Глава 1.3

***

Эймонд       Эймонд прислонился к холодной каменной стене, прищурив свой единственный глаз, и наблюдал за происходящим с смесью зависти и презрения. Перед ним королева Алисента с тревогой склонилась над Эйгоном, который сидел с раздражённым выражением лица, пока Великий мейстер тщательно обрабатывал гноящиеся раны, разбросанные по его голове. То, что началось с простых красных царапин, возникших от раздражения в местах, где корона давила на кожу, постепенно воспалилось, а затем нагноилось, превратившись в нечто гораздо более гротескное. Раны испортили его лоб, бока головы и затылок, где обычно лежала корона. Эйгон, по своей детской наивности, не мог удержаться от того, чтобы почесать эти нежные места, усугубляя инфекцию своими грязными ногтями.       Голос Алисенты дрогнул, когда она спросила:       — Поможет ли это новое зелье предотвратить дальнейшее гноение?       Великий мейстер, движения рук которого отличались опытной осторожностью, ответил со всей серьезностью:       — Должно помочь, Ваше Величество. Но король должен воздерживаться от дальнейшего раздражения ран. Именно постоянное чесание мешает их заживлению.       Эйгон поморщился, с неудобством пошевелившись на стуле.       — Я ничего не могу поделать, матушка. Это невыносимо чешется. Я могу терпеть боль, но зуд… он сводит меня с ума.       Губы Эймонда скривились в слабой, саркастической улыбке.       — Служанки говорят, что корона отвергает его.       Алисента резко повернула голову в его сторону, в глазах ее сверкнул гнев.       — Не говори такой ерунды, Эймонд.       Но Эйгон, всегда капризный и избалованный, горько рассмеялся.       — Вообще-то, он, может, и прав. Я слышал то же самое в борделях. Простой народ шепчется, что трон отверг и отца тоже, раня его, пока его тело не начало медленно гнить. Я приказал выпороть до крови ту шлюху, которая это сказала, но слухи не утихают.       Лицо Алисенты побледнело, руки задрожали, когда она повернулась к Великому мейстеру.       — У Эйгона то же, что было у моего мужа? Будет ли он страдать, как страдал король Визерис, терпя бесконечную боль?       Великий мейстер покачал головой, его голос был твердым.       — Нет, Ваше Величество. Это не то же, что мучило короля Визериса. Раны на голове короля — результат раздражения, усугубленного его собственными действиями. Если король воздержится от чесания, раны заживут. Чтобы помочь, я свяжу королю руки, чтобы он не наносил себе дальнейшего вреда.       Эймонд наблюдал за этой сценой с выражением нарочитой нейтральности, хотя под поверхностью его мысли бурлили, словно разразилась горькая буря. Вот Эйгон, избалованный и недостойный король, получающий чрезмерное обожание и нежную заботу, несмотря на свое безрассудное поведение, в то время как он, Эймонд, несет на своих плечах весь груз семейного наследия, не получив ни слова благодарности. Пока их мать ухаживала за недугами Эйгона, Эймонд чувствовал укол собственного пренебрежения — рану, гораздо более глубокую и коварную, чем любая на голове его брата.       Эймонд в одиночку патрулировал небо над Королевской Гаванью, его грозная Вхагар парила без сопровождения в небесах столицы, готовая сразиться с более многочисленными драконами Черных. Пока король и королева укрывались за стенами Красного замка, он поднимался в коварные небеса, одинокий страж их дела. Мысль о силе Вхагар, не имевшей себе равных среди драконов Черных, была небольшим утешением. Действительно, только Вхагар могла принести победу их делу, и Эймонд лелеял фантазии о том, чтобы полететь на Драконий Камень и сжечь его дотла, чтобы положить конец тупику, мешавшему их военным усилиям. Однако его мать и дед упорно цеплялись за идею, что дипломатия обеспечит их триумф. Даже после того, как Рейнира изгнала их деда с Драконьего Камня с помощью своих драконов, они отказывались признавать тщетность своих дипломатических попыток.       Прибежал паж, запыхавшийся и с широко раскрытыми глазами, принеся приглашение на немедленное заседание совета. Великий мейстер, нахмурив брови, поспешил перевязать голову Эйгона, его движения были быстрыми и точными, но едва скрывали абсурдность этого зрелища. Не будь приличий, связанные с их положением, Эймонд, возможно, рассмеялся бы, увидев, как комично выглядел его брат, связанный и забинтованный, словно приготовленный к похоронам. Эйгон, поймав взгляд Эймонда, пристально посмотрел на него с смесью раздражения и властности.       — Идем с нами на заседание совета, — приказал он, хотя в его тоне слышалась нотка снисходительности. Алисента начала протестовать, и ее голос дрогнул.       — У Эймонда нет места за столом совета. Он…       Эйгон прервал ее презрительным фырканьем.       — Он мой ближайший родственник. Он пойдет с нами.       Эймонд сдержал насмешливое фырканье. Горькой правдой было то, что его присутствие ценилось лишь ради могущества Вхагар. Помимо этого, его место в этих обсуждениях было в лучшем случае шатким. Тем не менее он последовал за ними, в его уме бушевала буря невысказанных обид и расчетливых интриг, готовый стать молчаливым свидетелем придворных интриг и бесконечного танца власти, который, казалось, игнорировал его законное место в нем. Когда они вошли в зал совета, атмосфера была наполнена напряжением. Голос лорда Джаспера раздался как гром среди тишины в иначе сдержанном зале, его слова эхом отразили срочность и разочарование.       — Мы должны послать помощь в Дождливый дом! — потребовал лорд Джаспер, лицо его покраснело от беспокойства. — Наводнение стало невыносимым! Непрекращающиеся штормы обрушиваются на наши земли, превращая погоду там в постоянную бурю. Урожай гибнет, дороги размыты, и дом оказался отрезан от остальной части Штормовых земель. Неумолимые ветры и потоки медленно приводят их к гибели.       В зале воцарилась какофония шума и беспокойства. Десница короля, с напряженным и утомленным выражением лица, ответил с тяжелым вздохом.       — Нам не хватает людских ресурсов, чтобы справиться с такими масштабными разрушениями. Наши ресурсы и так уже на пределе.       Разочарование лорда Джаспера достигло предела.       — Возможно, слова Рейниры не были совсем беспочвенными. Похоже, гнев богов действительно обрушился на нас!       Лорд Тайланд, пренебрежительно махнув рукой, насмешливо отверг эту мысль.       — Чепуха. Боги не имеют политических привязанностей.       — Как вы можете так говорить, когда побережье Западных Земель было захлестнуто чудовищной волной, едва не поглотившей сам Утес? Ланниспорт был почти полностью сметен волнами! Как вы можете игнорировать такое событие? — отпарировал возмущенный Уайлд.       Эйгон, занявший место во главе стола, выглядел озадаченным.       — Что это за история с Западными землями? — спросил он, с недоумением нахмурив брови.       Эймонд, всегда наблюдательный, подошел к карте, висевшей на стене, и стал искать местоположение Западных земель. Его пальцы прослеживали контуры королевства, пока он внимательно слушал. Десница короля заговорил снова, в его голосе слышалась усталость.       — Огромная волна обрушилась на Западные земли, затронув Ланниспорт, Крейкхолл, Кастамере и Тарбек. Даже Арбор пострадал. Наши люди утонули, поля стали непригодными, а шахты в Кастамере и Тарбеке затопило. Потребуются годы, чтобы отвести воду, а золото теперь бесполезно. Армия лорда Джейсона была вынуждена отступить обратно в свои владения, чтобы оказать помощь.       Взгляд Эйгона выражал полное непонимание.       — Что мы будем делать теперь? — спросил он, и в его голосе слышалась нотка беспомощности. В комнате воцарилась тревожная тишина. Лорд Тайланд, пытаясь дать хоть какую-то надежду, наконец заговорил.       — Утес почти не пострадал. Их пристани получили лишь незначительные повреждения, которые легко устранить.       Эймонд прищурился, обратив внимание на замок на карте.       — Как так получилось, что Утес пострадал так мало, когда Кастамере и Тарбек находятся так близко? Вы же сказали, что оба города сильно пострадали? — В его голосе слышался скептицизм.       Лорд Тайланд замялся, явно чувствуя себя неловко под пристальным взглядом Эймонда. Не успел он ответить, как напряжение разорвал голос Великого мейстера, держащего свиток, принесенный вороном.       — Похоже, Вестерлинги подняли знамена Рейниры. Ходят слухи, что от этой беды спасаются только те, кто встал на сторону Рейниры.       Эймонд зашатался, когда его мать впала в почти истерическое безумие, и ее голос задрожал от паники, заставившей сердце Эймонда забиться чаще.       — Рейнира использует гнусную магию! — воскликнула она, и слова вырвались из ее уст потоком яростных обвинений. — Странные традиции Таргариенов обращаются против нас. Мы должны поднять верующих на борьбу с тем отвратительным злом, которое Таргариены обрушили на нас!       Он смотрел на нее с недоверием, переведя взгляд на своего брата Эйгона, чье лицо отражало его собственное изумление. Королева, столь часто являвшаяся воплощением царственного самообладания, полностью утратила самоконтроль. Ее некогда достопочтенное поведение сменилось неуместным проявлением отчаяния, из-за чего она звучала как сумасшедшая, цепляющаяся за последние нити здравомыслия. Великий мейстер Орвайл, всегда бывший голосом разума, возразил с видом натренированного спокойствия.       — Магии не существует! — провозгласил он, его тон оставался ровным, несмотря на шум вокруг. — Все, что произошло, — простое совпадение. Мы должны сосредоточиться на помощи Королевствам, демонстрируя, что король остается законным правителем.       Лорд Тайланд Ланнистер, всегда прагматичный, вступил в разговор со своей обычной стратегической эффективностью.       — Мы должны работать над тем, чтобы вернуть доверие лордов. Пока Рейнира уже несколько лун укрывается в своей скалистой крепости, нам нужно продемонстрировать наше лидерство и собрать поддержку.       Эймонд пытался следить за бессвязными планами, которые предлагались, но вскоре стало ясно, что они были скорее теоретическими, чем пригодными для реализации. Обсуждения шли по кругу, не предлагая конкретных решений, необходимых для выхода из сложившейся опасной ситуации. Его взгляд часто скользил к брату, чье лицо оставалось неизменно ошеломленным, отражая смятение, окутавшее весь совет.       С наступлением ночи Эймонд извинился и покинул бесплодные дебаты, вновь взмыв в небо, чтобы в одиночку выполнить задачу по охране города. По возвращении он обнаружил, что Красный замок погрузился в хаос. Стражники с гербом Хайтауэров согнали всех дворян, проживающих в замке, во двор. Даже уважаемых союзников, таких как лорд Редвин, силой выводили на открытый воздух, причем многие из них были одеты лишь в ночные рубашки. Начался настоящий хаос: дворянские семьи, обеспокоенные и растерянные, требовали объяснений. На их лицах читались раздражение и тревога. Слуги, напротив, сбились в кучки в углах, их крики о пощаде смешивались с заявлениями о невиновности. Они дрожали, их страх был ощутим, пока их пристально разглядывали охранники. Эймонд пробрался сквозь толпу, проталкиваясь сквозь нарастающий хаос, и подошел к одному из стоящих поблизости охранников.       — Что происходит? — спросил он, в его голосе слышались и авторитет, и беспокойство.       Охранник, едва скрывая собственное беспокойство, направил Эймонда к Тронному залу. С нарастающим предчувствием беды Эймонд направился в огромный зал, чью бездонную тьму освещали лишь несколько мерцающих факелов. В воздухе витала зловещая тяжесть — тревожное предзнаменование мрачного зрелища, которое его ожидало. В тусклом свете нескольких потрескивающих факелов тени, падавшие на стены, танцевали, словно мерцающие языки угасающего огня. Пространство казалось безграничным, но удушающим; огромные просторы холодного камня только подчеркивали всю тяжесть сцены, разворачивающейся перед широко раскрытыми глазами Эймонда.       Его мать, королева Алисента, стояла у подножия Железного Трона, ее самообладание было нарушено до неузнаваемости. Ее обычно безмятежное лицо теперь было измарано слезами и отчаянием, ее плач прерывался неистовыми рыданиями. Сир Коль, вечно верный защитник, кружил поблизости, пытаясь оказать все возможное утешение, хотя это казалось совершенно недостаточным перед бурей ее горя. Хелейна стояла сбоку, глубоко склонив голову, ее губы быстро шевелились в беззвучной молитве или, возможно, в безумии, а ее бормотание поглощала бездонная тьма.       Взгляд Эймонда неизбежно обратился к Железному Трону, где его брат Эйгон сидел, погруженный в кошмарную картину страданий. Зрелище было одновременно ужасающим и нереальным. Некогда гордая фигура Эйгона теперь была гротескно пронзена, жестокие лезвия Железного Трона пронзали его плоть с почти художественной злобой. Его лицо было испещрено кровью, алые ручейки текли из ран под короной и окрашивали его черты в мрачном зрелище. Его широко раскрытые глаза выражали чистый ужас, застывший в мгновении крайней муки.       Один длинный, зазубренный клинок торчал из его горла, его жестокий острие было видно, как он вонзился в нежную кожу и мышцы. Его руки, все еще сжимавшие подлокотники трона, были пронзены тремя отдельными мечами, каждый из которых был жестоким инструментом пыток, вонзенным сквозь его ладони и пальцы, а металл злобно блестел в свете факелов. Еще одно лезвие было вонзено ему в живот, а еще один меч пронзил его бедра, пригвоздив его к трону в гротескной позе. Вид его, запертого в такой ужасающей сцене, был образом сырого, ничем не смягченного ужаса.       Эймонд замер на месте, его сердце колотилось от тошнотворной смеси страха и неверия. Жуткая картина смерти его брата была зрелищем, которое никто не мог себе представить, не говоря уже о том, чтобы увидеть собственными глазами. Железный трон, теперь запачканный кровью своего бывшего обитателя, казалось, сиял холодным, злобным удовлетворением. В комнате стало еще холоднее, воздух был тяжел от мрачного предзнаменования, словно сама сущность отчаяния пустила корни в ее темных углах.