Четвёртая волна

Утро началось с того, что настенные часы с грохотом упали на пол и разбились. Гарри вообще не понимал, как такое могло случиться. Они столько спокойно висели и бац. Грохот стоял такой, что Гарри вскочил с дивана быстрее, чем соображал. Сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами всё ещё плыли остатки сна. Проснуться в четыре часа ночи, когда лёг в час было просто ужасно. Руки странным образом тряслись, когда он старался убрать осколки, не порезавшись. Стекло противно хрустело под пальцами, и один осколок всё-таки впился в подушечку указательного — мелко, но больно. Гарри лизнул кровь, даже не подумав, и выругался сквозь зубы. Гарри лёг обратно, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. Тишина давила на уши. Обычно в этом районе было шумно даже ночью — машины, пьяные голоса, чей-то телевизор за стенкой, а сейчас ничего, как будто город вымер. А потом — скрип. Там, на кухне. Он замер. Сердце заколотилось где-то в горле. Но когда он вышел и посмотрел в коридор — никого. Только половицы скрипнули под его собственными босыми ногами. Гарри открыл окно, чтобы проветрить душную комнату, и с улицы потянуло сыростью — недавно прошёл дождь. Ветер донёс запах табака. Резкий, знакомый. Гарри высунулся наружу, оглядел пустой двор. Но на улице никого. Запах остался в комнате ещё на несколько минут. Гарри зачем-то понюхал своё запястье — нет, не от него. Гарри зачем-то проверил дверь — заперта. Как он её и оставлял. Гарри не засыпает больше. Он сидит так до рассвета, слушая, как за окном начинают просыпаться птицы, а ветер стихает. Запах табака выветрился. Тени исчезли. «Может, мне просто кажется, — думает он. — Недосып или стресс. Гермиона говорила же, что мне нужен отпуск». Но отпуска не будет. Браун уже звонил вчера вечером и напомнил, что сегодня у Гарри двойная смена, потому что Невилл заболел. «Не подведи, Поттер», — сказал он таким тоном, будто Гарри уже подвёл. А ему то ещё надо университет заканчивать, как с такой работой его закончить? Двойная смена... Он будет и баристой, и официантом. Вся кофейня будет на одном Гарри без напарников (Как потом окажется, Тео так не думает). *** Кофейня встретила его запахом жареных зёрен и хлорки — Луна вчера, видимо, решила отмыть всё до блеска. Двойная смена выматывает. К обеду Гарри уже еле стоит, но держится. Тео придет только к вечеру, на пересменку, так что первые часы он работает один. Посетители тянутся бесконечной вереницей. Гарри перестаёт запоминать лица после пятого заказа. Капучино, латте, американо, три чёрных чая без сахара, два айс латте(«Кто вообще пьёт айс латте осенью и в дождь?») — он делает на автомате, пальцы двигаются быстрее, чем он успевает осознать на каком этапе находится. К полудню начинает болеть спина. Гарри прогибается назад, хрустит позвонками. Том заходит после полудня. — Американо, — говорит он, и Гарри замечает, что сегодня мужчина без привычной укладки и волосы его чуть растрёпаны. Пряди падают на лоб, и без них лицо кажется моложе. Или просто другим. Забавно. Как такой сноб мог допустить? — Будет готово. Гарри отворачивается к кофемашине, чувствуя спиной взгляд. Кофе течёт в чашку ровной струйкой, но Гарри почему-то проверяет уровень трижды. Когда ставит чашку на стойку, Том не двигается с места секунду, а потом берёт свой кофе и уходит — на счастье Гарри. К вечеру слова и звуки в голове путаются. Гарри дважды переспрашивает у клиентки, какой сироп она хотела, и та смотрит на него как на полнейшего идиота. Он улыбается. Извиняется. Делает новый заказ. Он всё это ненавидит. Браун приходит под вечер. Гарри как раз заканчивает мыть кофемашину и вытирает руки о фартук, когда чувствует запах дешёвого одеколона за секунду до того, как слышит голос: — Поттер. Гарри выпрямляется. Спина отзывается тупой болью. Браун стоит в дверях подсобки, сложив руки на груди. На нём дорогой костюм, но сидит он мешковато — будто чужая одежда. — Мистер Браун... — Умолкни. — Браун перебивает. — Я пришёл поговорить о твоих прогулах. — У меня был один прогул и то по болезни. — Один уже много. — Браун делает шаг вперёд. В подсобке тесно и Гарри чувствует себя загнанным в угол. За спиной — полка с чашками, слева — раковина. Отступать некуда. — Ты знаешь, сколько желающих на твоё место? Гарри молчит. Он смотрит на жирное пятно на воротнике рубашки Брауна, потому что не может смотреть ему в глаза. — Я не уволю тебя, Поттер. Ты хороший работник, когда не валяешь дурака. Но смен у тебя будет меньше. На следующей неделе — три. Вместо пяти. А то других некуда ставить из-за тебя. — Но мне нужно платить за квартиру. — вырывается у Гарри. Он знает, что это звучит жалко. Голос предательски дрожит, и он ненавидит себя за это. Но правда — это правда. — Мне жаль, — Браун пожимает плечами. — Но бизнес есть бизнес. Найди другую работу. Или... — он делает паузу, и Гарри понимает, что сейчас будет главное. — Или работай по ночам. С девяти до шести утра. Плачу в два раза больше. Но ты, наверное, не справишься. — Справлюсь. — слышит Гарри собственный голос — тихий и чужой. Он не думает. Он просто не может позволить себе потерять ещё больше денег. — Отлично. — Браун улыбается. Улыбка у него кривая, неприятная. — Начинаешь в понедельник и не опаздывай. Он уходит. Шаги стихают в зале, потом хлопает входная дверь. Гарри остаётся стоять в подсобке и слышит, как стучит его собственное сердце. Ночные смены. Учёба. Двойные смены ещё на две недели, пока болеет Невилл. Потом станет легче. Он только что подписал себе смертный приговор. И знает это. Тео, что пришёл раньше, чем нужно заглядывает в подсобку через минуту. Его голова появляется в проёме, и он оглядывает Гарри с ног до головы. — Что он хотел? — Ничего, — врёт Гарри. — Всё нормально. Тео не верит. Это видно по тому, как дёргается его бровь. Но он не настаивает. Только кивает и исчезает. Гарри выходит из подсобки спустя пять минут. Тео стоит за кассой, косится на него, но ничего не спрашивает. Хорошо. Гарри не знает, что бы ответил. Остаток смены проходит в тишине. Гарри автоматически протирает стойки, доливает сиропы, принимает заказы. Под конец дня он роняет ложку — и не может заставить себя нагнуться. Так и стоит смотрит на неё, пока Тео не подходит и не поднимает сам. Клиенты не замечают ничего — он всё ещё улыбается. Всё ещё говорит «хорошего вечера». Но улыбка не доходит до глаз. Он это знает и ему плевать. В девять вечера приходит Джинни. Она сегодня какая-то тихая, даже пересменка проходит молча, только кивает на прощание. И Гарри понимает у них обоих нет сил на разговоры. *** Гарри возвращается домой в десять вечера. Поднимается на второй этаж, и стоит попасть в квартиру идёт прямиком в комнату и падает на диван, даже не раздеваясь. Куртка неприятно давит на плечи, но сил снять её нет. Телефон пищит и Гарри переворачивает его — на экране высвечивается сообщение от Гермионы: «Ты завтра на пары? Профессор Флитвик сказал, что будет опрос. Не пропусти». Пальцы плохо слушаются. Гарри трижды промахивается мимо нужных букв, прежде чем набирает: «Буду». И отключает звук. Он смотрит в потолок. На побелке трещина, похожая на молнию. Он её раньше не замечал. В голове — белый шум. Не мысли, не тревога. Просто пустота. Настенные часы показывают половину одиннадцатого. Те, что упали утром, он так и не повесил. Они лежат на столе, разбитые, стеклянная пыль всё ещё блестит на столешнице, и Гарри не может заставить себя их выбросить. «Завтра, — думает он. — Завтра я куплю новые». Но он знает, что не купит. Потому что деньги нужны на другое. Он лежит и лежит. Гарри не знает сколько времени прошло. В дверь стучат негромко, но настойчиво. Гарри не двигается. Ему кажется, что если он не пошевелится, они решат, что его нет дома, и уйдут. Стук повторяется. Громче. — Гарри, я знаю, что ты там, — голос Гермионы. — У тебя включён свет на кухне. Он не отвечает. Бесполезно. Через десять секунд слышит, как щёлкает замок — у неё есть ключ, чёрт бы её побрал. Гарри забыл, что дал ей запасной после той истории с захлопнувшейся дверью. Гермиона входит первой. За ней — Рон. Он несёт пакет, из которого торчит булка хлеба и что-то ещё. — Ты не берёшь трубку. — говорит Гермиона. Голос у неё спокойный, но Гарри знает её достаточно долго, чтобы услышать дрожь в конце фразы. — У меня телефон разрядился. — Не разрядился. Я писала тебе два часа назад. Ты ответил. Гарри молчит. Он всё ещё лежит на диване, даже не приподнявшись. Куртка так и давит на плечи. Ему плевать. Рон ставит пакет на кухонный стол. Оглядывает квартиру — разбитые часы, грязную кружку на подоконнике, пустой холодильник, который они с Гермионой заполнили неделю назад. Ничего не говорит. — Джинни сказала, что ты сегодня сам не свой, — продолжает Гермиона. Она садится на край дивана, рядом с Гарри. — Что Браун тебя вызвал. — Джинни слишком много болтает. — Джинни волнуется. Как и мы. — Гермиона кладёт руку ему на плечо. — Гарри, что случилось? Он хочет сказать «ничего». Это простое слово, оно всегда было под рукой. Но сейчас оно застревает в горле. Рон подходит ближе. Останавливается напротив, скрестив руки на груди. Смотрит сверху вниз. — Ты выглядишь как дерьмо, — говорит он без обиняков. — И это я ещё мягко сказал. — Рон! — шипит Гермиона. — Что? Это правда. — Рон пожимает плечами. — Он недавно грохнулся в обморок на работе, сегодня у него двойная смена, а выглядит так, будто не спал месяцами. Я не собираюсь делать вид, что всё в порядке. Гарри закрывает глаза. — Браун сокращает мне смены, — слышит он собственный голос. Чужой. Словно не он говорит. — Сказал, что много прогулов. Предложил ночные. Я согласился. Тишина. Такой плотной тишины Гарри не слышал даже ночью, когда город казался вымершим. — Ты согласился на ночные смены? — переспрашивает Гермиона. Голос у неё сел. — Гарри, ты и так не спишь. Ты… ты убьёшь себя. — Мне нужно платить за квартиру. — Мы можем помочь, — говорит Рон. Просто. Без пафоса. — У меня есть кое-какие сбережения. Немного, но… — Нет. — Гарри… — Нет, — повторяет он. Теперь его голос звучит твёрже. Он открывает глаза и смотрит на Рона. — Вы и так делаете достаточно. Я не буду брать ваши деньги. — Это не твоё дело, брать или нет, — Рон хмурится. — Это мы решаем, кому помогать. — Тогда помогите кому-нибудь другому. — Гарри садится. Спина болит, голова кружится, но он заставляет себя держаться прямо. — Я справлюсь. Гермиона смотрит на него долгим взглядом. В её глазах — слёзы. Она не плачет, но Гарри видит, как близко она к этому. — Ты всегда говоришь, что справишься, — тихо говорит она. — Но, Гарри, ты тонешь. И мы смотрим на это. — Я не тону. — Ты соврал Теодору. Ты врёшь нам. Ты врёшь себе. — Она сжимает его руку. — Это и есть тонуть. Гарри не знает, что ответить. Потому что она права. Потому что он знает это всё время. Потому что девятый вал уже на горизонте, а он даже не пытается плыть. Рон вздыхает. Забирает пакет со стола, выкладывает содержимое в холодильник. Молча. Методично. Когда заканчивает, закрывает дверцу и поворачивается к Гарри. — Мы не уйдём, — говорит он. — Ты можешь врать сколько хочешь. Но мы не уйдём. Они остаются. Не задают больше вопросов. Не пытаются уговаривать. Рон садится в кресло и включает старенький телевизор на минимальную громкость. Гермиона приносит из кухни чай. Гарри смотрит на них и не понимает, почему они здесь. Почему не бросают его. Почему вообще кому-то есть до него дело. Он не заслужил этого. Он это знает. Но чай горячий. И Гермиона не убирает руку с его плеча. А Рон не выключает телевизор, хотя по всем каналам уже полчаса показывают всякий бред. «Может, не всё так плохо» — думает Гарри. Но он знает, что это неправда.