Шестая волна

Гарри просыпается в семь утра от осознания, что ему сегодня никуда не надо идти. Он тянется за телефоном, не ожидая получить такой удар под дых. Дата его, очевидно, не радует. 31 октября. День годовщины смерти родителей. Гарри и не заметил, как приблизилась эта дата. Он совершенно точно не ожидал, что, когда проснётся, в календаре будет стоять это злосчастное число. Ему определённо везёт — сегодня воскресенье, он выходит в ночную, а значит, утро и день свободны. Живот неприятно скручивает, терзающее чувство растекается где-то под рёбрами, заставляя ощущать такую тяжесть и отчаяние. До одиннадцати лет Гарри ненавидел своих родителей. Дурсли сделали всё, чтобы он их ненавидел. Когда Гарри был ребёнком и справедливо интересовался, где его мама и папа, на него кричали, говорили о том, что его родители были алкашами, которым было наплевать на Гарри, и те по пьяни разбились, а он, неблагодарный, смеет ещё что-то спрашивать о них. Ему было так стыдно за своё происхождение, за свою фамилию, за то, что он похож на обоих родителей, ведь Дурсли всегда говорили ему, что он уродец, потому что так сильно похож на своих родителей. Стыдно ему было и перед родственниками за то, что он для них такая обуза. Когда они умерли, ему и года не было, а Дурсли его всё равно забрали и дали хоть какую-то семью. Но однажды правда вскрылась, но узнал он о ней не от Дурслей. Она пришла от бабули из соседнего дома, которая остановила его однажды, когда он шёл домой. Гарри было двенадцать, он нёс тяжёлые сумки с продуктами — тощий, но полный ненависти и к себе в том числе. — Твои глаза так похожи на глаза Лили. — сказала она. Гарри замер, он мельком слышал это имя от тёти Петуньи. — Твоя мать. Она была хорошим человеком. И отец твой — тоже, ты копия своего отца. Не верь тому, что тебе говорят. — Женщина так горько вздохнула тогда, что Гарри поёжился, не зная даже, что сказать. — Твои родители были славными людьми. Он тогда ничего не спросил, потому что испугался. А потом нашёл статьи в интернете, используя компьютер в школьной библиотеке. Узнал дату, кладбище и то, что он в той аварии чудом выжил, получив всего лишь шрам на голове, из-за которого над ним насмехались все школьные годы компашка Дадли. Дурсли врали ему так долго, и он вырос с ложью, вшитой в кожу, а когда узнал правду, даже не знал, как её воспринимать. В первый раз на кладбище он пришёл в тринадцать, сбежав из дома Дурслей ночью. Он не помнит, как добрался туда. Кажется, шёл пешком часа два. Луны не было, имена на плитках читались только в свете старенького телефона, который достался ему от Дадли. Он стоял, смотрел, но не плакал. Гарри просто не умел плакать по ним — их не было в его жизни, а значит, и потери он не чувствовал. Только злость. Злость, что они оставили его с этими людьми. Злость, что умерли. Злость, что он вообще об этом думает. Сейчас ему двадцать. Он до сих пор не плачет, но теперь не злится. Он просто смотрит в потолок и думает: «Надо бы съездить». Потому что не был там уже больше года. Потому что в прошлый раз он обещал себе, что будет приезжать чаще, но так больше и не приехал. «Сегодня, — говорит он себе. И медленно встаёт с дивана. — Неизвестно ещё, когда в следующий раз смогу». Стоя у шкафа, Гарри не знает, что надеть. Одежды у него мало, многое досталось от Дадли и ему велико, а купить новое без крайней надобности нет возможности. А ещё Гарри не знает, в чём ходят на кладбище. Наверное, стоило бы надеть что-то чёрное, но из чёрного у него только футболка и потрёпанные кеды. Ничего не поделаешь. Он выходит из квартиры и останавливается, когда дверь захлопывается. Гарри проворачивает ключ в замке и смотрит на дверь секунду. Он думает: не съехать ли из этого убогого места? Здесь давно уже не безопасно. «Куда я пойду? Тупые мысли», — усмехается он над собой. Каков идиот. Спускаясь вниз по лестнице, Гарри уже знает, что сегодняшний день войдёт в тройку худших. Он идёт к остановке. Ноги сами знают дорогу. Он ходил здесь сотни раз — в университет, в кофейню, в магазин. Но сегодня каждый шаг даётся тяжелее. Как будто асфальт плавится под ногами и тянет вниз, хотя на улице ужасно пасмурно, и нет даже намёка на солнце. Так что асфальт точно не плавится от тепла. На остановке никого, город будто вымер на сегодня, но автобус всё же подходит через пять минут. Гарри садится у окна, на заднее сиденье, кладёт рюкзак на соседнее пустое кресло и смотрит в мутное стекло. Скоро польёт дождь. «Если бы Дурсли не врали, я бы знал их, — думает он. — Я бы знал хотя бы, какие они были». Он трогает шрам на голове — тонкую полоску под волосами. Единственное, что осталось от той ночи. Единственное, что связывает его с ними. Обычно он не вспоминал про шрам, но сегодня забыть о нём достаточно сложно. Когда автобус трогается, за окном проплывают дома, потом деревья, потом пустыри. Город кончается И начинаются пригороды. Мысли вертятся вокруг одного и того же, как заевшая пластинка, и это так раздражает Гарри, что хочется ударить себя. Он сжимает край рюкзака, и костяшки белеют. С каждой остановкой людей в автобусе становится всё меньше, а их и так было мало. Но одна старушка сидит до сих пор — напротив, через пару рядов. Гарри смотрит на неё и думает о той соседке, которая сказала ему правду. Она, наверное, уже умерла, хотя он не знает — он давно не появляется на Тисовой улице, год, наверное третий пошёл. «Почему она не сказала раньше? Почему все молчали? Почему никто не забрал меня от Дурслей?» Он не ждёт ответов, потому что их нет. Но Гарри отчаянно хочет найти логику во всём этом. Автобус останавливается. Двери открываются перед старухой с сумками. Та медленно спускается со ступенек, придерживая дверь костлявой рукой. Гарри провожает её взглядом и думает, что она похожа на ту женщину. Такая же сгорбленная, такая же старая. Он откидывается на спинку сиденья и закрывает глаза на секунду. Но это не помогает. Мысли всё равно лезут снова. Гарри не плачет — он давно разучился. Он просто сидит, смотрит в мутное стекло и чувствует, как где-то под рёбрами растекается тяжесть. Кладбище появляется в зоне видимости внезапно, выбивая Гарри из колеи. Он встаёт со своего места и идёт к дверям, нажимая на кнопку остановки. Автобус останавливается спустя минуту, и двери, шипя, открываются перед ним. Он выходит на холодный ветер. Небо такое же серое, как и его состояние. Идти точно не хочется, но ноги, словно по инерции, уже несут его вперёд. Кладбище встречает его тишиной. Такой тишиной, которая давит на уши. Город остался где-то далеко, здесь только ветер, голые деревья и серые плиты, торчащие из земли под разными углами. Гарри идёт по главной аллее, не глядя по сторонам. Он знает дорогу. Он выучил её в тринадцать лет и теперь не может забыть, даже если захочет. Третий ряд, слева восьмая могила. Он сворачивает между рядами. Трава примята и пожелтела — ведь уже завтра ноябрь, всё теряет цвет. На некоторых могилках видны свежие цветы. У кого-то есть те, кто приходит чаще. У этих кого-то есть те, кто помнит. Гарри останавливается. Джеймс Поттер. Лили Поттер. Даты смерти одинаковые — они умерли в один день. Он знает, что это была авария, он знает, что его пристегнули в детском кресле сзади, и он чудом выжил, он знает всё, что можно узнать из газетных вырезок. Но он не знает, какими они были, не помнит их голосов, не помнит их лиц. Он стоит, смотрит на камни и не знает, что сказать и нужно ли вообще говорить? В голове белый шум. В груди — тяжесть, с которой он ничего не может сделать. Его мысли настолько далеки сейчас от этого мира, что даже его паранойя отключается, и он не слышит приближающихся шагов, хотя будь это другой день, другой месяц — он бы уже бежал. — Вы давно здесь стоите. — голос звучит прямо за спиной. Гарри вздрагивает и резко оборачивается. Том стоит в двух шагах, в своём привычном чёрном пальто. Его дыхание вырывается белым облаком в холодном воздухе. Он смотрит на Гарри спокойно, почти лениво, как кот или змей, который уже знает, что мышь никуда не денется, потому что бежать ей некуда. — Что вы… — Гарри не может закончить, горло перехватывает. — Не бойтесь, — Том делает шаг вперёд, потом ещё один, и ещё. Гарри отступает на шаг назад и упирается спиной в чужую, высокую могильную плиту. Холод проникает сквозь куртку, и он с трудом сдерживается, чтобы не вздрогнуть. — Я не кусаюсь. Он останавливается в полуметре. Достаточно близко, чтобы Гарри чувствовал его запах — табак, бергамот, что-то ещё, то, что Гарри не способен распознать. — Вы так напряжены, — Том наклоняет голову, рассматривая Гарри как экспонат. — Все плечи каменные. Вы всегда такой? Гарри молчит. Он сжимает кулаки, прячет руки в карманах, чтобы Том не увидел, как они дрожат. — Не хочешь отвечать? — Том переходит на «ты» так естественно, будто всегда так говорил. — Пожалуйста, — выдавливает Гарри. — Уйдите. Но Том не уходит. Ничего нового для Гарри — ведь когда к его просьбам прислушивались? Вместо этого Том поднимает руку и касается лица Гарри — тыльной стороной ладони, медленно, от виска к подбородку. Прикосновение лёгкое, почти невесомое, но Гарри чувствует его как ожог. Ему хочется скинуть чужую руку и удрать отсюда куда подальше, съехать из квартиры и уехать в Мексику, например. — У тебя кожа холодная, — замечает Том, лукаво улыбаясь. — Ты замёрз или испугался? Гарри дёргает головой, пытаясь отшатнуться, но плита впивается в спину ещё сильнее — отступать некуда. — Не трогайте меня. — цедит он сквозь сжатые зубы. Том убирает руку, но не отходит. Смотрит сверху вниз и Гарри видит его глаза — тёмные, бездонные, в них есть что-то устрашающее. — Ты дрожишь, — шепчет Том. — Из-за чего? — Из-за тебя. — вырывается у Гарри прежде, чем он успевает обдумать свой ответ. Том улыбается. Не той кривой улыбкой, которую Гарри видел в кофейне, не той лукавой улыбкой, что была пару минут назад. Другой — холодной, почти торжествующей. — Правильный ответ. Он делает шаг назад. «Наконец-то». — проскакивает в голове у Гарри. Он выдыхает, сам не замечая, что задерживал дыхание. — Приятно было увидеть тебя, Гарри, — говорит Том. — В другой обстановке. И уходит не оглядываясь. Чёрное пальто исчезает между могилами. Гарри остаётся стоять, прижавшись спиной к холодному камню. Сердце колотится где-то в горле. На щеке всё ещё горит след от прикосновения. — Твою мать, — шепчет он. — Твою мать. Он не знает, кого проклинает — Тома, себя или Дурслей. Но он точно знает, что кого-то проклинает. Ветер стихает. Начинает накрапывать дождь, но Гарри не замечает — ему сейчас всё равно. Гарри не помнит, как доехал обратно. Автобус, дома, улицы — всё слилось в одно серое пятно, и только панический страх выбивался из этой серой массы. Ему было страшно. Когда Гарри входит в квартиру и привычным действием закрывает дверь на замок, он прислоняется к ней лбом и стоит так несколько минут, пока не сползает вниз. «Он знал, — думает Гарри. — Он знал, что я буду там. Он знал всё.» И это хуже, чем если бы Том признался сам. Гарри поднимает голову и смотрит на дверь. На замок, который он только что закрыл. На цепочку, которую не повесил. Вдруг ему кажется, что дверь слишком хлипкая. Что её можно выбить одним ударом ноги. И она вообще не защищает — просто кусок металла между ним и тем, кто знает, где он живёт, кто уже был здесь, кто оставил пачку сигарет на тумбочке и ушёл, пока Гарри спал беспомощным сном. Он медленно встаёт. Вешает цепочку. Проверяет замок и потом ещё раз. Его руки дрожат. Он отходит на шаг, смотрит на дверь и чувствует себя мышью, которая забежала в клетку и только сейчас поняла, что клетка закрыта, а ключ — не у неё. Гарри уходит на кухню, включает чайник и смотрит на закипающую воду. В голове — одна и та же мысль. «Он меня найдёт». Чайник выключается. Гарри не делает чай, потому что он просто стоит и смотрит на пустую кружку, пока в груди не становится так тяжело, что хочется лечь и не вставать. Но завтра смена. Завтра Том может прийти снова.