2

      Ань сам не знал, зачем ему нужна была эта столица. Такая возможность, как выбраться из своего родного маленького города, сейчас выглядела как что-то ненужное, но он не мог вернуться назад. Вся его жизнь теперь посвящена готовке и нелюбимой работе. Обычный рацион его состоит из утреннего "заслона" — это он так называет состояние, когда ему даже смерть милее, чем просыпаться куда-то по будильнику. Потом ванные процедуры, которые он бывает и пропускает в угоду дополнительного времени бездельничества. Как правило, Бао не завтракает, предпочитая украсть что-то на кухне. Ему это позволительно, но и налегать на такое не хочется. До работы он любит идти пешком, слушая музыку в старых наушниках и разглядывая прохожих. А потом его день становится таким же невыносимым, как и примерно 90% всех дней. Только стоит кухне начать свою работу, так на горизонте появляется он.       Данил Лазарев, директор ресторана и крупная заноза в жопе. Ань не пытается его понять уже второй год, предпочитая вместо него представлять белый шум. Этот парень будто не вышел из пубертата, когда хочется перед кем-то покрасоваться или выебать нещадно мозги. Этот альфа вскружил голову половине женского и омежьего коллектива, но так было только в начале: неприступный Данил, любивший рано утром пить за стойкой крепкий кофе и улыбаться всем своей профессиональной и выученной улыбкой. Но стоило ему хоть один раз пересечься с омегой, он превращался в типичного ненавистника всех и вся.       И ведь омега не мог вспомнить первую причину их вражды. Было ли это ещё с первого дня, когда Данил осудил новое авторское меню, из-за которого парня как раз-таки и приняли на работу. Или когда он стал вмешиваться в дела кухни, намекая, что такой низкорослый и хлюпенький парень не сможет держать всё в ежовых рукавицах. Но ни через месяц, ни через год кухня не развалилась, а Бао остался у себя на месте. Молодой парень так и блистал новыми идеями и вовсе не был похож на того, каким он сейчас является. Меланхоличный парень с нейтральньно вспоминал его запал к работе. Именно таким его запомнила аудитория: молодым и счастливым. Вот только все его переживания оказывались на кухне, под острым лезвием ножа, не показываясь на публику.       Только тот переломный момент отзывался в сердце неприятной нотой, когда впервые понял, что всё это — не его. Как за день до этого оказался на улице, почти без одежды и денег, полностью разбитым и беспомощным. И никому он никогда не признается, что выживал за счёт единственного знакомого и бывшего любимого человека в этом городе. Терпя его во всех аспектах жизни, омега не сдержался, вот только и держать его не стали, выкинув как ненужную шавку. И стали ему милее мешки с какими-то овощами на складе, чем тёплая кровать в центре мегаполиса, от него впервые не ожидали чего-то сверхъестественного. А потом он и потерялся. От него не требуют чего-то? А что надо было самому парню? По прихоти родителей он поступил на повара, из-за хотелки парня устроился на высокооплачиваемую работу, а потом впервые из-за своего желания стал свободным.       И первое, что он понял, ощущая тычки по телу, — он ненавидит всё, что связывало его с прошлым. Такие же молодые повара не ожидали увидеть столь собранного парня, валяющимся на складе, причём подложив под голову почти пустую сумку. Он презирал кухню и весь этот отель в принципе, да вот никуда его больше не возьмут, а на этом месте у него есть явные успехи. И он это доказал перед всеми, когда ресторану присвоили первую звезду Мишлен. Омега долго следил за реакцией Лазарева и вот всё же отметил: это заставило его хоть чуть-чуть поменять отношение к молодому шеф-повару. Да вот только Аню это уже было не нужно.

*

      После ясного открытия для себя, Ань перестал так остро реагировать на какие-то сплетни или просто ситуации, не интересующие его. Как бы персонал ни пытался разговорить его, от постоянных оров на кухне у него болела голова. Первые недели боль была терпима, и омега мог работать в привычном темпе, а после становилось только хуже. Причин было очень много: например, нехватка сна или витаминов, может быть, плохая физическая форма, а может, постоянное использование блокаторов. Последнее его интересовало меньше всего, и, по закону жанра, для Аня это не считалось причиной. И вот, выйдя до туалета, запив по дороге ещё одну таблетку от головы, парня схватила резкая боль в животе, схожая с резкими порезами, в которых ножом ещё и решили прокрутить.       Сил дойти до своего кабинета не было совсем, омеге оставалось лишь глубоко дышать в одной из кабинок туалета для персонала. Как бы парень ни считал себя атеистом, он молился всем богам, лишь бы не отдать концы в этом месте и хотя бы доехать до дома. А потом голова стукнулась об одну из стенок и провезлась чуть вниз, создавая неприятный звук. На лице выступил пот, стекая к глазам и создавая ощущение слез. Губы пришлось сжать от резкой боли, лишь бы не выдать себя и тихо переждать, чтобы это не было. Но под пеленой белого шума омега не услышал, как в комнату кто-то зашел. Дыхание сперло, и изо рта вырвалось томное дыхание. За дверью кабинки кто-то встал, это было понятно по приближающимся шагам и тени силуэта. "Кто бы это ни был, только не говори, что дрочишь или делаешь что-то в этом роде на работе", — и Бао рассмеялся, впервые так искренне от какой-то тупой шутки.       Дверь в кабинку открылась, но глаза не смогли даже чуть приподняться вверх. Парню даже показалось, что и тело он не ощущает вовсе. Через пелену он чувствовал лишь отдалённое потряхивание, какую-то неприятную боль в руке и как ноги передвигаются сами. Белое помещение сменилось приглушённо-коричневым, а под спиной оказалось что-то мягкое. Живот стянуло ещё раз, и омега провалился в эти ощущения.       Привели в себя его чуть ли не через три часа. Как же неприятно воняет нашатырь! Около него сидел вроде кто-то из неотложки, а к его руке была прикреплена трубка. Собираясь сорвать её, руки парня прижали к обивке дивана, и больше он не смог сопротивляться. Тупая боль постепенно уходила, отдавая место приятному спокойствию. Пелена перед глазами рассосалась, а какие-то затычки в ушах будто выпали, врываясь шумом. И с приходом слуха парень понял, что врач всё время звал его, пытаясь установить причину столь резкого приступа. И Ань выпалил всё, о чём думал, оставляя самую глупую причину под конец, но она и привлекла мужчину рядом. Побочный эффект частого приёма блокаторов определённой фирмы может вызывать такое, да вот впервые на счету доктора такая ситуация. Одной таблетки хватает на три дня, а не как Ань пьёт новую таблетку каждый день в течение полугода. Молодой мужчина сложил руки на коленях: "Вам нужен отдых, не просто отказ от таблеток, а хотя бы отпуск. Сходите к гинекологу или к вашему лечащему врачу, там вам выпишут направление куда надо. Не портите себе здоровье, вы ведь ещё так молоды. Если бы вы решили просто переждать, то откачивали мы бы вас ещё дольше. Скажите спасибо мужчине, который принёс вас". — Да вот только имя он не хотел и знать. И как, кстати, начальство насильно дало ему двухнедельный отпуск за свой счёт.

***

      За отсутствия Аня жизнь в отеле чуть поубавилась, кухня совсем чуть-чуть сбилась с привычного темпа, но не уступала и прошлому времени. Вот только работающие в зале улыбались намного больше, ведь Данилу и спорить теперь было не с кем. Однако он уже который день места себе не находил, ходил весь понурый и будто уставший. Не с кем ему было поговорить о делах своих сердечных. Когда он увидел тогда Бао, маленького такого, совсем без задора в глазах, так и желание поджучить пропало, а вместе с ним и крепкая хватка ослабла. И хорошо было только работникам отеля.       Саша уже который день просыпался с еле заметной улыбкой на лице. Жизнь будто начала налаживаться с приходом одного омеги и, хоть им не каждый день приходилось пересекаться, в эти короткие моменты они обсуждали всё на свете. Его не мог напрячь даже случай с Бао, когда тот нашёл его в одной из кабинок туалета и понёс через служебный коридор до его кабинета на кухне. Такого он, конечно, не хотел рассказывать Илье: тот ещё разволнуется и нарушит единственный отпуск парня из-за его хотелки встретиться. Яцкевичу вообще редко в чём-то отказывали, а если такое и случалось, то после его непонимающего взгляда ему всё разрешали, да ещё по головке гладили. И лишь бы избежать такого, получилось так, что отец в день встречи всё отменил, сославшись на загруженность парня на работе.       Но у омеги и свои планы уже нарисовались: грех быть в большом городе и не прогуляться по главным достопримечательностям, а особенно под руку с Сашей. Ермолаев, в общем-то, против и не был, вот только его мысли терзали: нормально ли ходить парой с омегой, когда вы и месяца не общаетесь? Неделя — она звучала слишком коротко, не по-серьёзному и не по-настоящему. Но Яцкевич будто понимал переживания, улыбаясь так спокойно, как будто прощая и говоря: "Всё у нас будет, Саш, не переживай", — и он правда сдался.       И один Лёша лишь наблюдал за этим в немом шоке. Стоит ему тоже наконец остепениться, и личная жизнь тогда пойдёт в гору. Но вот как с такими друзьями у него получится найти хоть кого-нибудь? Особенно когда на дню слушает по тысяче жалоб с двух сторон.

***

      Стоило только Деревяшкину поставить шот на барную стойку, как его залпом выпил Данил, резко задерживая дыхание. Впервые так его смена начиналась, и вообще — видеть такого Лазарева не каждому даётся. В зале, кроме них двоих, ходили несколько официантов, раскладывавших разные принадлежности по столам. Альфе, в принципе, было до них наплевать, им и разговор их был неинтересен, лишь бы побыстрее вернуться на тесную и тёплую кухню. А Данил не мог заставить себя туда зайти: нету там того, кто хоть какие-то эмоции на каторге этой вызывал.       Лёша больше ничего не наливал, лишь уставился пронзительным взглядом на парня и ждал. А ему и подали всё как на блюдечке: чувствовал альфа себя последней мразью за поведение своё скотское, а признать не мог, что испугался такого покалеченного состояния Аня. Будто не он доводил его почти третий год. И Лёша выдохнул устало. Для него картина эта выглядела несколько иначе: тупой Данил, серая мышь Ань и их странные ссоры, а ещё резкое осознание Лазарева — как же они кстати тут-то были. — Единственный совет, который услышал парень от друга: «Сходи и извинись или дождись, но извинись обязательно». — И покачал головой, выпивая напоследок минералки.       Хотелось бы ему, как у Ермолаева: никаких проблем, какие-то гулянки и смехи со стороны регистрации каждый вечер, а не злые глаза, которые вылезли из двери в шоке. Погодите, что? В нос ударил резкий запах советского подъезда, пережившего и молодых влюблённых на своих ступеньках, горький алкоголь, а также кровь от редких драк. Но среди всего этого выделялся запах смородины, сладкой такой ещё, будто кто-то ягоды в сахаре поставил прямо в подъезд. В руках был обычный белый пакет, в котором лежали гостинцы больному. Мог же парень соврать, что от коллектива собирали, но с чувством гордости выпалил: "Это от меня!" — и протянул его парню. Ань за дверь выходить не хотел, и ведь прав был бы, просто закрыв дверь перед носом. Но вот на пороге показался худенький силуэт в широкой футболке и каких-то чёрных шортах. Вид его слишком домашний, холёный такой и притягательный. Волосы были такие же, но ещё черней, как будто работа заставила их выцвести, и они наконец отдыхают вместе с хозяином.       Тонкие пальцы перебирали всё содержимое пакета: фрукты, которые парень впервые видел в своей жизни, баловать всегда приятно, коробка дорогих конфет и, на самом дне, бутылка вина. Не самое лучшее содержимое для больного, но и сам альфа понимал, что сейчас он не болел вовсе, а от вина мысли улетучатся быстрее, и отдых другими красками заиграет. Бао спрятал пакет куда-то в квартиру, может, на тумбочку около входа поставил, но сразу же высунулся обратно. Данил заулыбался: приняли всё-таки. А потом с той же улыбкой спросил: "Даже на чай не позовёшь?" — Омега перед ним встрепенулся: "Не позову". — И продолжили они смотреть друг на друга. "Адрес мой откуда взял?" — и не мог ведь парень признаться, что в досье копался, глазами стараясь не цепляться за какую-то другую информацию, не хотел огорчать парня ещё больше. И выдал спокойно: "Следил за тобой". — Напротив закатили глаза: "Через Лёшу выудил, не переживай, ночью замок у тебя не вскрою". — Омега улыбнулся всё же, но в нём читалась усталость, только появившаяся, но быстро расползающаяся: "У тебя кишка тонка, на словах только мастер, если только". — И Лазарев просто молчал, улыбался, разглядывал почти родное лицо и молчал. Не знает, через сколько снова встретит его на работе, потому что снова дверь ему точно не откроют, и старался запомнить такого домашнего парня.

*

      За окном уже красовался закат — розовый и совсем совсем такой приятный. Не редко омега фотографировал себе такие моменты, почти с одного ракурса, и смотрел в скучные моменты свою галерею. Но телефон валялся где-то на кровати, а идти через всю квартиру не очень хотелось. И как грело это ощущение в груди: квартира его большая и просторная, в хорошем районе и с приятными соседями; ремонт, правда, самого дома желал лучшего. Пережиток Союза напоминал парню его дом родной, такой же подъезд, но, хорошо, без всяких неприличных надписей, написанных перманентными фломастерами.       Воспоминания о родном доме не навевали грусти, а, наоборот, радости. Не лучшее время он тогда переживал и рад совсем, что уехал вовсе. Хоть и соизволил почти сбежать в этот город с человеком, который занимал тогда большую часть его сердца, а после разрыва оставил такую же большую дыру, но, оглядывая сейчас двор, в котором бегала малышня, он всё-таки был спокоен за себя.       Пробка с треском вышла из горлышка, выпуская непонятный дымок. Шипучая жидкость разлилась в высокий бокал, выпуская пузырьки на скатерть. Разум правда расслабился, и захотелось сказать спасибо Данилу: ему это правда нужнее всего было. Бокалы не считались особо. По мере прихода различных мыслей Ань запивал неудобные воспоминания и смаковал конфетами изредка приятные моменты. По всем он проехался в своей голове: начальство, которое терпело его выходки; хороших поваров, которые росли у него на глазах; настырный персонал отеля, которых приходилось прокармливать на обеде; беснующего бармена и многих других. Улыбка наполнила лицо, и захотелось послушать музыку. Желания думать больше не было.       Маленькая колонка Алисы, с другого конца квартиры, может, во всё той же спальне, звучала очень хорошо и громко. Но не хотелось слушать что-то новомодное, ему хотелось петь, да и целые тексты, а не какие-то отрывки, которые он где-то запомнил. Голос свой не жалко даже, а соседей — да, знает ведь, что петь вовсе не умеет. Но не сдержался, когда послышалась такая знакомая песня Владимирской. Мать всегда утром слушала одну песню, будто ритуал какой-то — "Мальчик мой", песню, под которую он просыпался и иногда засыпал. В первый момент его воротило от неё, а сейчас чувство дежавю ласкало его, туманя прошлое. Приятный голос Светланы перебивался уверенным мужским, который старался петь с ней в одном тембре. А в короткие пропуски голова и плечи заводились в движение. Под конец песни, уже под шофе, омега добрался до спальни и с пустой, но такой приятной дымкой внутри, головой, запрыгнул на заправленную кровать. И всё же отпуск правда был ему нужен.