Солнце гасят

В школе все знают, кто такая Горе. Не потому что она самая красивая. Не потому что она отличница или звезда спорта. А потому что её боятся. А страх – это самое надёжное топливо для уважения в подростковом мире. Горели не всегда травит сама. Она умнее. Она задаёт тон – лёгкое движение бровей, короткий взгляд, усмешка в нужный момент. А остальные подхватывают. Потому что быть с ней – безопасно. Быть против Горе – самоубийство. Ты либо с ней, либо ты следующая. Алёна стала следующей давно. Она просто не сразу это поняла. Травля начинается с мелочей. Настолько мелких, что к ним невозможно придраться. Нельзя пожаловаться учителю, потому что учитель скажет: «Это просто шутка». Нельзя ответить, потому что тогда ты покажешь, что тебе больно. А показывать боль нельзя – это только раззадоривает. Сначала – слова. В коридоре, когда Алёна идёт к своему шкафчику, кто-то из компании Горе говорит достаточно громко, чтобы все услышали: – О, смотрите, солнышко пришло. Только какое-то дохлое. Смех. Короткий, резкий, как пощёчина. Алёна опускает голову и ускоряет шаг. Она знает: если обернуться, будет хуже. Если заплакать – тем более. Она уже пробовала. В прошлый раз, когда слёзы потекли сами, кто-то крикнул вдогонку: «Эй, солнце плачет? А разве солнце умеет плакать?» И все засмеялись громче. Алёна научилась не плакать при людях. Теперь она плачет дома. В ванной. Под шум воды, чтобы никто не услышал. Хотя дома всё равно никого нет. Потом – толчки. «Случайные». Всегда в многолюдном месте, чтобы было много свидетелей и никто ничего не заметил. На лестнице кто-то подставляет ногу. Алёна летит вниз, больно ударяясь коленями о ступеньки. Рюкзак открывается, тетради разлетаются. Сверху слышится деланно-виноватое: – Ой, извини, не заметил. Но все заметили. И никто не подал руки. Никто не помог собрать тетради. Все просто обходят её стороной, как мусор на полу, который не их убирать. Алёна поднимается сама. Засовывает тетради обратно в рюкзак. Идёт дальше, прихрамывая. Колено разбито, но она не смотрит. Если не смотреть – может, не будет так больно. Потом – испорченные вещи. Учебник по литературе, который Алёна оставила на парте, возвращается к ней с вырванными страницами. Самые любимые стихи – те, которые она перечитывала по ночам, – просто исчезают. На месте, где был Ёса Бусон, теперь отсутствие страницы.. Свитер, который вязала бабушка (бабушка умерла три года назад, и это единственная вещь, которая от неё осталась), залит красной краской. Не отстирывается. Алёна плачет над свитером три часа, а потом закапывает его в лесу. Хоронить нечего – только тряпку, но ей кажется, что она хоронит бабушку заново. Рюкзак «по ошибке» переставляют в туалет. На перемене Алёна ищет его полчаса. Когда находит – из рюкзака пахнет чем-то кислым. Кто-то засунул туда остатки обеда. Ей придётся мыть его вручную. Родители не купят новый – лишних денег нет. Потом – полная изоляция. Это самое страшное. Не потому что больно. А потому что тихо. В столовой за стол Алёны никто не садится. Даже если все остальные места заняты. Даже если ей приходится есть стоя у окна. Никто не говорит ей «отойди». Никто не говорит вообще ничего. Её просто не замечают. На переменах она стоит у стены с телефоном в руках. Листает ленту, но не видит ни одного поста. Смотрит на одноклассников, которые смеются, обнимаются, делятся наушниками. Они живут в другом мире. В мире, куда ей входа нет. В групповых проектах её назначают последней. И всегда находится кто-то, кто говорит: «Мы лучше сами, без неё». Учитель пожимает плечами – какая разница, главное, чтобы работу сдали. Алёну отсаживают за отдельную парту. Она делает проект одна. Получает высокую оценку. Никто не поздравляет. Никто не заступается. Ни разу. Алёна смотрит на одноклассников и ищет в их глазах хоть что-то. Жалость? Нет, жалости она не хочет. Просто человеческий взгляд. «Я тебя вижу. Ты существуешь». Но они отводят глаза. Потому что если посмотреть на Алёну – придётся что-то сделать. А делать ничего не хочется. Сложно. Опасно. Горе может разозлиться. Проще не смотреть. Учителя делают вид, что ничего не происходит. Им удобно так. Если не замечать – не надо ничего решать. Не надо вызывать родителей, писать докладные, портить себе нервы. Алёна – тихая, не жалуется. Значит, всё в порядке. Однажды она всё-таки решается. Заходит в учительскую после уроков. Сжимает руки в карманах. Говорит классному руководителю: – Меня травят. Каждый день. Бьют, унижают, игнорируют. Я не знаю, что делать. Учитель смотрит на неё устало. Взрослый человек, которому платят зарплату за то, чтобы он занимался детьми. Но сегодня он не выспался, у него свои проблемы, и эта девочка с её жалобами – просто лишняя головная боль. – Алёна, ты слишком чувствительная, – говорит он. – Тебе нужно научиться не обращать внимания. Это же подростки, они все такие. Побольше улыбайся – и всё пройдёт. Алёна кивает. Она не говорит, что уже пробовала улыбаться. Что улыбка не помогает. Что после каждой улыбки становится только хуже, потому что Горе видит эту улыбку и хочет её стереть. Она просто кивает, выходит из учительской и идёт в туалет. Стоит у раковины, смотрит на себя в зеркало. Глаза красные, но она не плакала. Она уже разучилась плакать по заказу. Она идёт к школьному психологу. Кабинет психолога – это маленькая комната с бежевыми стенами и искусственным цветком на подоконнике. Пахнет пылью и ванильным освежителем. Психолог – молодая женщина с добрым лицом и пустыми глазами. Она слушает Алёну ровно три минуты, а потом перебивает: – Тебе просто нужно завести друзей. Запишись в кружок. У тебя же есть хобби? Пой. Это помогает. Алёна не говорит, что петь она боится. Потому что в прошлый раз, когда она запела в пустом классе после уроков, дверь открылась. Там стояла Горе. Она слушала. Не перебивала. А когда Алёна замолчала, сказала: – Заткнись. У тебя голос как у раненой кошки. И ушла. Алёна тогда не пела две недели. А потом всё же запела снова – тихо, в подушку, чтобы никто не услышал. Потому что петь – это единственное, что она умеет по-настоящему. Единственное, что делает её живой. Но психологу она этого не говорит. – Хорошо, – кивает Алёна. – Я подумаю. Она выходит из кабинета и понимает: никто не придёт. Никто не спасёт. Она одна. И только Горе иногда смотрит на Алёну. Не как на пустое место. Как на что-то, что можно разобрать на части. Иногда Горели проходит мимо, не замечая. Иногда бросает короткое, язвительное замечание – так, чтобы задеть, но не смертельно. Иногда – что ещё хуже – она бывает почти доброй. Однажды на крыльце школы, когда идёт дождь и Алёна забыла зонт, Лиза молча протягивает свою куртку. Не глядя. Будто нехотя. – Надень. Не хватало, чтобы ты тут заболела и сдохла. Слишком много бумаг. Алёна берёт куртку дрожащими руками. Внутри всё переворачивается. Пахнет от куртки чем-то горьким – табаком и дождём. Алёна вдыхает этот запах и запоминает его навсегда. В тот вечер она пишет в дневнике: «Она добрая. Я знаю. Она просто не умеет это показывать. Если я буду терпеть, если я буду рядом – однажды она изменится. Она меня заметит. По-настоящему». Алёна не знает, что это – не доброта. Это игра. Самый жестокий её вариант. Горе не изменится. Но Алёна продолжает верить. Потому что вера – это всё, что у неё осталось. Однажды Горе подходит к ней в коридоре. Не для того, чтобы толкнуть или оскорбить. Просто встаёт рядом и смотрит. – Ты всегда одна, – говорит Горели. Не вопрос. Утверждение. Алёна молчит. Она боится, что голос дрогнет. – Тебе не надоело? – спрашивает Горели. Алёна не понимает, о чём она. О том, что быть одной надоело? Или о том, что Горе надоело смотреть на неё? – Я привыкла, – тихо говорит Алёна. Лиза усмехается. Не зло. Странно. Почти задумчиво. – Привыкнуть можно к чему угодно, — говорит она. И уходит. Алёна стоит как вкопанная. Она не знает, что это было. Насмешка? Жалость? Момент слабости, который Горе никогда не признает? Она бежит домой после уроков. Открывает дневник. Пишет быстро, почти не разбирая почерка: «Сегодня Горе заговорила со мной. Просто так. Не чтобы унизить. Она спросила, не надоело ли мне быть одной. Может быть… может быть, она понимает. Может быть, она тоже была одна. Может быть, мы похожи». Алёна закрывает дневник и ложится на кровать. Смотрит в потолок. Улыбается. Впервые за долгое время – по-настоящему. Ей семнадцать лет. Она влюблена в ту, кто делает ей больно. У неё нет друзей. Родителям на неё наплевать. Учителя не видят. Но сегодня Горе с ней заговорила. И этого достаточно, чтобы жить дальше.