Восьмая волна

Лестница. Лестница уже до боли знакомая. Длинная, крутая, уходящая куда-то вверх, в серый туман. Гарри поднимается по ней — ступенька за ступенькой. Ноги тяжёлые, пальцы цепляются за перила, но перила шатаются, скрипят, того и гляди оторвутся от стены. Он не знает, зачем ему наверх. Но знает, что нельзя останавливаться. А позади — темнота. Густая, вязкая, она тянется к нему, облизывает пятки холодными языками. Гарри не смотрит вниз, потому что нельзя смотреть. Стоит только взглянуть, как холод ползёт уже не только по стопам, но и по спине. Перила начинают шататься сильнее с каждой пройденной ступенькой. А потом провал. Ступенька уходит из-под ног, и Гарри летит вниз, хватается за воздух, за перила, которые уже сломались и следом за ним летят вниз. Он пытается ухватиться за что угодно, но не за что. Темнота поднимается, накрывает его с головой, заливает рот, нос, глаза. Он тонет. Он не может дышать. Кто-то держит его за лодыжку. Холодные пальцы сжимают будто саму кость, тянут, тянут вниз, в черноту, из которой нет выхода. Гарри открывает рот, чтобы закричать, но не может. Он подскакивает на кровати в холодном поту, сердце колотится где-то в горле. В комнате темно, только свет фонаря с улицы пробивается в окно. И пусть он уже не спит, но всё равно чувствует эти пальцы на своей лодыжке. Гарри смотрит на потолок. Старается успокоиться, успокоить дыхание. Считает до десяти — не помогает. Начинает считать до двадцати. Лестница снится ему уже третью ночь подряд. Каждый раз одна и та же. Каждый раз он падает. И каждый раз кто-то тянет его назад. Он смотрит на телефон — шесть, блять, утра. Уже давно солнце в шесть утра не светит, потому что зима всё ближе. На улице темно, но спать Гарри не хочет. Ему даже не под силу закрыть глаза и не подскакивать от любого звука. Гарри встаёт и идёт на кухню. Лилии на столе засохли окончательно — лепестки осыпались, вода в вазе стала мутной, почти пахнет болотом. Гарри смотрит на них, но не выбрасывает. Он кипятит чайник, заваривая последнюю ложку растворимого кофе. Сегодня смена. Он не хочет туда идти, но надо. К его счастью, Том давно не заходил в кофейню. Но шестое чувство подсказывает, что скоро он снова встретится с этими тёмными глазами. Гарри одевается на автомате. Та же футболка, те же потрёпанные джинсы, та же куртка, которая не греет, но другой нет. Он не смотрит в зеркало — незачем, ведь он знает, что увидит бледное лицо, синяки под глазами, обветренные губы. Он не хочет это видеть. Выходя из квартиры, Гарри на секунду замирает у двери, проверяя замок. Потом тянется ещё проверить, но одёргивает себя. «Зачем? — думает он. — Чтобы не впустить того, кто и так уже был здесь?» Он спускается по лестнице. Не той, что из сна, по самой обычной, серой, с облупившейся краской на перилах. Ступеньки не проваливаются под ногами, и никто не тянет его назад. Но ощущение, что он всё равно падает, не отпускает. На улице темно и сыро. Ноябрь в этом году какой-то особенно промозглый. Гарри идёт к остановке мимо таких же уставших людей, спешащих на свою работу, и чувствует себя призраком среди них. Он существует, но не живёт. Кофейня встречает его знакомым запахом жареных зёрен и хлорки. Луна, кажется, снова отмывала всё до блеска. Гарри заходит в подсобку, вешает куртку, надевает фартук. Действия привычные, доведённые до автоматизма. Он мог бы делать их с закрытыми глазами. Тео уже за кассой, греет руки о кружку с чаем. Он кивает Гарри, но ничего не говорит. За последние дни они обменялись едва ли парой фраз — Гарри не тянет разговаривать, а Тео не лезет. Он просто есть рядом, и этого достаточно, даже слишком. — Смену принимай, я в зал. — говорит Гарри. Голос хриплый, будто он не пользовался им несколько дней. — Принял уже, — отвечает Тео, глядя на него как-то слишком внимательно. — Ты бы поел. — Потом. Тео не спорит. Только оставляет на стойке бутерброд и отходит к витрине поправить пирожные. Гарри смотрит на бутерброд. Есть не хочется. Но он берёт его и откусывает маленький кусочек, потому что если не сейчас, то когда? Кусок застревает в горле, сухой и безвкусный, но Гарри заставляет себя проглотить. Посетители идут с привычной скоростью. Капучино, латте, американо, чай и прочее. Гарри работает на автомате, даже не думая, какое движение делать следующим. Мышечная память намного лучше справляется с работой. И вроде бы всё неплохо, но каждый, грёбаный, раз, когда звонит колокольчик, его сердце ухает вниз, а потом возвращается на место, когда он видит, что это не Том. «Это глупо, — Он сам себе это говорит. — Он не появлялся неделю. Может, больше не придёт». Но Гарри не верит в это. Он знает — слишком хорошо знает, как работает его жизнь. Том вернётся. Вопрос только «когда?». К обеду в кофейню заходит Джинни. Она не идёт в подсобку — выходной потому что. Наверное, просто забежала поболтать. Подходя к стойке, она улыбается, но улыбка гаснет, когда она видит лицо Гарри. — Ты выглядишь… — она замолкает, подбирает слово. — Неважно. — Я в порядке. — Ты всегда так говоришь. — Джинни вздыхает. — Гарри, если тебе нужна помощь… — Мне ничего не нужно. — перебивает он, даже не врёт. Но тут же жалеет о том, как резко это прозвучало. Это же Джинни... Джинни, которая была рядом всегда. Джинни, с которой у него были отношения. Да, недолгие, но были. Она просто хочет помочь, а Гарри… Но Джинни не обижается. Она смотрит на него долгим взглядом, потом кивает, будто что-то решая для себя. — Хорошо. Но ты знаешь, где нас найти, если передумаешь. Она уходит спустя пару минут, напоследок поговорив с Тео — у них, вроде, хорошие отношения. Гарри смотрит ей вслед и чувствует, как внутри разрастается чувство вины и пустоты. Он отворачивается к кофемашине, делает очередной заказ — латте с ореховым сиропом. Руки не трясутся. Это хорошо. Это единственное, что он может контролировать. Смена подходит к концу. Гарри моет кофемашину, протирает стойки, снимает фартук. Тео молча забирает у него ключи от кофейни и кивает на прощание. — Увидимся завтра. — говорит Тео. — Ага. Гарри выходит на улицу и уже темно. Снова темно, хотя он почти не замечал, как прошёл день. Он не помнит, о чём думал, не помнит, как обслуживал последних клиентов. Время просто… растворилось. Он идёт домой и думает о том, что завтра будет то же самое. И послезавтра. И через неделю. «Для чего всё это?» — шепчет он в пустоту. Но никто не ответит на этот вопрос, кроме Гарри, а он и сам не в курсе. Гарри заходит в квартиру, щёлкает замком, вешает куртку на спинку стула. На кухне всё так же стоят засохшие лилии. Он смотрит на них, но отводит взгляд. Телефон пищит — сообщение от Гермионы: «Гарри, мы волнуемся. Пожалуйста, ответь». И сотни других сообщений, которые так и висят непрочитанными. Даже что-то от Драко. Но он не отвечает. Не может. Что он скажет? «У меня всё нормально» — очередную ложь, которую никто не примет? Потому что даже Гарри понимает, что всё уже далеко за границей «порядка». Он кидает телефон на диван и идёт в душ. Вода ледяная. Гарри стоит под струёй, смотрит на свои руки, на бледную кожу, на синие вены, которые проступают слишком отчётливо. «Я ещё жив, — думает он. — Почему?» *** Утром следующего дня Гарри просыпается от звонка. Не от будильника, а от телефонного вызова. Он смотрит на экран: «Мистер Браун». — Слушаю. — голос хриплый после сна и Гарри откашливается. — Поттер, зайди сегодня пораньше. Поговорить надо. Сердце пропускает удар. Гарри знает этот тон, но не спрашивает ничего. «А смысл? Всё равно узнаю». Просто говорит «хорошо» и кладёт трубку. Гарри сидит на диване, смотрит на засохшие цветы от Тома и не двигается с места целый час. Он боится потерять счёт времени, но продолжает сидеть, пока ноги не встают будто по инерции — не по его желанию, а потому что надо. Браун ждёт его в подсобке. Стоит, скрестив руки на груди, смотрит не на Гарри, а куда-то в сторону — в пол, в стену, на стопку бумаг, куда угодно, но не на Гарри. Дешёвый одеколон ударяет в нос ещё до того, как Браун открывает рот. — Поттер, я не буду ходить вокруг да около, — говорит он. — Твоя работа в последнее время — дерьмо. Клиенты жалуются, ты путаешь заказы, выглядишь так, будто вот-вот сдохнешь. Я не могу это терпеть. Гарри молчит. Он не спорит. Не из гордости, а потому что Браун прав. — Я увольняю тебя, — продолжает Браун. — Ты хороший работник, когда в форме. Напишешь заявление по собственному желанию — в пятницу выплачу деньги. Мне жаль, — Браун пожимает плечами. — Но бизнес есть бизнес. Ищи другую работу. Гарри выходит из подсобки и кидает взгляд на Тео, который стоит за кассой и смотрит на него. Тео ничего не спрашивает — и так всё понятно. — Прости. — говорит Тео. Единственное, что он может сказать. Гарри кивает и просто уходит. Не прощается. Не смотрит по сторонам. Домой он возвращается без воспоминаний о своём пути. Он садится на диван, смотрит на засохшие лилии и закрывает глаза. «Что теперь?» — думает он. Ответа нет. *** Гарри явно не ожидал на следующий день найти на пороге своей квартиры письмо от квартирного агента. Он вскрывает конверт дрожащими руками: «Задолженность по аренде за три месяца. В случае непогашения в течение десяти дней — расторжение договора». Как же быстро пролетели эти три месяца. Гарри перечитывает цифры и откладывает письмо в сторону. «Надо выбросить цветы». — думает он. И впервые действительно поднимается, чтобы сделать это. Гарри не выходит из дома трое суток. Не отвечает на звонки. Не ест — есть нечего, но идти в магазин нет сил. Он пьёт воду из-под крана и смотрит в стену. На четвёртый день в дверь стучат. — Гарри, открой. — голос Рона. — Мы знаем, что ты потерял работу. Джинни рассказала. Гарри молчит. — Пожалуйста,— это уже Гермиона. — Просто открой дверь. Мы волнуемся. Гарри прислоняется лбом к холодной двери. Сжимает кулаки. — Я жив. — говорит он. Голос еле слышный, срывающийся. — Мы не уйдём, пока не откроешь. — отвечает Рон. И Гарри замирает. Стоит так, не двигаясь, не дыша. А потом медленно поворачивает ключ. Рон и Гермиона входят в квартиру и замирают. Гарри видит, как они оглядывают комнату. Он знает, что за пиздец и бардак творится в его квартире, но сил не хватило ни на что после того, как цветы были выкинуты. — Боже, Гарри. — шепчет Гермиона. Гарри смотрит на них. Хочет сказать «всё нормально», но язык сам сопротивляется такой лжи, не подчиняясь ему. — Мы поможем, — говорит Рон. — Ты не один. — Я не… — Гарри замолкает. Не может закончить, потому что ком в горле мешает говорить. Рон подходит и просто кладёт руку ему на плечо. Не говорит ничего, просто притягивает к себе. А Гермиона идёт на кухню и начинает мыть посуду, которая не мылась, наверное, уже неделю. Гарри смотрит на них и не понимает: почему они здесь? Почему не бросили его? Почему вообще кому-то есть до него дело? «Я не заслужил этого». Но они не уходят, не задают вопросов, не пытаются утешать. Просто есть рядом. И это единственное, что не даёт ему провалиться в темноту окончательно. Рон и Гермиона ушли под утро, пожертвовав своим сном, и Гарри за это стыдно. Перед выходом Гермиона поцеловала его в щёку и, как делала тётя Петунья, когда провожала Дадли в школу, погладила по голове. Рон смотрел на него таким взглядом, что хотелось скрыться, извиниться за своё поведение и не видеть в глазах друга боль. Гарри сидит на диване, смотрит на чистую кухню, на вымытую посуду, на холодильник, который они наполнили чем-то съедобным. «Почему они со мной?» А потом замечает на столе конверт. Тот самый, который пришёл от агента, а рядом с ним — ещё один. Белый, плотный, без марки. Гарри вскрывает его дрожащими пальцами — он не видел его раньше. Потому что ему никто не может слать письма, кроме агента по его квартире. Внутри конверта — короткая записка и чек. «Твоя задолженность погашена. За квартиру можешь не волноваться. Т. М. R.» Гарри смотрит на подпись, и перечитывает. Потом проверяет чек. Заходит в приложение банка и понимает: красного значка, уведомляющего об оплате, больше нет. Он не знает, когда Том успел. Как узнал сумму. Как узнал, кому платить. «Он знает всё, — приходит к неутешительным выводам Гарри. — Он, блять, всё знает». Он сжимает бумагу в кулаке. Хочет разорвать, выбросить, сделать вид, что ничего не было. Но не может. Долга больше нет — пока что. Но появилось что-то другое. То, чему он не знает названия. Гарри смотрит на чистый потолок, слышит, как за окном начинают просыпаться птицы, и понимает: «Он заплатил. Он заплатил за меня. Никто никогда не делал для меня ничего подобного. Даже если это ловушка — мне всё равно. Потому что выхода всё равно нет».