешил закончить начатое. Он замер, вглядываясь в лицо Уилла, и в его глазах промелькнула тень сомнения, смешанная с глубочайшей заботой. — Уилл... — Майк коснулся его щеки, его голос был низким и хриплым. — Тот парень... он когда-нибудь делал тебе по-настоящему хорошо? Он готовил тебя? Уилл горько усмехнулся, прикрыв глаза. Воспоминания о торопливых, почти грубых актах в учительской, когда всё было направлено на удовлетворение другого, отозвались тупой болью. — Нет, — прошептал он. — Всё было быстро. Словно он хотел поскорее избавиться от улик. Словно я был чем-то, что нужно использовать и забыть. Лицо Майка ожесточилось на секунду, а затем смягчилось. Он наклонился и поцеловал Уилла в кончик носа. — Тогда сегодня всё будет иначе. Я хочу, чтобы ты чувствовал каждую секунду. Я хочу подготовить тебя так, чтобы ты забыл, что когда-то было больно или страшно. Ты позволишь мне? — Пожалуйста, — выдохнул Уилл, и это было полное, абсолютное доверие. Майк потянулся к тумбочке, и вскоре Уилл почувствовал прохладу масла на бедрах. Майк действовал неторопливо, словно у него впереди была целая вечность. Его длинные, чуткие пальцы начали исследовать Уилла, сначала едва касаясь, дразня, а затем проникая глубже. Уилл задыхался, его пальцы судорожно сжимали простыни, а спина выгибалась дугой от каждого нового движения. Майк не просто подготавливал его тело — он словно растягивал это наслаждение, превращая каждое прикосновение в пытку сладостью. — Смотри на меня, Уилл, — шептал Майк, добавляя второй палец, заставляя Уилла стонать в голос. — Это только начало. Я никуда не спешу. Уилл чувствовал, как внутри него всё превращается в расплавленный воск. Майк находил те самые точки, о существовании которых Уилл даже не догадывался, заставляя его тело вибрировать от переизбытка чувств. Эта подготовка была актом любви сама по себе — медленная, вдумчивая, направленная только на то, чтобы Уиллу было комфортно. Когда Майк наконец раздвинул его бедра шире и вошел — плавно, дюйм за дюймом, заполняя собой каждую клеточку, — Уилл почувствовал, что наконец-то обрел целостность. Это было глубокое, сокрушительное наполнение. Майк двигался в нем мощно, но с той же нежностью, каждый раз доводя Уилла до пика и удерживая там, не давая упасть. — Мой... ты только мой... — хрипел Майк, зарываясь лицом в сгиб шеи Уилла. Уилл обхватил его ногами, требуя еще больше этой невыносимой близости. Каждый толчок вымывал из его памяти тишину пустой квартиры, заменяя её оглушительным звуком сердца Майка. В какой-то момент Уилл перестал понимать, где заканчивается его кожа и начинается кожа Майка. Когда кульминация накрыла их — ослепительная, лишающая воли, — Уилл закричал, и этот крик был освобождением от всех лет одиночества. Майк содрогнулся всем телом, изливаясь внутри и крепко прижимая Уилла к себе, словно пытаясь защитить его от всего мира сразу. Позже, когда они лежали, запутавшись в простынях, Майк перебирал волосы Уилла. Уилл слушал размеренный стук сердца Майка и чувствовал, как тяжелые веки закрываются. — Знаешь, — сонно пробормотал Уилл, прижимаясь ближе к теплому боку Майка. — Завтра понедельник. Нам нужно будет идти на работу. Майк усмехнулся, укрывая их обоих одеялом. — Пусть идут к черту все, кто недоволен. Завтра я сам заварю тебе кофе в той самой учительской. И, Уилл... — М-м? — Я люблю тебя. По-настоящему. Уилл улыбнулся в темноту. Он наконец-то был дома.