Глава 3.1

***

Деймон       Деймон отступил назад и наблюдал, как Рейнира грациозно преклонила колени перед алтарем Четырнадцати Пламен. Пещера вокруг них была далека от грандиозных храмов Семи или позолоченных залов, посвященных Богу Света. Нет, Четырнадцати Пламенам не нужны были такие дома поклонения. В древние времена сам Валирия был их храмом, уютно устроившимся в огненных объятиях четырнадцати вулканов. Здесь, на Драконьем Камне, священное пространство было гораздо более первозданным — пещера из грубо тесаного камня, жилы расплавленной лавы, пронизывающие землю, словно артерии самого мира. Над ними потолок пещеры открывался в небо, позволяя лунному свету влиться внутрь и окутать пространство неземным сиянием. Свет смешивался с жутким мерцанием лавы внизу, отбрасывая длинные тени, которые, казалось, двигались и изменялись, как будто обладая собственной жизнью. В центре всего этого стояла на коленях Рейнира, а рядом с ней — их старший сын Джейс; в свете костра ее серебристо-золотые волосы играли, заставляя ее казаться существом, рожденным из пламени и тени.       Рядом стоял валирийский жрец в одеянии, украшенном сложными узорами и яркими цветами, а в руке у него был обсидиановый кинжал, обернутый в красочную ткань из валирийского шелка. Он поморщился, когда Рейнира спокойно попросила клинок, ее голос был твердым и решительным. У Деймона сжалось сердце, когда он увидел, как она без колебаний взяла кинжал и быстрым, натренированным движением разрезала себе ладонь. Ее кровь, темная и густая, капала с ладони в стеклянную свечу, которую они нашли в комнате Висеньи, а ее губы шевелились в тихом песнопении — древние слова Валирии, которые так плавно срывались с ее языка, что казалось, будто она поет.       Жрец присоединился к песнопению, их голоса переплелись, словно они призывали что-то из самых недр земли. И тогда, словно в ответ на их призыв, стеклянная свеча зажглась, ее бледно-зеленое пламя мерцало и освещало пещеру. Но это была не только стеклянная свеча. Вокруг них валирийские символы, высеченные в камне — резьба, которую Деймон раньше даже не замечал, — начали светиться. Резьба выглядела так, будто ее наполнили расплавленной лавой, и она светилась неземным блеском, танцующим по стенам. Сам воздух казался наэлектризованным, насыщенным чем-то, что Деймон не мог назвать. На мгновение его зрение затуманилось, края комнаты, казалось, мерцали и искривлялись, словно сама ткань мира изгибалась в ответ на ритуал. Люк, стоявший прямо рядом с ним, прижался к его боку, широко раскрыв глаза от благоговейного трепета и легкого страха.       — Лорд Бартимос сказал, что Мунья благословлена Четырнадцатью Пламенами, — прошептал Люк, его голос звучал почтительно, но неуверенно. Деймон обнял мальчика за плечи, притягивая его к себе.       — Твоя мать всегда была благословлена богами, — прошептал он, и в его голосе слышались и гордость, и почти тоскливая нежность. Лицо Люка было полно раздумий, его юные брови сдвинулись, пока он пытался разобраться во всем, что разворачивалось перед ним.       — Дедушка говорил, что это Король Мерлин поднял морские волны так высоко… и что Бог Бури напал на Вхагар.       Деймон тихонько хмыкнул, и на его губах заиграла улыбка.       — Старики и их сказки, — пошутил он, хотя в его глазах светилась нежность к суевериям тестя. На лице Люка появилась неуверенная улыбка, хотя его взгляд оставался прикованным к матери.       — Это же хорошо, правда? Мать явно пользуется благосклонностью богов… и лорды это увидят. Они преклонят колени. - Его голос был полным надежды, почти умоляющим, словно в этот момент ему больше всего на свете нужна была уверенность Деймона. Сердце принца наполнилось горько-сладкой нежностью к Люку, самому мягкому из их детей, чье сердце всегда боролось с самой мыслью о кровопролитии и страданиях. Он притянул мальчика ближе и поцеловал его в макушку.       — Свет твоей матери сияет ярче любого пламени, — тихо сказал он. — Лорды увидят это, и когда увидят, они поймут, что у них нет другого выбора, кроме как преклониться перед ней. Улыбка Люка стала чуть шире, но в его глазах все еще мелькало беспокойство о том, что ждет их впереди.       Он повернулся к жене и полюбовался ее красотой. Рейнира всегда была прекрасна — воплощение легендарной элегантности и грации, унаследованных от их валирийской крови. В ней сосредоточилось все лучшее из неземного великолепия Старой Валирии — серебристо-золотые волосы, струящиеся как шелк, сиреневые глаза, сверкающие как редкие драгоценные камни, и кожа, словно улавливающая каждое мерцание света. Но теперь, после того как она общалась с богами, эта красота стала чем-то совершенно иным. Как будто сами боги вплели свою сущность в самое ее существо.       В темноте она казалась светящейся. Вокруг нее витала туманная аура, сверкающий блеск, который делал ее похожей не столько на существо из плоти и костей, сколько на мифическое создание, богиню, вышедшую из древних сказаний. Ее волосы, и без того сияющие, теперь мерцали блеском, превосходящим все, что Дэймон когда-либо видел. Это было, как держать в руках жидкий шелк, скользящий сквозь пальцы каскадом серебристо-золотого света. А ее глаза — ее глаза всегда были ее самой поразительной чертой, но теперь в них была такая глубина, такой блеск, что ему казалось, будто она смотрит прямо в его душу. Для такого человека, как он, который всю жизнь встречал опасности и страхи лицом к лицу, это было сбивающее с толку ощущение. Он мог только представить, что почувствовал бы менее сильный человек под таким взглядом, каково это — встретиться с этими сиреневыми глазами и растаять под их тяжестью.       Неоспоримо, что Рейнира обладала усиленным очарованием, почти магнетическим. Оно притягивало его к ней так, как он и не предполагал, разжигая в нем огонь, который никогда не угасал. Но там было еще что-то, что заставляло волосы на затылке его вставать дыбом от беспокойства. Несмотря на всю красоту и силу, которыми она теперь, казалось, владела, существовала невысказанная правда, которая грызла его в темные часы ночи. Деймон уважал Четырнадцать Пламен, как и любой валириец. Он чтил их наследие, их место в мире, но его истинная вера всегда была в том, что он мог видеть, в том, что он мог потрогать. А в их мире это были драконы. Их драконы были реальными, осязаемыми проявлениями могущества Валирии, и этого ему было достаточно. Но теперь, теперь казалось, что сами боги дают о себе знать через его жену. Рейнира была не просто королевой; она становилась чем-то большим, чем-то… божественным. И это выводило его из себя.       Впервые он столкнулся с кризисом веры. Боги были реальны. Он не мог больше это отрицать, не после того, что он видел, что он почувствовал, наблюдая за трансформацией Рэйниры. Но вопрос, который витал в его уме, как призрак, был следующим: было ли то, что боги реальны, хорошей вещью? Если боги существовали, если они решили встать на их сторону, то какую цену они потребуют в обмен? Было ли это действительно благословением — знать, что такие существа существуют, чувствовать, как их сила проникает в мир смертных? Или это было проклятием?       Мысли Деймона обратились к жертвам, которые они уже принесли — к смерти их дочери Висеньи, чья жизнь оборвалась, едва начавшись. Было ли этого достаточно? Была ли ее потеря ценой, уплаченной богам? А как же жизни, потерянные в Штормовых землях, в разрушенных Западных землях? Были ли эти люди тоже жертвами, принесенными разным божествам ради их победы? Его грудь сжалась при мысли о том, что Рейнира находится в опасности, и не от рук смертных, а от самих богов, которые сейчас, казалось, благоволят к ней. Что произойдет, если она когда-нибудь их разозлит? Если их прихоти изменятся или их благосклонность ослабнет? Деймон сразится с армиями, сразится с драконами, противостоит любой угрозе, осмелившейся бросить вызов его жене. Но боги? Он не знал, хватит ли даже его, чтобы противостоять воле богов.       Глубокий вздох вырвался из его губ, когда он провел рукой по своим серебристым волосам, а его взгляд стал рассеянным, пока его разум боролся с огромностью всего этого. Он всегда был защитником, воином у ее бока. Но как он мог защитить ее от сил, которые были за пределами смертного понимания? Он сжал челюсти, и в нем зародилось горькое решение. Если боги требуют жертв, то он даст им все, что они хотят. Но он встанет между ними и Ренирой, чего бы это ни стоило. Однако оставалось грызущее сомнение, холодный страх, который леденил даже его — а что, если требования богов нельзя будет отклонить? Деймон остался наедине с правдой, грызнувшей его душу: боги были вне его контроля. И это, больше чем любой враг, наводило на него ужас.