Она все поняла?

Взрослые любят говорить: «Жизнь продолжается». Они говорят это на похоронах, когда не знают, что ещё сказать. Говорят родителям, которые потеряли детей. Говорят друзьям, которые потеряли смысл. Говорят себе, когда внутри всё разваливается. «Жизнь продолжается». Это неправда. Для Лизы жизнь остановилась в тот момент, когда она прочитала имя Алёны в новостях. Всё, что было после – не жизнь. Существование. Механическое движение. Тело, которое ест, спит, ходит, но внутри которого больше ничего не горит. Горе перестала ходить в школу через неделю после похорон. Она не могла находиться в классе, где пустовала парта Алёны. Не могла смотреть на доску, на которой Алёна писала мелом. Не могла слышать, как учительница вызывает её фамилию – «Ниязбаева» – и замолкает, вспомнив. Каждый звук был ударом. Каждый взгляд одноклассников – напоминанием. Она лежала в своей комнате дни напролёт. Фиолетовые волосы потускнели, отросли корни – тёмные, почти чёрные. Горели не красила их. Не мыла голову. Не ела. Иногда мать приносила еду, ставила на тумбочку, а через день убирала нетронутой. – Ты заболела? – спрашивала мать. – Да, – отвечала Лиза. Она не врала. Она заболела. Болезнью, у которой нет названия. Которая не лечится таблетками. Которая называется «ты убила человека». Дневник Алёны лежал под подушкой. Горе перечитывала его каждую ночь. Не могла остановиться. Как будто если она будет читать достаточно долго, то сможет войти внутрь этих страниц, оказаться рядом с Алёной, сказать ей всё, что не сказала при жизни. Но страницы оставались страницами. Слова не менялись. Алёна не оживала. «Сегодня Горе посмотрела на меня. Я запомню этот день навсегда». Лиза закрывала дневник и лежала в темноте. Смотрела в потолок. Вспоминала тот день. Она действительно посмотрела на Алёну – мельком, равнодушно, даже не заметив. А Алёна запомнила. Алёна хранила этот взгляд, как сокровище. «Господи, – думала Горели. – Что я за человек?» Она не находила ответа. По ночам ей снилась Алёна. Не страшная, не мёртвая. Живая. Сидит на поляне в лесу, обняв колени, смотрит на Лизу своими тёплыми глазами – цвета американо, с золотым отливом. Улыбается. – Ты пришла, – говорит Алёна. – Я пришла, – отвечает Горели. – Почему так поздно? Горе просыпалась с криком. Сердце колотилось так, что казалось, грудная клетка треснет. Она хваталась за дневник, прижимала к груди, шептала в пустоту: – Прости. Прости. Прости. Но Алёна не слышала. Алёна была там, в лесу, под землёй, в тишине, куда не доходят никакие «прости».

***

Однажды Лиза не выдержала. Она оделась – в первый раз за много дней. Вышла на улицу. Прошла мимо школы, мимо домов, мимо магазина родителей Алёны – тот всё ещё работал, горел жёлтым светом в вечерней темноте. Она дошла до леса. Лес мертвецов. Тропинка, которую она никогда не знала, но ноги сами нашли дорогу. Будто Алёна вела её. Горе шла медленно. Ветки хватали за одежду, корни путались под ногами. Луна светила сквозь кроны – бледная, равнодушная. Она вышла на поляну. Ту самую. Земля была ещё мягкой – свежая могила без креста. Лес не ставит памятников. Он просто забирает тело и перерабатывает в траву. Лиза опустилась на колени. Прямо в грязь. Провела рукой по земле – холодная, влажная. – Ты здесь? – спросила она шёпотом. Тишина. – Я не знала, – сказала Горе. – Я правда не знала. Я думала, ты сильная. Я думала, тебе всё равно. Я думала, что ты просто… что ты не чувствуешь. Голос сорвался. – Но ты чувствовала. Ты всё чувствовала. А я делала тебе больно. Каждый день. Я знала, что ты меня любишь. Я знала. И я использовала это. Я топтала тебя, потому что могла. Потому что мне было страшно, что кто-то другой будет сильнее. Потому что если не я – то по мне. Горели замолчала. Слёз всё ещё не было. Только комок в горле, который не проглотить. – Я бы хотела поменяться с тобой местами, – сказала она. – Ты заслужила жить. А я нет. Лес молчал. Лиза сидела на коленях до тех пор, пока луна не ушла за горизонт. Потом встала. Стряхнула землю с колен. Пошла обратно. Она не знала, станет ли легче. Знала только, что легче не станет никогда.

***

Дома мать ждала её на кухне. – Ты где была? – спросила она, отрываясь от телефона. – Нигде, – ответила Лиза. – Выглядишь ужасно. Поешь. Горе села за стол. Взяла ложку. Поднесла ко рту. Не смогла проглотить. Положила ложку обратно. – Мам, – сказала она. – Что? – Ты когда-нибудь делала что-то, что нельзя исправить? Мать посмотрела на неё. Устало. Непонимающе. – Что за глупости? Ешь давай. Горели кивнула. Встала. Ушла в свою комнату. Она поняла, что даже если рассказать всё – мать не поймёт. Никто не поймёт. Кроме Алёны. А Алёны больше нет. Лиза начала вести дневник. Не для себя. Для Алёны. Она писала ей письма – каждый день, по несколько страниц. «Сегодня я проснулась и первым делом подумала о тебе. Ты любила утро? Я никогда не спрашивала. Я вообще ничего о тебе не спрашивала. Я была занята собой». «Я вспомнила, как ты пела в пустом классе. Я сказала, что у тебя голос как у раненой кошки. Это неправда. У тебя был красивый голос. Самый красивый, который я слышала. Я соврала, потому что боялась, что если скажу правду – ты станешь смелее. А мне нужна была ты – тихая, удобная, беззащитная». «Так лучше? – спрашивала она у пустоты. – Теперь легче?» Пустота не отвечала.

***

Прошёл год. Лиза не вышла из дома ни разу. Она превратилась в тень – бледную, худую, с тусклыми волосами и пустыми глазами. Дневник Алёны она знала наизусть. Письма заполнили всю коробку. Кулон на шее – она его носила не снимая. Однажды ночью ей приснился тот же сон. Алёна на поляне. Живая. Улыбается. – Ты пришла, – говорит Алёна. – Я пришла, – отвечает Лиза. – Ты страдаешь. – Да. – Помогает? Горе молчит. Смотрит на Алёну – тёплую, живую, настоящую. Хочет коснуться, но не может – между ними стекло. Невидимое, но твёрдое. – Нет, – наконец говорит Лиза. – Не помогает. Ничего не помогает. Тебя это не вернёт. Алёна кивает. Не зло. Не радостно. Спокойно. – Знаю, – говорит она. – Но ты хотя бы поняла. Она встаёт, отряхивает джинсы и идёт вглубь леса, между деревьями, пока не исчезает. Горели просыпается. В комнате темно. За окном – Фудзияма, белая в лунном свете. В руке – лезвие. На запястье – старые шрамы, поверх которых новые. Она смотрит на них долго. Потом убирает лезвие в ящик. Встаёт. Идёт к столу. Открывает дневник – новый, свой. Пишет одну строчку. «Я поняла. Но поздно». Она закрывает дневник. Кладёт его рядом с дневником Алёны. Ложится на кровать. Смотрит в потолок. Не спит. Перед глазами – тёплые глаза цвета американо. Улыбка, которую она никогда не увидит. Голос, которого никогда не услышит. Горели не плачет. Она разучилась плакать в детстве. Но внутри – такая боль, что кажется, сердце треснет, как тот кулон. Треснутое солнце. Треснутое сердце. Треснутая жизнь.

***

Утром мать зайдёт в комнату, увидит исхудавшую дочь, пустые тарелки. Вздохнёт. Скажет: «Приведи себя в порядок». Она не спросит, почему у Лизы красные глаза. Не заметит порезы на руках – длинные рукава скроют. Не прочитает дневники. Никто не прочитает. Никто не заметит. Как и с Алёной. История повторяется. Просто с другим лицом. Тьма переходит из рук в руки. И никто не зажигает свет.